Текст книги "Избранное"

Автор книги: Тауфик аль-Хаким

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 26 страниц)

Итак, каждый вечер, как только наступало время свидания влюбленных, Заннуба подмигивала Мабруку и, удобно устроившись у окна, они принимались наблюдать, Время от времени Заннуба шептала:

– Слышишь, Мабрук?

Мабрук молча кивал и продолжал смотреть, точно находился в кинематографе и не хотел, чтобы его отвлекали от интересного зрелища. Но Заннуба подталкивала его и гневно шептала:

– Ты видишь ее, эту проклятую?

Ярость Заннубы все возрастала, злоба ревнивой женщины так разыгралась, что она решила любым способом смутить безоблачное счастье влюбленных. Она велела Мабруку принести швабру и метлу и, под предлогом уборки, смахнуть на Мустафу грязь. Слуга укоризненно возразил:

– Но кто же по ночам убирает?

– Мы! И всякий кто захочет! – закричала Заннуба.

Но этим она не ограничилась, а стала выбрасывать из окна гостиной мусор, старую бумагу, очистки от фруктов и овощей. Все это как из рога изобилия сыпалось на окно Мустафы. Для своих проделок Заннуба выбирала ночи, когда происходили свидания влюбленных. Если бы кто-нибудь сделал ей замечание, она ответила бы, что выбрасывает мусор в это время, потому что ночью на улице нет прохожих, а утром его подберет метельщик. После обеда она ежедневно напоминала Мабруку: «Не забудь собрать все очистки», – и слуга, подмигивая, отвечал:

– Помню!.. Мы накормим ими уток!

Но все эти маневры, конечно, не мешали Мустафе сидеть у окна. Злило его лишь то, что он не мог их прекратить. Санния решительно запретила ему упоминать об этом хоть одним словом. Она сразу догадалась, что ее хотят вызвать на скандал, и решила молчать и делать вид, что ничего не замечает. Она знала, что Заннуба в склоках непобедима и жаждет любой ценой начать ссору. Зачем же подвергать себя нападкам ее разнузданного языка? Лучше терпеть и хранить молчание.

Да, Санния с самого начала догадалась, что все это проделки Заннубы. Никто другой из ее семьи не способен на такие гадости. Даже обиженный Мухсин, с которым она обошлась так сурово и почти выгнала из дома, не мог бы этого сделать.

Эта мысль напомнила ей о Мухсине и пачке листков, которую мальчик вручил ей перед уходом. Она бросила эти листки в своей комнате и даже не помнила – куда. Вдруг ей захотелось найти их и прочесть.

Санния нашла пачку, развязала ее, и на пол посыпалось множество листков. Она стала читать и всюду находила свое имя, везде Мухсин говорил о ней с любовью и обожанием. В мыслях этого школьника-поэта, в сердце этого полуребенка она была поднята на пьедестал божества. Читая отрывок, в котором Мухсин говорил о своих страданиях, она удивлялась, что могла так грубо с ним обойтись. Санния вспомнила, как Мухсин плакал и как она отошла от него, чтобы предаться мыслям о своей любви, как оскорбительно предложила ему уйти. Неужели все это сделала она? Ведь она же хорошо воспитана… Неужели влюбленная девушка пренебрегает даже простой вежливостью?

Да, она обидела мальчика, это несомненно, и ей хотелось бы загладить то, что случилось, и как-нибудь облегчить его горе. В девушке заговорила совесть, она сознавала, что была не права. Но как это загладить? Она любит и не может уделить ни малейшей частицы своего сердца другому.

Эта мысль успокоила совесть Саннии, и она снова забыла о Мухсине и его стихах. Подойдя к зеркалу и взглянув на маленький будильник, стоявший на полке, над кроватью, она подумала: «Какое счастье! Скоро наступит ночь!»

Взошла полная луна, пробило десять часов. Все спали, в доме царила тишина. Санния накинула халат из розового муслина, наскоро пригладила волосы, подошла к окну и открыла его. Яркий свет ударил ей прямо в лицо, и она испуганно отскочила, но сейчас же улыбнулась, поняв, что это только луна. Успокоившись, она села у окна и вдруг увидела, что юноша смеется. Он все видел и понял причину ее испуга. На нем была голубая пижама с золотыми шнурами, блестевшими при свете луны. Его волнистые каштановые волосы тоже блестели. В эту прекрасную ночь он казался олицетворением красоты, молодости, счастья.

Санния молча улыбалась, любуясь луной, заливавшей своими серебряными лучами улицу Селяме, такую безмятежную в этот час. Девушка тихо смеялась от радости, ее жемчужные зубы сверкали. Словно ослепленная этим ярким светом, она прикрыла рукой глаза. Мустафа смотрел на нее, облокотившись на подоконник; его сердце трепетало от любви. Наконец он сказал с нежным упреком:

– Ты сегодня опоздала на полчаса.

Санния ответила, улыбаясь:

– Это правда.

– Почему же ты опоздала?

Она лукаво взглянула на него и, смеясь, промолвила:

– Почему? Я не хотела прерывать твою беседу с луной.

– С какой луной? Единственная луна, которую я знаю, смотрит из этого окошка. – И он указал на ее окно.

Санния смутилась и снова засмеялась.

– Мустафа! Сегодня очень душно! – быстро проговорила она.

Он ничего не ответил, досадуя, что она перевела разговор на такую банальную тему. Впрочем, и эта фраза девушки, как и все, что она говорила, казалась ему изумительной.

Мустафа окинул взглядом ночной пейзаж. Все было тихо, спокойно, словно природа затаила дыхание, чтобы не нарушить их блаженства. Юноша закинул голову, подставив лицо льющемуся с неба свету, и сказал:

– Начинается весна.

Воздух вздрогнул, пронесся легкий ветерок, играя роскошными волосами Саннии. На ее глаза упал выбившийся из прически локон, и Мустафе страстно захотелось его поцеловать.

Санния заметила пристальный взгляд юноши, вздрогнула и потупилась. Потом она смущенно подняла голову и поправила прическу. Посмотрев на небо, она задумчиво сказала:

– В романах пишут, что весной вместо дождя и снега с неба падают розы.

Не успела она договорить, как на голову Мустафы с неба посыпались очистки овощей и фруктов.

Мустафа поднял голову и закричал:

– Вот и пошел дождь! Только вместо благоухающих роз падают огурцы и капуста.

Санния не выдержала и, отвернувшись, громко рассмеялась. Мустафа хотел выразить свое возмущение обитателям верхней квартиры, но вспомнил о запрете Саннии. Он посмотрел на нее и жестом спросил: «Неужели я и теперь должен молчать?»

Санния приложила палец к губам в знак того, что молчать необходимо. Мустафа пробормотал:

– Твоя воля!

Вдруг ему пришла в голову блестящая идея. Он попросил Саннию немного подождать и на минуту скрылся. Вернувшись к окну, он сел и раскрыл над собой зонтик. Увидев это, Санния снова рассмеялась, но постаралась заглушить смех. В эту минуту Заннуба толкнула отчаянно зевавшего Мабрука, утомленного долгой слежкой, и шепнула, указывая на зонтик Мустафы.

– Посмотри, Мабрук. Погляди-ка! Этот дурень выкинул новый номер!

Мабрук вытаращил глаза на зонтик и сказал:

– Это, без шуток, кажется, зонтик!

– Нет, это не зонтик, – возразила Заннуба. – Ты ошибаешься! Но что же это такое?

Мабрук посмотрел на ярко сиявшую луну и сказал:

– Он боится получить солнечный удар.

Заннуба громким шепотом произнесла:

– Ну и сказал! Ведь это луна!

– Все равно. Скажу без шуток, лунный удар даже опаснее солнечного.

Заннуба взяла большую кожуру колоквинта и спросила хриплым от злобы голосом:

– Значит, он ждет удара, Мабрук?

Мабрук повернулся к ней и, увидев у нее в руках кожуру, понял ее намерение.

– О хранитель! – испуганно воскликнул он.

Заннуба прицелилась.

– Какого удара он ждет, Мабрук? От чего? – приставала она.

И Мабрук угодливо ответил:

– От колоквинта!

Заннуба довольно засмеялась. Ответ Мабрука ей понравился.

– Правильно, шут ты этакий! – одобрительно сказала она.

И, бросив кожуру на зонтик Мустафы, прошептала:

– Вот первый удар. Раз!

Потом опустила руку в стоявший около нее мусорный ящик и подмигнула слуге.

– Смотри, Мабрук, не спи, ящик еще полон!

– Успокойся, – удерживал ее Мабрук, – не волнуйся так, иди спать. Разве тебе не пора отдохнуть, говоря без шуток?

Заннуба с сомнением посмотрела на Него.

– Может, и правда положиться на тебя и Аллаха и пойти спать?

– Да, да, – быстро ответил Мабрук. – Будь спокойна! Клянусь твоей честью, я не уйду отсюда, пока не опорожню весь ящик им на голову.

Заннуба, тоже уставшая от продолжительного бдения у окна, направилась к двери, но на пороге обернулась и сказала:

– Ты, наверно, сразу опрокинешь весь ящик и уйдешь. Бросай понемногу, кожуру за кожурой, как я тебя учила. Слышишь?

– Хорошо, слушаюсь! Кожуру за кожурой! Иди ты ради Аллаха, прошу тебя!

Заннуба все еще колебалась, не доверяя Мабруку. Она стояла у двери, спрашивая себя, кто поручится, что мстительный план будет выполнен как следует. Ей хотелось, чтобы этот моросящий капустный дождь помешал влюбленным договориться.

Она вернулась к Мабруку, желая еще раз его проинструктировать, но выведенный из терпения слуга прошипел:

– Экое дело! Ручаюсь тебе, без шуток, что я их сегодня разгоню. Клянусь твоей жизнью, они сегодня последний раз здесь сидят. Иди себе, спи!

Решительный тон Мабрука успокоил Заннубу.

– Последний раз? – обрадованно повторила она. – Посмотрю я, какой ты ловкач! Клянусь пророком, ты получишь за это награду.

И она не спеша пошла к двери. Мабрук смотрел ей вслед, словно подгоняя ее, и приговаривал:

– Так, так! Иди, иди, поторопись.

Наконец Заннуба вышла из комнаты, и Мабрук с облегчением вздохнул.

– Пропади ты, если того захочет Аллах! О господи! И не грех ей все это делать? – пробормотал он.

Осторожно высунувшись из окна, Мабрук посмотрел на влюбленных. Они были так хороши! В нем шевельнулось чувство, возникающее у человека при виде пары красивых, воркующих голубей. Может быть, это было чувство красоты… и гармонии.

Именно это чувство, появившееся у Мабрука при взгляде на прекрасную парочку, озаренную лунным светом, вызвало у него восклицание:

– Вот красавцы, клянусь жизнью пророка! Аллах да благословит их любовь!

Потом он взял мусорный ящик и вынес его из комнаты. Дойдя до уборной, окно которой выходило в маленький переулок позади дома, он выбросил в него очистки и спокойно улегся на свое ложе, как всегда постланное на обеденном столе.

«Этот красавчик ослеп бы, попадись ему на глаза лошадиная морда Заннубы. Даже мне, бедняку, она противна», – думал он, засыпая.

Дождь, лившийся на Мустафу, прекратился. Но он все еще держал над головой раскрытый зонтик. Откуда мог он знать, что опасность миновала? Санния заметила, что он раздражен, и сказала серьезным тоном, который встревожил и рассердил его:

– Лучше всего тебе уехать из этого дома.

Мустафа лишь посмотрел на нее укоризненно, грустно и гневно.

Притворившись, что ничего не заметила, девушка лукаво продолжала:

– Если только тебя не удерживает то, что квартира дешевая.

Мустафа возмутился и сердито повторил:

– Дешевая квартира?

– Ну не сердись, – спокойно сказала Санния. – Забудем о плате за квартиру. Отсюда близко до твоей службы?

Мустафа молча опустил голову. Потом он поднял глаза и сказал:

– Наоборот.

Санния притворилась удивленной.

– Далеко?

– Очень, очень далеко! – быстро ответил Мустафа.

– Почему же ты поселился так далеко от службы? – спросила Санния.

– Ты хочешь, чтобы я жил в Махаллат аль-Кубра. Это невозможно!

– В Махаллат аль-Кубра?

– Да, на фабрике. На большой фабрике!

– Ты служишь на большой фабрике, а живешь здесь? В чем же состоит твоя работа?

– Моя работа… Моя работа…

– Ты стыдишься сказать… Напрасно!

– Моему отцу принадлежала большая мануфактурная фабрика в Махаллат аль-Кубра.

– А ты…

– Я?..

– А ты бездельничаешь и просиживаешь целые дни в кофейне Шхаты?

Она сказала это насмешливо и сурово, прикрыв рот широким рукавом, чтобы скрыть улыбку. Мустафа смущенно молчал и смотрел в ее черные глаза, сверкавшие из-за рукава. В первую минуту ему показалось, что Санния над ним издевается. Он вспыхнул и стал рассказывать о своей жизни. Он сказал девушке, что намерен продать фабрику коммерсанту Казули и получить должность в каком-нибудь правительственном учреждении, чтобы остаться в Каире. Он до сих пор не просил ее руки только потому, что еще не осуществил этого плана. Когда он получит должность и окончательно переселится в Каир, он первым делом начнет искать подходящую для нее квартиру в другом районе и пошлет жену своего дяди, торговца хлопком, к ее матери.

Санния молча выслушала его длинный рассказ, большая часть которого была ей известна. Наблюдательная девушка многое угадала сама, но хотела все услышать от самого Мустафы и для этого завела разговор на эту тему.

Когда Мустафа умолк, опустив голову, Санния закрыла лицо руками и засмеялась от счастья. Потом она подняла глаза и сурово сказала:

– Сейчас я про тебя узнала только то, что ты наследник большого состояния и такой же богатый шалопай, как те, о которых мы читаем в романах.

Мустафа растерянно посмотрел на нее. Санния встала и с гневной иронией воскликнула:

– Ты, бек, еще только ищешь должность, а уже собираешься просить моей руки.

Мустафа вздрогнул и посмотрел на омрачившееся лицо девушки. На ее губах блуждала презрительная усмешка. Ему показалось, что в одну минуту с ней произошла какая-то непонятная, страшная перемена. Он хотел что-то сказать, объяснить, попросить снисхождения, но Санния не дала ему промолвить ни слова.

– Я думала, ты лучше! – сказала она.

И быстро захлопнула окно.

В глазах у Мустафы потемнело.

Глава двадцать четвертая

Снова наступил вечер, и Мустафа, как всегда, сел у окна, ожидая появления Саннии. Он был в страшной тревоге. Если девушка говорила вчера серьезно, он ее никогда больше не увидит. Часы шли за часами, а Мустафа все сидел, устремив молящие глаза на закрытые ставни. Ночь приближалась, его отчаяние все усиливалось, и он горячо молил Аллаха позволить ему хоть на минуту увидеть Саннию. Разлука с ней невыносима. После того, что произошло вчера, ее отсутствие в этот вечер угрожает всей его жизни.

Пусть она покажется хоть на минуту, чтобы он успокоился, пусть не придет в другой раз, если так надо. Сегодня он готов купить миг свидания с нею любой ценой.

Но мольбы его были напрасны. Никто не внял им, даже безмолвная ночь не откликнулась на них. Наступило утро, а Мустафа все ждал и надеялся.

Так прошли три ночи. Они показались Мустафе вечностью, он чувствовал себя низвергнутым в ад. Да, он изгнан из рая, и даже не на землю, а прямо в геенну огненную. Кто спасет его? От какого запретного плода вкусил он? За что изгнала его Санния из рая и лишила блаженства, которым он жил, лишила света, исходящего из ее окна?

Мустафа мысленно повторял последние слова Саннии, стараясь понять причину ее гнева. С того момента, как она захлопнула окно, он думал лишь об одном, о своем страшном одиночестве.

Может быть, Санния презирает его за то, что он бездельничает, получив наследство? Но ведь он же сказал ей, что ищет должность. А быть может, ее презрение вызвано тем, что он забросил свою фабрику и переехал в Каир? Он вспомнил слова Саннии: «А ты бездельничаешь и просиживаешь целые дни в кофейне Шхаты». Он не вполне понимал, что она хотела этим сказать, но смутное чувство подсказывало ему, что он на самом деле просто богатый шалопай и заслуживает ее презрения. Ведь к нему перешло огромное предприятие, основанное его отцом, и, конечно, он должен был продолжать его дело. Но, видимо, он поистине только богатый бездельник, ленивый и слабовольный. Мустафа вдруг почувствовал презрение к себе, и в нем пробудилась решимость. Глаза его засверкали, с них словно спала густая пелена, он все понял и сказал себе: «Ну и дурень же я! На службе я буду получать не больше десяти гиней в месяц, а фабрика, если ею как следует заняться, даст по крайней мере сто гиней ежемесячного дохода».

Он вспомнил слова Саннии: «Ты, бек, еще только ищешь должность, а уже собираешься просить моей руки».

Не презирает ли она его за то, что он гонится за незначительной должностью, когда перед ним более достойное дело? Да, теперь он все понял! Конечно, она права, обвиняя его в недостатке решимости и энергии!

«Я думала, ты лучше!..» Это были ее последние слова.

Мустафа решительно поднялся и крикнул слуге, чтобы тот приготовил чемодан.

В голове его роились мысли, проекты, планы, он чувствовал огромный прилив сил.

Вдруг у него мелькнула новая мысль. А может быть, Санния только притворялась рассерженной, чтобы расшевелить его и пробудить в нем энергию? Как знать? Ведь она так умна!

Мустафа страстно желал увидеть Саннию. Нет, он не может уехать, не сообщив ей о своих планах. Он готов совершить ради нее неслыханные подвиги, но должен знать, что она думает об их браке. Ведь теперь ей все известно о его прошлом и настоящем. Он согласен жить не только в Махаллат аль-Кубра, но даже в отдаленнейших уголках ас-Саида^[60], если только она будет с ним.

Но как ее увидать? Вдруг Мустафа подумал, что ее окно не может оставаться запертым круглые сутки. Вероятно, она открывает его ранним утром, когда встает с постели, чтобы впустить в комнату свежий воздух и свет. Почему бы ему не подстеречь ее утром?

«Нет, – решил он. – Ведь ночью душно, не может быть, чтобы Санния всю ночь не раскрывала окна. Я совсем не лягу спать и всю ночь просижу у окна, наблюдая за ее окошком. Сейчас у меня хватит смелости даже на большее».

Наступил вечер, пришел час свидания. Мустафа подошел к окну. Он завернулся в толстое одеяло, обмотал шею большим шарфом и захватил зонтик, с которым не расставался после посыпавшегося на него града из очисток. Придвинув к окну большое кресло, он сел, поджав ноги, раскрыл зонтик и стал ждать.

Мустафа не знал, что мог ничего больше не опасаться со стороны Заннубы. Та сразу заметила отсутствие Саннии и возликовала при мысли о горе Мустафы. Заннуба приписала размолвку влюбленных ловкости Мабрука, и с тех пор слуга возвысился в ее глазах. Разве он не сказал ей: «Клянусь твоей жизнью, они сидят здесь в последний раз».

И Мабрук сдержал свое обещание. Это действительно была последняя ночь, проведенная влюбленными вместе. Удивленная Заннуба приставала к Мабруку, желая узнать, как он добился такого блестящего результата.

– Заклинаю тебя жизнью твоего отца, скажи мне одно – как ты это сделал?

Но Мабрук был еще больше поражен и озадачен.

– Что сделал? Кто?.. Я?

Он старался скрыть свое удивление и растерянно думал: «Что мне ей сказать? Ведь, без шуток, я выбросил все, что было в мусорном ящике, в окно уборной?»

Ему вспомнилось, как он пожалел влюбленных, и такой печальный конец очень удивил его. Он грустил, словно горе коснулось его самого, и, глядя на Заннубу, мысленно повторял: «Все это случилось из-за твоего дурного глаза! Ты им позавидовала, грех тебе!»

Но Заннуба не давала ему покоя.

– Что ты сделал, Мабрук, когда я ушла? Скажи мне, дай покой моему сердцу! – приставала она.

Мабрук помолчал, придумывая, что бы ей сказать. Наконец он спросил:

– Сказать тебе правду или приврать?

– Нет, чистую правду.

– Правду?.. Тогда слушай. Я брал кожуру колоквинта или капусты и читал над нею, без шуток, стихи из суры «Я-Син»^[61], а потом бросал ее в них.

Заннуба улыбнулась и в восторге воскликнула:

– Аллах да не погубит твоих глаз и твоей силы, Мабрук! Клянусь своей головой, ты умник! Я тобою довольна!

В это время Санния сидела около матери, притворяясь веселой и беззаботной. Но ей не терпелось серьезно поговорить с ней. Взяв мать за руку, она спросила:

– Ты меня любишь, мама?

Старая госпожа улыбнулась.

– Кто же не любит своего ребенка?

– И поэтому, мама, – лукаво продолжала Санния, – когда ко мне сватались в прошлом году, ты сказала: «У нас нет дочерей, которых мы отпускаем в чужие края»?

– Конечно, доченька. У меня ведь никого нет, кроме тебя. Я хочу радоваться на тебя и всегда тебя видеть.

– Понимаю, мама, – сказала Санния. – Ты и теперь так думаешь?

Мать промолчала.

– А ты ездила с папой в Судан? – вдруг спросила девушка.

– Твой отец, доченька, уехал туда раньше, чем он на мне женился.

– А если бы он отправился туда после женитьбы? – не отставала Санния. – Поехала бы ты с ним?

– Конечно, – ответила мать. – Жена повсюду должна следовать за мужем. Куда он, туда и она.

– А твоя мать согласилась бы отпустить тебя? – лукаво продолжала Санния.

– Моя мать? Она умерла, когда я была совсем маленькой.

– А если бы она была жива?

– Помилуй ее Аллах! Она была умная женщина.

– Как и ты, не правда ли? – подхватила Санния.

Девушка помолчала, потом осторожно дала понять матери, что она не права, если продолжает считать жизнь дочери в Каире непременным условием ее брака. Ведь она хочет этого не ради дочери, а из себялюбия. Мать не должна быть так эгоистична, когда дело идет о будущем дочери, о ее счастье. Ведь жена обязана повсюду следовать за мужем, куда бы он ни отправился, и жить с ним там, где должен жить он. Она сама только что это говорила.

Санния не была девушкой со старомодными взглядами. Она мечтала участвовать во всех делах мужа, вдохновлять его и помогать ему. Узнав, что Мустафа унаследовал от отца земли и поместья, она, не колеблясь, решила уехать с ним и жить там, куда его призывают дела и обязанности.

Открыв на следующее утро ставни, Санния увидела странное зрелище. У окна Мустафы сидел кто-то, похожий на кочан капусты. Человек был закутан в большое одеяло, его повязанная платком голова сползла с подушки, лежавшей на спинке кресла. Раскрытый зонтик упал и наполовину прикрыл его лицо. Кочан капусты громко храпел.

Это был Мустафа. Санния от души расхохоталась. По-видимому, он провел так всю ночь. Бедняжка! Он всю ночь не спал, ожидая ее, но, когда наступило утро, усталость сомкнула его веки, и он против воли уснул.

Разбудить его или нет? Любовь к проказам взяла верх, и, оставив окно открытым, девушка притаилась за занавеской, чтобы посмотреть, что будет дальше.

Сноп солнечных лучей ударил Мустафе в лицо. Он открыл глаза и сейчас же вспомнил, что сидит здесь, чтобы дождаться момента, когда распахнется окно Саннии. Бросив на него быстрый, как молния, взгляд, он увидел, что оно открыто, но около него никого нет. Тогда Мустафа принялся бить себя по голове. В отчаянии и гневе он вцепился в свои волосы, восклицая: «Она была здесь, она открыла окно и ушла, а я спал, как осел!»

Санния услышала это и тихонько засмеялась. Она хотела показаться ему, но увидела, что он забрал все свои пожитки и уже отошел от окна. Тогда она принялась наблюдать из своего укрытия.

Мустафа был в отчаянии. Проклятый сон одолел его, хотя он решил бодрствовать всю ночь. Как мог он не слышать скрипа ставен? Видно, крепче всего спится на заре перед самым рассветом. Но что же теперь делать?

Вечером Мустафа принес, к окну те же вещи, что и в прошлую ночь: одеяло, подушки и зонтик. Помимо этого, он захватил еще будильник, чтобы не пропустить появления девушки, если его опять одолеет сон. Он снова сел в большое кресло, поджав ноги, закутался, как вчера, раскрыл над собой зонтик и, поставив будильник на подоконник, поклялся, что теперь уже не пропустит драгоценной минуты.

Санния наблюдала все это из окна. Ее особенно рассмешил будильник, стоявший на подоконнике. Ей хотелось бы дождаться утра, чтобы послушать, как он зазвонит и что скажут прохожие, когда, услышав звон, поднимут голову и увидят у окна этого спящего под зонтиком эфенди, у которого такой смешной вид.

Но девушка вспомнила, что Мустафа уже просидел у окна прошлую ночь и, наверное, озяб на рассвете. Она не хотела, чтобы он провел так еще одну ночь, только для того, чтобы она могла полюбоваться забавным зрелищем.

Когда приблизилась полночь, Санния открыла окно, нарочно гремя ставнями, и Мустафа вскочил, точно задремавший на посту часовой, мимо которого проходит офицер. Едва он увидел в окне девушку и понял, что это Санния, а не призрак, все его отчаяние рассеялось, как дым, лицо засветилось радостью и надеждой. Он рванулся к ней, но, к счастью, его удержала оконная решетка.

Санния ничем не выдала своих чувств.

– Ты все еще не уехал на фабрику? – серьезно спросила она.

Мустафа удивленно переспросил:

– На фабрику?

– Ну да, именно на фабрику.

– Спроси меня, отходил ли я от окна с той самой ночи? – горестно сказал Мустафа.

Скрыв улыбку, Санния угрожающе спросила:

– Значит, ты хочешь, чтобы я опять закрыла окно?

– Нет! О нет! – взмолился он. – Тогда мне пришлось бы провести следующую ночь в больнице.

– Разве не лучше тебе ночевать поблизости от фабрики? – сказала Санния, несколько смягчившись. – Ты не интересуешься своими делами, Мустафа.

Эти слова заставили сердце Мустафы сильно забиться. Помолчав, он устремил на девушку полный нежности взгляд и с мольбой произнес:

– Санния! – Он снова помолчал и вдруг решительно заявил: – Завтра я еду на фабрику!

– Правда? – радостно воскликнула она.

– Но с одним условием… С первым же поездом я пришлю сюда жену моего дяди.

Санния вспыхнула и потупилась.

Глава двадцать пятая

Предположения француза-археолога оправдались: «Им недостает человека из их же народа, в котором воплотились бы все их чувства и чаяния, который стал бы символом их цели. Не удивляйтесь же, если этот народ, столь спаянный и единый, снова совершит чудо, подобное пирамидам».

Может быть, этот археолог, живущий прошлым, видит будущее Египта лучше, чем кто-либо другой?

В марте, в начале весны, в пору созидания и воскресения, деревья, как всегда, зазеленели новыми побегами, их цвет, зачав, снова принес плоды.

Так и Египет – он зачал и носил в себе великий плод. Египет, спавший много веков, в один день поднялся во весь свой могучий рост. Он ждал, как говорил француз-археолог, чтобы воскрес его сын и божество, символ его тайных страданий и надежд. И это божество ожило и появилось из среды феллахов.

Утром этого знаменательного дня Мухсин, как всегда, был в своем классе. Вдруг он увидел в окно мальчика, который прибежал на школьный двор, запыхавшись от быстрого бега. Всем, кто ему встречался, он взволнованно что-то говорил, и люди менялись в лице. Наконец новость дошла до Мухсина, и не успел он вникнуть в ее смысл, как его окружил весь класс. Мальчики перешептывались, расспрашивали друг друга, спорили. Прозвенел звонок, но никто не обратил на него внимания. Это была удивительная минута! Все ученики собрались вместе, на их лицах было одинаковое выражение, никто не думал о занятиях. Казалось, наступал день воскресения мертвых.

Все говорили о человеке, о котором Мухсин никогда раньше не слыхал. Но он сразу заразился общим энтузиазмом и уже готов был отдать за него жизнь.

– Идем, выходите из школы! Присоединимся к другим учащимся! Сейчас не до уроков! – крикнул он.

По-видимому, то же самое чувствовали его товарищи. Все поспешили к воротам и спустя несколько минут уже шествовали по улицам. Мухсин решил направить процессию к инженерному училищу, надеясь встретиться с Абдой, ведь училище находилось поблизости. Не успели они пройти несколько шагов, как увидели приближавшуюся к ним группу студентов. Во главе их Мухсин сразу узнал своего дядю Абду. Он что-то кричал, размахивая руками. Лицо его было красно, брови нахмурены.

Обе процессии соединились и двинулись дальше. Мухсин подошел к Абде и взял его под руку. Стараясь перекричать шум, Абда спросил:

– Как это вам пришло в голову выйти?

– Так же, как и вам, – просто ответил Мухсин.

Вероятно, этот вопрос и такой ответ много раз раздавались в этот день среди студентов, школьников, повсюду. Каждая процессия, каждая группа считала, что она поднялась первая, что она первой испытала это новое пламенное чувство. Никто тогда не сознавал, что оно возникло во всех сердцах в одну и ту же минуту, ибо все они были сынами Египта и сердца их едины.

Солнце зашло, наступил вечер, но весь Египет был объят пламенем гнева. Двадцать четыре миллиона людей думали лишь о том, что человек, выражающий их чувства и восставший, чтобы защитить их право на свободу и жизнь, схвачен, заключен в тюрьму и сослан на остров далеко в море.

Так и Озирис, сошедший на землю, чтобы осчастливить Египет, дать ему жизнь и свет, был схвачен, изрублен на куски и брошен в морскую пучину.

В Каире все перевернулось вверх дном. Лавки и кофейни закрылись, движение транспорта было нарушено, улицы полны демонстрантов. Волнения, вспыхнувшие на окраинах, перекинулись в другие города и деревни. В выражении недовольства и протеста феллахи упорнее горожан. Они нарушили железнодорожное сообщение, чтобы помешать прибытию поездов с войсками, и сожгли полицейские участки.

Вернувшись домой, Мухсин увидел «председателя» Ханфи, который, растирая уставшие, натруженные ноги, рассказывал Заннубе о том, что произошло. Он тоже весь день принимал участие в демонстрациях. Скоро вернулся и Селим, присоединившийся к другой колонне демонстрантов. Все принялись говорить о том, что они видели и слышали, передавая разные слухи, всегда многочисленные в подобных случаях. Явился Мабрук и рассказал, что и он участвовал в большой демонстрации на площади Ситти Зейнаб. Он был там со своими товарищами: мясником, его приказчиком, булочником и торговцем апельсинами. Они повалили газовые фонари, сломали решетки вокруг деревьев и вооружились кольями, толстыми палками, дубинами и ножами. Мабрук сказал, что там рыли окопы, строили баррикады, и он вместе с другими выкопал яму глубиной в два и шириной в три метра.

Разговор шел только о восстании. Вероятно, в этот день так было повсюду. Пришел Абда и потребовал, чтобы скорей подавали ужин, так как вечером он идет в район аль-Азхара. В мечети назначено большое собрание, на котором ораторы будут говорить о положении в стране. Все, кроме уставшего Ханфи, которому хотелось лечь спать, решили пойти с ним.

Но к вечеру положение осложнилось. Аль-Азхар был окружен войсками, демонстранты строили баррикады и укреплялись. Аль-Азхар и квартал Тулун стали ареной кровопролитных боев. Рассказывали, что многие демонстранты с отчаянной отвагой бросались на вооруженных солдат. Какой-то суданец подкрался к направленному на его колонну пулемету, повернул его и принялся стрелять по врагам. Абда и его братья тоже не отступили перед опасностью. Они ухитрились прорваться сквозь кольцо солдат и проникли в мечеть на собрание.

Тот, кто видел тогда Каир, его улицы и площади, был свидетелем необычайного зрелища: над головами демонстрантов реяли египетские знамена с изображением полумесяца, переплетающегося с крестом. Народ в одно мгновение пришел к сознанию, что полумесяц и крест – это две руки единого тела, у которого одно сердце – Египет.

Волнения в стране продолжались. Как ни странно, Абда, Селим и Мухсин с головой окунулись в революцию. Заннуба видела увлечение своих братьев, и ей казалось, что она разгадала их тайну. Эти трое еще недавно безмолвствовали, снедаемые печалью и тоской, словно разорившиеся банкиры. Они были в плену у своих чувств и не видели спасения. Но как только разразилась революция, они вырвались из этого плена и закружились в водовороте новых волнующих событий. Не осталось и следа от их угрюмой подавленности. Они полны увлечения, воодушевления, жажды борьбы…