Текст книги "Избранное"

Автор книги: Тауфик аль-Хаким

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 26 страниц)

С минуту он молча стоял на месте, поглядывая через очки на изумленный «народ». Потом подошел к Абде и сказал, протягивая на ладони сорок пять больших пиастров.

– Я разменял гинею, которую ты дал мне вчера. Вот остаток. Возьмите ваши деньги. Я отказываюсь вести хозяйство. Денег до конца месяца, конечно, не хватит, но у вас есть владыка, имя которого – Великодушный.

Абда изумленно открыл рот, но не произнес ни слова. Он долго смотрел на слугу, потом обернулся к братьям и снова поглядел на Мабрука. Наконец он проговорил, рассматривая сдачу с гинеи:

– Что это ты такое болтаешь?

Один только Мухсин догадывался, в чем дело, и наслаждался этой сценой. Он взглянул на очки Мабрука и, улыбаясь, шепнул ему:

– Вот теперь ты настоящий староста в очках.

Все еще не опомнившись от удивления, Абда то разглядывал сдачу, то смотрел на Мабрука. Наконец Селим хлопнул его по плечу, заставив очнуться, и насмешливо произнес:

– Господин-то оказался не лучше госпожи! Полюбуйся на свое новое «правительство» и на наш блестящий бюджет.

Пожав плечами, Мабрук беззаботно заявил:

– Мой отец не был «правительством», моя мать не была «правительством», и я вам не говорил: назначьте меня «правительством». Вот ваши деньги. Освободите меня, ради Умм-Хашим, от такой ответственности.

Глава двенадцатая

Разочарованный Абда все еще озадаченно смотрел на Мабрука и наконец воскликнул:

– Это моя вина! Я ошибся. Я думал, что он человек! Видно, правильно говорят, что слуга так и останется слугой.

Но Мабрук не обратил на эту тираду никакого внимания. Он отошел в сторону и занялся протиранием своих очков, пользуясь для этого, как Ханфи-эфенди, прозрачной папиросной бумагой.

Не глядя на него, Абда продолжал:

– Да, права и народная поговорка: «Даже пальцы на руке друг на друга не похожи». Я не должен был этого забывать. Будь ум и нрав у всех одинаковый, жизнь была бы совсем другой.

Он хотел развить свою мысль, но Селим снова ударил его по плечу и сказал, указывая на Мабрука, всецело занятого очками:

– Не морочь себе голову философией! Наш приятель сейчас пребывает в другом мире. А что было, то прошло.

Абда повернулся к Мабруку и, увидев, чем занимается слуга, опять пришел в ярость.

– А этот осел сидит себе и полирует свои дурацкие очки! – крикнул он. – Пошел вон! Убирайся с моих глаз, не то сегодняшний день станет для тебя черным, как деготь.

Мабрук поднялся и спокойно сказал, направляясь к двери:

– Да, без шуток, ты прав. Ведь сегодня пятница, в этом дне есть несчастный час.

– Говорят тебе, пошел вон! Уходи! – закричал Абда. – Я не желаю тебя видеть!

Мабрук надел очки и посмотрел на него.

– Хорошо, – сказал он. – Но, с твоего позволения, зачем так сердиться и портить себе кровь? Перестань гневаться – и кончится ссора.

И он вышел, провожаемый яростными взглядами Абды.

Наступило молчание, которое нарушил Селим.

– Что же теперь делать? – спросил он.

Но Абда не ответил, погруженный в размышления. О думал о том, как выпутаться из затруднения. Опыт оказался неудачным, и он не сомневался, что Заннуба злорадствует и издевается над ним, чувствуя себя победительницей. По-видимому, придется снова обратиться к ней, но что лучше: ее ад или рай этого проклятого Мабрука? Как вернуться к Заннубе, не покрыв себя позором? Как, не унижаясь, признать свое поражение и просить сестру уладить дело с их пропитанием до конца месяца?

Но Аллах, по-видимому, не хотел сокрушать гордыню Абды: ведь Аллах часто нарочно создает положения, помогающие его созданиям.

В дверях с озабоченным видом появилась Заннуба. По-видимому, она собиралась сообщить нечто важное, но не решалась.

Абда поднял голову и посмотрел на сестру. Он не произнес ни слова, но во взгляде его не было гнева.

Заннуба проговорила скороговоркой:

– У соседей испортилось электричество.

Абда недоумевающе смотрел на нее, словно спрашивая, какое им до этого дело. Заннуба торопливо рассказала, что соседи, семья доктора Хильми, боятся оказаться вечером без света и хотят позвать электромонтера, чтобы починить проводку. Но сегодня пятница, и они опасаются, что ни один монтер не согласится прийти. Она, Заннуба, сказала им, что Абда уже почти инженер и может зайти к ним, чтобы исправить повреждение. Он сделает это так хорошо, что не нужно будет звать монтера и хлопотать из-за подобного пустяка.

Абда так быстро вскочил, словно его ударило током. Он не спускал глаз с Заннубы. Было совершенно ясно, что он в одно мгновение простил ей все грехи.

– Пойдем сейчас же? Немедленно?

– Сейчас или после обеда, – все равно.

Абда торопливо прошелся по комнате, заглядывая во все углы.

– Где молоток? Где клещи? Где гвозди? Где…

Новость, которую принесла Заннуба, не особенно обрадовала Селима. Он следил за взволнованным Абдой, с которым произошла такая разительная перемена, и усиленно покручивал усы, стараясь казаться спокойным. В его взгляде были ирония и зависть. Видя, что Абда торопливо разыскивает инструменты, он насмешливо сказал:

– Не спеши! Не спеши! Поспешность – от дьявола.

Абда искоса взглянул на него.

– Будь добр, осчастливь нас своим молчанием, – проговорил он.

– Ты явишься к ним как раз во время обеда, – раздраженно продолжал Селим.

Абда ничего не ответил. Но Ханфи-эфенди сказал, одной рукой протирая глаза, а другой надевая очки:

– Кстати, насчет обеда? Как вы разрешите вопрос о нашем собственном обеде?

Абда не обратил на него никакого внимания.

– А почему у них потух свет? – спросил он Заннубу.

– Фатина, служанка, убирала в зале и ударила щеткой по проводу на стене. Он оборвался и упал.

Немного подумав, Абда решил, что ему лучше отправиться к соседям после обеда. Ведь надо еще приготовиться. Под этим он подразумевал не столько ремонт проводки, сколько свой собственный туалет.

Теперь ему, разумеется, было уж не так трудно показать Заннубе лежавшие на столе сорок пять пиастров и, не унижаясь, намекнуть, чтобы она как-нибудь обошлась этой суммой до конца месяца. Он изложил все это кратко и сурово, чтобы не дать ей возможности попрекнуть его за прошлое и почувствовать, что братья позорно капитулировали.

Увидав эту ничтожную сумму, Заннуба удивленно и укоризненно воскликнула:

– О, горе! И это все, что осталось от гинеи?

– Не о чем много разговаривать, – скрывая раздражение, сказал Абда. – Выкрутись как-нибудь с этими деньгами и избавь нас от забот.

Заннуба молча взяла со стола мелочь и унесла ее в свою комнату. Она решила, что нет смысла препираться, хватит с нее и молчаливого торжества: ее братья просчитались и сами вернулись к ней.

Время подошло к трем часам пополудни, и все заметили, что Абда проявляет необычную для него подвижность. Намылив подбородок, он с полотенцем вокруг шеи и бритвой в руках метался по комнатам, умоляя всех почистить его пиджак и бензином вывести с него пятна. Услышав его мольбы, Мабрук крикнул:

– Будь у нас бензин, нашлась бы и еда!

Абда выбранил его и сердито потребовал, чтобы он помог ему одеться, ведь уже пора идти.

Все смотрели на Абду, не одобряя его чрезмерных забот о своей внешности. Селим молчал, испытывая какую-то смутную досаду. Покручивая усы, он украдкой поглядывал на брата, который, стоя перед зеркалом, пудрился Заннубиной пудрой. По его просьбе она принесла ее из своей комнаты.

Наконец Селим не выдержал. Он посмотрел на Ханфи, который добродушно следил за каждым движением Абды через толстые стекла очков. Подмигнув «председателю», Селим указал на Абду и сказал, принужденно смеясь:

– Можно подумать, что он собирается на свидание.

Ханфи сделал вид, что не слышит, и продолжал смотреть на Абду. Кончив наряжаться, тот тщательно, не торопясь, надел феску и закинул кисточку за правое ухо. Затем он приказал Мабруку поскорее завернуть молоток и клещи в газету. Полушутя, полусерьезно «почетный председатель» ласково осведомился:

– Не нужен ли тебе подмастерье?

– Нет, – отрывисто бросил Абда.

– Чтобы нести инструменты, хозяин? – не отставал Ханфи.

– Нет!

Это второе «нет» прозвучало очень резко и сухо. Ханфи обернулся к Селиму и сказал:

– Все ясно! Он обойдется и без нас!

Войдя в квартиру доктора Хильми, Абда увидел Заннубу, ждавшую его у входа в зал, чтобы провести к месту повреждения. Ступив в комнату, он стал озираться по сторонам, не обращая внимания на сестру, которая показывала ему, где нужно починить проводку. Все двери, выходившие из зала, были заперты, кроме одной, прикрытой лишь наполовину. Эта дверь вела в гостиную, но как Абда ни старался, он никого там не увидел. Наконец он громко, на весь зал, спросил:

– Где лестница? Не найдется ли здесь лестницы?

Его голос звучал властно и повелительно.

Заннуба подошла к полузакрытой двери и крикнула:

– Фатина! Фатина!

Не ожидая появления служанки, она быстро прошла в гостиную. Оставшись один, Абда принялся рассматривать висевшие на стене головы газелей и чучело крокодила над входной дверью. Вдруг его сердце радостно встрепенулось: он услышал звуки рояля.

Абда прислушивался, блаженно улыбаясь, пока появление служанки с лестницей не нарушило очарования.

Взяв лестницу, он приставил ее к стене и полез по перекладинам, спрашивая себя, почему Санния именно сейчас стала играть на рояле? Уж не потому ли, что он здесь? Или это случайность? А может быть, она всегда играет в это время?

И Абда стал придумывать всевозможные аргументы, чтобы опровергнуть последние предположения и обосновать первое. Да, когда она узнала, что он находится в квартире… Все указывает на это!

Вошла Заннуба, чтобы спросить, не нужно ли ему еще чего-нибудь, и посмотреть, как идет работа. В эту минуту рояль умолк, и насторожившийся Абда услышал за полуоткрытой дверью шелест платья и нежный, тихий шепот:

– Тетя!.. А, тетя…

Заннуба направилась к двери, но не успела до нее дойти, как тот же голос ясно и отчетливо произнес:

– Что принести Абде-беку – кофе или шербету?

Заннуба остановилась и обернулась к Абде.

– Санния-ханум спрашивает, что ты будешь пить, кофе или шербет?

Абда прекрасно расслышал слова Саннии, и Заннубе незачем было их повторять. Возможно, она это сделала, чтобы подольститься к нему.

Услыхав, что Заннуба назвала Абде ее имя, Санния тихонько засмеялась и с деланным смущением проговорила:

– Тетя… Как тебе не стыдно!

Прежде чем Абда успел ответить, девушка отскочила от двери и скрылась. Вдали мелькнуло ее платье фисташкового цвета, и Абде показалось, что все мгновенно окрасилось в этот восхитительный цвет.

Очнулся он от нахлынувших на него грез, только услышав голос Мухсина, который вышел из гостиной и небрежно спросил Заннубу, починен ли уже провод. Удивленный Абда мрачно посмотрел на него.

– А ты что здесь делаешь? – холодно и резко спросил он.

– Урок! – отрывисто бросил Мухсин.

– Какой урок?

– Урок игры на рояле.

Абда помрачнел. Впечатление от только что промелькнувшего сладостного мига, от музыки, звука нежного голоса, прошептавшего его имя и предложившего угощение, было испорчено.

Он нахмурился и хотел что-то ответить, но вдруг снова послышался тихий шорох и за дверью опять мелькнуло обольстительное зеленое платье. Зазвучал нежный, мягкий, кокетливый голосок:

– Мухсин! Куда ты ушел? Почему ты сбежал с урока?

– Я здесь, Санния-ханум, сейчас приду! – ответил Мухсин, направляясь к двери. Он обернулся к Абде и сказал насмешливо и злорадно:

– Смотри почини как следует! И берегись, как бы тебя не ударило током.

Абда метнул на него с лестницы яростный взгляд, но Мухсин уже скрылся за дверью. Разгневанный Абда снова услышал звуки рояля. Чувствовалось, что за инструментом зрелый пианист. Абда внимательно прислушивался. Внезапно нежные мелодичные звуки оборвались и вместо них раздались отрывистые и робкие. Так мог играть только начинающий ученик. Через мгновение Абда услышал легкий шелест одежды и разглядел через неплотно прикрытую дверь то же зеленое платье. Он застыл, устремив взгляд на дверь и вдруг что-то ударило его, словно он дотронулся до оголенного электрического провода. Сердце его встрепенулось и бешено забилось: его глаза встретились со взглядом черных глаз, прекраснее которых он никогда не видел.

Платье прошелестело еще раз, что-то неописуемо прекрасное мелькнуло перед очарованными глазами Абды и скрылось.

Придя в себя, счастливый, опьяненный успехом, Абда задумался над тем, почему Санния так часто проходит мимо. Не нарочно ли она это делает?

Его лицо и глаза сияли, он был полон необычайной энергии. Подняв лестницу, Абда переставил ее на другое место и прямо взлетел по ней, подобно сердцу, стремящемуся навстречу любви.

Глава тринадцатая

Абда вернулся домой перед заходом солнца, провозившись с работой у соседей как можно дольше. Увидев его, остальные члены семьи были крайне удивлены. Таким кротким, любезным и веселым они его никогда не видели. Он расхаживал по комнатам и ласково шутил с Ханфи-эфенди, стараясь отвлечь брата от его тетрадок и поболтать с ним. Но у Ханфи он успеха не имел.

Тогда Абда обратил свое внимание на Мабрука и начал над ним подтрунивать, вспоминая его очки, купленные на деньги, отпущенные на хозяйство. Селим, принужденно улыбаясь, делал вид, что погружен в чтение. Чтобы заставить его вступить в беседу, Абда вырвал у него из рук газету. Но Селим холодно посмотрел на него, поднял ее и, пожав плечами, пробормотал:

– Что случилось? С чего это он дурака валяет?

Абда услышал его слова и шутливо, но слегка раздраженно спросил:

– Что ты говоришь, си Селим?

– Ничего. Только я вижу, что ты ни с того ни с сего уж слишком развеселился.

– Это от радости, что ты дома сегодня ты, против обыкновения, почему-то не пошел в кофейню.

Селим не ответил, продолжая делать вид, что с увлечением читает. Абда недовольно отвернулся и заговорил с Ханфи, но тот уже снова занялся своими тетрадками и, увлекшись работой, забыл обо всем на свете. Абда почувствовал окружавший его холодок, и ему стало не по себе. К его услугам оставался один Мабрук. Абда сказал слуге несколько слов, но скоро ему стало скучно, и он задумался, не зная, что делать. Необычайная энергия, которую он ощущал в себе, требовала выхода в движении, действии, разговорах. Но именно сегодня, когда он так жаждал дружеской беседы, он всюду наталкивался на молчание. Если Абда по своему характеру всегда ненавидел покой, то сегодня он ненавидел его на двадцать четыре кирата. Он не представлял себе, что можно уйти в мечты и грезы, дав волю своему воображению, и не искал одиночества, как искал его в таких случаях Мухсин. Вот он и слонялся по дому, не зная, чем заняться, в поисках человека, который выслушал бы его и поболтал с ним.

Наконец он отправился в общую спальню, но, увидев, что комната пуста, быстро повернулся и вышел. Его охватила тоска, пылкое, взбудораженное сердце сжалось под ледяным покровом одиночества и тишины. Вид этих кроватей, стоявших одна возле другой, впервые вызвал в нем какое-то новое, странное чувство.

Абде так же, как и Мухсину, когда тот в первый раз вернулся от соседей, вдруг стала ненавистна эта жизнь в одной комнате. Но Мухсин жаждал уединения, чтобы отдаться во власть своего воображения, а Абда страдал потому, что внезапно понял, что связь пяти человек, живущих в одной комнате, связь чисто внешняя. Каким одиноким он сейчас себя чувствует, не находя никого, с кем мог бы поделиться и кто бы его понял!

Раздражение Абды все усиливалось. Он быстро утратил кроткое веселое настроение, в котором вернулся домой, и лицо его опять приняло мрачное, угрюмое выражение.

Прошло несколько дней. Абда продолжал волноваться, не зная, что предпринять, чтобы сблизиться с соседями. Он боялся, что завязавшееся знакомство оборвется. Несмотря на свою мужественность и энергию, Абда не обладал качествами, необходимыми, чтобы действовать решительно и смело, не заботясь о людском мнении.

Поэтому он ограничился тем, что ежедневно задавал Заннубе один и тот же вопрос: в исправности ли у соседей проводка или, может быть, в ней есть какой-нибудь дефект, который надо устранить. Заннуба отвечала, что все в порядке, но Абда нервничал и приставал к ней:

– А ты откуда знаешь? Ты ведь не спрашивала! – грубо говорил он.

Замечая его настойчивость, братья усмехались, а Мухсин холодно и резко бросал:

– Проводка в полном порядке!

Раздраженный всем этим, Селим не упускал случая вставить пару насмешливых слов.

– О господин, электричество действует превосходно! Тебе бы хотелось, чтобы его нарочно испортили? О господин, поищи себе другое занятие.

Однажды Абда вышел из себя и закричал:

– А тебе какое дело, дурак?

Селим спокойно спросил:

– Это я – дурак?

– И еще какой дурак!

– Вы слышите, люди?

– Чего ты суешься в мои дела?

– Аллах да простит тебя! Извиняюсь. Виноват!

Он умолк. Мухсин молча смотрел на братьев. Заннубы в комнате не было, она поднялась на крышу, чтобы с помощью Мабрука развесить белье. В спальне находился Ханфи, но «почетный председатель» лежал на кровати и не старался примирить спорящих. Он только смеялся и говорил из-под одеяла:

– Это нехорошие речи! Чего ты сердишься, си Абда? Раз электричество в тебе не нуждается, поищи другой работы! Не умеешь ли ты, например, чинить примуса или зонтики?

– Что? И твоя милость туда же? – огрызнулся Абда. – О человек под одеялом, спи! Так будет лучше! Не вынуждай меня много говорить!

Ханфи-эфенди немедленно ответил:

– Спать? А разве я много сплю? Приду на урок в школу, а в классе содом, вернусь домой, прилягу отдохнуть, начинается скандал. Я устал, и мой осел тоже^[40].

Он тщательно закутался в одеяло, повернулся ко всем спиной, зажмурил глаза и засопел, погружаясь в дремоту. Через минуту послышался громкий храп.

Мухсин проводил уходящего Абду суровым, неприязненным взглядом и, посмотрев на спящего Ханфи, сочувственно прошептал:

– Как его жалко, дядю Ханфи! Ничего у него нет, кроме сна.

Селим ответил с насмешливым сожалением:

– Хотел бы я знать, какой он учитель? Такого увальня, как наш Ханфи, школьники должны считать дураком.

Мухсин так же, как и Абда, не был уверен, что его знакомство с соседями прочно, хотя и бывал у них ежедневно. Внутренний мир Саннии, ее душа все еще были для него загадкой. В тот день, когда Абда чинил в квартире соседей проводку, Мухсин почувствовал какое-то странное беспокойство.

Некоторые поступки Саннии ему не нравились, но он не замечал в ее обращении с ним перемены, которая подтвердила бы его смутные подозрения. Поэтому облачко в его сердце быстро рассеялось, но он все же продолжал чего-то опасаться и не доверял Абде. Поведение Саннии в тот день, когда к ним пришел Абда, заставило его призадуматься: вероятно, женщины чаще всего влюбляются в сильных, высоких мужчин с широкими плечами и грубыми голосами. Это происходит помимо их воли. Возможно, в них говорит инстинкт пола, и, вероятно, он, Мухсин, в сравнении с Абдой, кажется маленьким ребенком, неспособным внушать женщинам таких чувств. Мухсин вспоминал голос Абды, гулко раздававшийся в зале соседей, его сильные руки, так легко переставлявшие лестницу у стены. Эти воспоминания терзали мальчика, хоть он не понимал, да и не мог понять причины того смутного чувства, которое мучило его и заставляло недолюбливать Абду.

Чувство это росло из-за поведения Абды после его возвращения из квартиры соседей. Он не сердился на Мухсина и не ссорился с ним, как раньше, а просто не обращал на него никакого внимания, словно его и не было. Он держался надменно, как человек, уверенный в успехе, а Мухсина не ставил ни во что. Если Абда и допускал, что может иметь соперника, то, во всяком случае, не в лице мальчишки, им может быть только мужчина, достойный соревноваться с ним на поприще любви, мужчина, подобный хотя бы Селиму.

Мухсин чувствовал это своей впечатлительной, нежной душой, и сердцем его овладевала печаль. Особенную боль причиняла ему мысль, что он еще ребенок и не может даже считаться чьим-либо соперником.

Глава четырнадцатая

Кто знает, были ли то шутки судьбы или шутки сына человеческого!

Однажды Заннуба пришла домой и рассказала, что у соседей что-то случилось с роялем и она обещала Саннии спросить Селима, не знает ли он мастерскую, где чинят рояли. Ведь у Селима есть музыкальный инструмент – гармоника.

Выслушав сестру с величайшим вниманием, Селим мгновенно вскочил. Но Заннуба ехидно попросила его не беспокоиться. От него требуется только написать на бумажке адрес мастерской, работникам которой можно доверить инструмент, все остальное берет на себя Санния. Однако Селима это не устраивало. Как? Упустить такой случай? Если этот нервный, легкомысленный и в сравнении с ним отсталый Абда ходил в квартиру соседей чинить электричество, то неужели не проникнет туда он, Селим, мужчина опытный, находчивый, сведущий в житейских делах?

И Селим не замедлил проявить необычайную осведомленность в вопросах, касающихся роялей и всех музыкальных инструментов вообще. Он перечислил несколько мастерских и заявил, что в них за работу берут очень дорого, поэтому туда следует обращаться лишь в крайнем случае. Да и как знать, может быть, починить этот рояль очень просто и такой опытный человек, как он, Селим, сразу обнаружит неисправность и посоветует, что предпринять. Тогда не придется обращаться к этим жуликам из мастерских.

– Да, безусловно, – продолжал он, – я обязательно должен посмотреть, в чем там дело! Во всяком случае… Чтобы обследовать…

Мабрук услышал его слова и, улыбаясь, подмигнул Мухсину.

– Да, конечно, си Селим обязательно должен обследовать рояль! – подтвердил он.

Но Мухсин даже не улыбнулся. Побледнев, он спросил:

– Кто тебе сказал, что рояль не в порядке?

– Санния сказала, – ответила Заннуба. – После того как ты ушел.

Мухсин помрачнел.

– Я только вчера играл на этом рояле, – сказал он. – Должно быть, она не говорила, что рояль не в порядке. Вероятно, он просто расстроен.

– Нет, эфенди, – сердито перебил его Селим, – она именно сказала: «Не в порядке!» Отвяжись!

– Не может быть! Я только вчера…

В голосе мальчика звучало отчаяние. Он весь раскраснелся. Их пререканья продолжались бы еще долго, но в комнату вошел Ханфи-эфенди, который вернулся из города с пачкой тетрадок. Положив их на стол, он осведомился:

– Что опять случилось?

Когда Мабрук сообщил ему новость, он откашлялся и, взглянув на Селима, произнес:

– Поздравляю!

– Вы что-то сказали, си Ханфи? – холодно произнес Селим.

– Нет, ничего… Только… Не понадобится ли тебе подмастерье? Это ведь рояль, а не какое-то жалкое электричество.

Селим улыбнулся, но сейчас же снова принял серьезный небрежный вид.

– Клянусь Аллахом, ты меня удивляешь! Соседи обращаются к нам с просьбой, а ты устраиваешь из этого целую историю. Ведь дело проще простого: я пойду к ним, посмотрю рояль, узнаю, что нужно сделать, и взгляну…

– Короче говоря, ты идешь обследовать, – перебил Ханфи, коварно поглядывая на него через толстые стекла очков.

– Вот именно. А дальше что?

– Ровно ничего! Прошу прощения у Аллаха!

Ханфи направился к своей кровати, разделся, надел халат и шапочку и, как всегда, растянулся на постели.

К счастью для Селима, Абды не было дома, когда Заннуба рассказала свою новость. Вернувшись из училища, он застал брата за переодеванием. Юзбаши извлек из большого шкафа свою полицейскую форму и, невзирая на возражения родных, собирался в нее нарядиться, хотя и находился в отставке. Абда осведомился, что произошло, и, узнав, в чем дело, угрюмо замолчал. Он с трудом сдерживался, на его дрожащих губах блуждала улыбка холодной ярости. Он смотрел на Селима, который, основательно нафабрив усы, тщательно причесывался и говорил Мабруку, указывая на медные звездочки на плечах мундира, потускневшие от долгого пренебрежения:

– Смотри хорошенько почисти звездочки.

А Мабрук, насмешливо улыбаясь, отвечал:

– Есть, ваше благородие юзбаши-бек!

Он сходил за тряпкой и принялся начищать звездочки, улыбаясь и подмигивая неподвижно стоявшим Абде и Мухсину. Селим натянул брюки с лампасами и нетерпеливо спросил:

– Ну, готовы звездочки?

А Мабрук невозмутимо отвечал:

– Все в порядке, юзбаши-бек, и звездочки и кузнечики^[41].

Он подал Селиму мундир, помог ему одеться и предостерегающе проговорил:

– А вдруг тебя задержат в этом наряде, си Селим? Красиво будет?

– Кто это меня задержит?

– Как кто? Власти! Не шутя говорю!

Абда не выдержал и вмешался:

– Оставь его! Разве ты не знаешь, что он уволен со службы?

Селим обернулся к нему и хладнокровно сказал:

– Пожалуйста, выбирай свои выражения. Я не уволен, а только отстранен.

– А какая разница?

– Полагаю, что все знают разницу между увольнением и временным отстранением, господин инженер.

И Селим продолжал заниматься своим туалетом. Ханфи лениво приподнялся на постели и, взглянув на него удивленно, воскликнул:

– Что такое? Ты вырядился в парадную форму?

Не глядя на брата, всецело поглощенный созерцанием своего отражения в зеркале, Селим небрежно ответил:

– Конечно!

– Великолепно! – одобрительно воскликнул Ханфи. – Иди себе на здоровье, дядюшка! Хорошо, хорошо. Нас тоже когда-нибудь попросят что-нибудь исправить. Интересно только, что именно?

– Тетрадки, – быстро сказал Селим, очень довольный своей остротой. И, взяв кожаный полицейский хлыст, он щелкнул им, оповещая, что туалет закончен и можно идти.

Селим явился к соседям еще до наступления вечера, и Заннуба со служанкой провели его в гостиную. Он огляделся по сторонам и, убедившись, что в комнате никого нет, подошел к роялю, поднял крышку и пробежал пальцами по клавишам. Потом он принялся одной рукой наигрывать мотив популярной песни и, обернувшись к Заннубе, спросил:

– Что же с роялем? Он в полной исправности. Почему Санния-ханум говорит, что он не в порядке? Должно быть, что-нибудь все-таки неладно. Я думаю, Саннии-ханум лучше всего явиться сюда и самой показать мне, что надо сделать.

Заннуба вышла, чтобы передать его просьбу, служанка последовала за нею. Прошло немало времени, и наконец Селим услышал приближающиеся шаги. Он приосанился, торопливо подкрутил усы, одернул мундир, пригладил волосы, повернулся к двери и вдруг увидел… Мухсина! Лицо Селима омрачилось.

– Аллах! А тебя что сюда принесло? – холодно, с досадой воскликнул он.

– Я каждый день здесь бываю, – угрюмо ответил мальчик.

Селим промолчал и, повернувшись к нему спиной, взволнованно зашагал по комнате. Мухсин почувствовал, что атмосфера накаляется, и хотел уйти, но дверь распахнулась и появилась Заннуба. Она потребовала, чтобы Селим немедленно вышел из гостиной, так как сейчас придет Санния. Открыв дверь в какой-то коридорчик, она жестом предложила ему пройти туда.

Санния подошла к двери гостиной.

– Входить мне, тетя? В комнате никого нет? – с очаровательным кокетством спросила девушка.

Услышав ее голос, Селим пришел в восторг. Он вытянул шею, и его быстрые глазки забегали, стараясь разглядеть эту прекрасную газель.

– Никого нет, ханум, пожалуйте! – сказал он как можно мягче из своего убежища.

Заннуба поспешила навстречу Саннии и подвела ее к роялю. Она попросила, чтобы девушка сама сказала Селиму-эфенди, что нужно исправить.

– Вот если бы Санния-ханум согласилась что-нибудь сыграть, мне надо знать, какой у рояля звук! – поспешно проговорил Селим.

Девушка смущенно засмеялась и, положив руку на плечо Заннубы, сказала, указывая на одну из клавиш:

– Только «до» не в порядке! Посмотри, тетя! – Она несколько раз ударила по клавише, но Селим продолжал настаивать, украдкой поглядывая на нее из-за двери:

– Это бесполезно, Санния-ханум! Ты должна сыграть какую-нибудь песню. Сыграй, например, «О счастливая звезда». Это очень красивая песня. До моего отъезда из Порт-Саида у меня была команда полицейских музыкантов, конных и пеших, и каждое утро, после развода, я приказывал ее играть. Да я и сам исполнял ее на своей гармонике даже лучше полицейских музыкантов. Куда ушло это чудесное время? Я уже давно забросил гармонику и хотел бы услышать эту песню в исполнении Саннии-ханум.

Санния улыбнулась, притворяясь смущенной, бросила быстрый взгляд на Заннубу и стоявшего рядом с ней Мухсина.

– А что скажет мама? – шепотом спросила она и, не дожидаясь ответа, села за рояль.

Стоя за дверью, Селим следил за каждым ее движением. Видя, как в такт музыке покачивается стройное тело девушки, он совсем потерял голову.

Санния заиграла песню «О счастливая звезда», то сильно ударяя по клавишам, то слегка их касаясь. Но Селим весь ушел в созерцание ее высокой груди, которая мерно вздымалась под звуки песни.

– Жизнь отдам… Жизнь отдам за эту грудь! Апельсинчик на дереве… Жизнь отдам! – неслышно бормотал он.

Санния кончила играть и встала. От смущения ее голос прозвучал еще кокетливее, чем всегда, когда она сказала:

– Ну вот, Селим-бек, теперь ты слышал, как изменился звук рояля. Не знаю, отчего это, из-за одной ноты или нужно настроить весь инструмент.

– Клянусь Аллахом, Санния-ханум, – быстро ответил Селим, – ты так прекрасно играла, что я заслушался и не обратил на это внимания. Извини, но я в жизни не слышал лучшей игры.

Санния посмотрела на Заннубу, лицо ее очаровательно зарделось, и сердце Мухсина сжалось. Очень тихо, но так, что Селим услышал, она шепнула:

– Мерси!

Заговорили о настройке рояля. Селим дал несколько советов и обещал через день-два привести опытного мастера. Он лично отвечает за доброкачественность его работы. Все, что ни прикажет Санния-ханум, он, Селим, немедленно сделает с величайшим наслаждением.

Санния скромно поблагодарила его в мягких и вежливых выражениях. Служанка принесла кофе. Селим выпил чашку и ушел, решительно заявив:

– Если захочет Аллах, я сегодня же пошлю кого-нибудь из солдат или свободных унтер-офицеров узнать, где хорошая мастерская.

И он горделиво прошествовал по комнате, потряхивая плечами с блестящими звездочками и грохоча на весь дом сапогами со шпорами.

Селим поспешил домой, чтобы избавиться от мундира, прежде чем его кто-нибудь остановит. Он вошел к «народу» походкой триумфатора: его усы победоносно торчали вверх, грудь была выпячена колесом, лицо сияло.

«Председатель» Ханфи встретил брата вопросом:

– Ну, что ты совершил, герой?

– Молчи, молчи! – высокомерно и таинственно произнес Селим.

– Заклинаю тебя, поведай нам о своих успехах, – не отставал Ханфи.

– Девушка безумно влюблена! – изрек юзбаши.

Ханфи попытался узнать подробности, но господин офицер не сказал больше ни слова. Он окинул взглядом спальню с ее выстроившимися в ряд кроватями и презрительно почмокал губами. Он тоже впервые почувствовал всю необычность их жизни и удивился, как они могли спать впятером в одной комнате. Но у него это было вызвано только высокомерием и тщеславием. Швырнув мундир на одну из кроватей, он сказал:

– Разве мы собаки? Я перенесу свою кровать в другую комнату. Полдюжины людей в какой-то конуре! Так живут только собаки!