Текст книги "Избранное"

Автор книги: Тауфик аль-Хаким

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 26 страниц)

– Бек, вы, конечно, читали вечерние газеты?

– Нет, не читал.

– В стране правительственный кризис.

Тогда я догадался, какое может быть у мудира совещание, и понял, что с этого момента местные власти ничем другим заниматься не будут. Теперь для них важно только узнать что-нибудь о настроениях нового кабинета, чтобы успеть вовремя перестроиться. Так они поступали всякий раз, когда в стране формировался новый кабинет. Сторонники старого кабинета ходили подавленные, а на лицах приверженцев новых властей сияла радостная улыбка. Я ничем не выразил своего отношения к сообщению помощника. Сколько бы ни менялось кабинетов и властей, мне не следует говорить о политике. Ведь я представитель правосудия, а закон есть закон при любом правительстве. Я спокойно посмотрел на помощника:

– Надеюсь, вы поедете с нами вместо мамура?

– Обстоятельства не позволяют мне оставить маркез. Но в управлении есть инспектор. Вы, бек, можете располагать им.

Отпустив помощника, я велел вызвать машину и стал ждать медицинского эксперта. Он уже получил мою телеграмму и сообщил по телефону, что выезжает. Вошел Абд аль-Максуд-эфенди, указал рукой на календарь, висевший на стене, и напомнил, что подошел срок ревизии тюрьмы маркеза. На следственном отделе лежит обязанность не менее двух раз в месяц производить неожиданную ревизию тюрьмы. Я велел ему напомнить мне об этом в другой раз. Он уже собрался уходить, но не сделал и двух шагов, как вернулся и подмигнул мне:

– Сформирован новый кабинет, и ходят слухи, что он намерен провести новые выборы на местах.

– Ну и что же?

– Следовательно… нужно произвести ревизию, пока не наполнится тюрьма…

Я не проронил ни слова, притворившись, что очень занят изучением бумаг. Видя, что я молчу, начальник уголовного отдела помедлил немного и нехотя направился к двери. Ясно, он пришел не только по своей воле! Я окликнул его и насмешливо спросил:

– Секретарь следственного отдела округа говорил с тобой по телефону?

Он быстро ответил:

– Конечно. Тюремные книги приведены в порядок и готовы. Протокол ревизии написан. Все закончено. Вам остается только поставить свою подпись… Не пройдет и четверти часа, как мы покончим с этой ревизией.

Я посмотрел на него исподлобья.

– Прекрасно. Значит, Абд аль-Максуд-эфенди полагает, что неожиданная ревизия будет произведена правильно?

Он слегка смутился, но ответил:

– Моя цель обеспечить, с одной стороны, ваше спокойствие, бек, а с другой – не поставить маркез в затруднительное положение при настоящих обстоятельствах.

– Хорошо, хорошо, – поспешно перебил я, услышав стук в дверь.

На пороге появился медицинский эксперт с маленьким саквояжем и попросил разрешения войти. Я встал и, поздоровавшись, провел его в кабинет. За чашкой кофе мы завели разговор на общие темы. Он кратко повторил мне то, что я уже слышал от Абд аль-Максуд-эфенди: новое правительство у власти и готовится к выборам. Не зная настроений собеседника, никто из нас не выразил своего отношения к событиям, и мы сразу перешли к делу. Я коротко рассказал эксперту обстоятельства происшествия, и мы решили поспешить на кладбище.

Автомобиль привез нас к отдаленному от города месту в поле, где под сенью двух-трех пальм виднелись глиняные и кирпичные могилы с черными надгробными камнями, напоминавшими головы ифритов^[102]. Мы вышли из машины. Ее шум разбудил сторожей. Один из них спрыгнул с возвышения, устроенного на могиле подобно паланкину на верблюде, другие повскакали с разостланной перед могилой циновки, словно обезьяны. Я спросил, где полицейский инспектор. Мне указали на проселочную дорогу, по которой на сером коне важно подъезжал к нам молодой человек в военном мундире.

Мы приступили к работе. Могильщику велели вскрыть могилу, и он немедленно пустил в ход лом и топор. Медицинский эксперт спросил меня, вызвали ли мы кого-нибудь из родных умершей, кто бы мог опознать труп женщины или ее саван. Я ответил, что из родственников покойной мы не знаем никого, кроме сбежавшей из-под охраны ее сестры. Он предложил послать инспектора в деревню за кем-нибудь из женщин, соседок покойной, присутствовавших при ее омовении или на похоронах. Инспектор немедленно отправился исполнять поручение. А тем временем могильщик изо всех сил стучал и ломал, пока не проделал в стене склепа огромную брешь. Затем, отступив назад, он стал оправдываться.

– Прошу прощения, я ошибся, вход с другой стороны.

Забрав свои инструменты, он перешел на другую сторону склепа и вновь принялся колотить и долбить. Эксперт закричал ему:

– Эх ты, человек, гробница Тутанхамона^[103] тебе здесь, что ли? Не знаешь, где вход, а еще районный могильщик!

– Да ведь могила-то старая, господин доктор!

Могильщик не ударил и двух раз, как вход открылся. Он вполз в могилу, потом вылез из нее, неся что-то завернутое в бесцветную материю. От ветхости материя рвалась в его руках.

– Посмотрите, женщина ли это, прошу прощения, – сказал он, положив останки перед нами.

Эксперт приподнял материю, посмотрел на гнилые кости и сказал могильщику:

– Тащи назад, осел. Это мужчина.

– Мужчина?

Могильщик подхватил труп, скрылся с ним в склепе и вынес другой. Взглянув на него, эксперт нашел, что это тоже труп мужчины. Могильщик продолжал таскать нам подряд все трупы, попадавшиеся ему под руки, и все они оказывались мужчинами. Наконец, потеряв терпение, он завопил:

– О люди! Куда же делись женщины!

Эксперт спокойно ответил:

– Короче говоря, ваша милость опять ошиблась. Это не тот склеп.

Взглянув на соседний склеп, он велел могильщику открыть его.

Забрав свои инструменты, могильщик подошел к нему, а сторожа стали стаскивать свои пожитки с первого склепа, перешептываясь:

– Видно, мы ошиблись!

Открыли второй склеп, и могильщик скрылся в нем. На дороге показался инспектор с женщиной. Ее лицо было закрыто черным покрывалом. Она голосила:

– О ты, что была светочем квартала!

– Закрой рот, тетка! – прикрикнул на нее инспектор, и она умолкла.

Эксперт подошел к женщине и начал ее расспрашивать. Оказалось, что это соседка покойницы, обмывавшая ее.

– Послушай, бабушка, покойницу при тебе завертывали в саван?

Женщина вздохнула и сказала:

– При мне, господин мой, и пусть такое горе минует тебя. И я голосила, и я била себя по лицу.

– Нас не интересует, била ли ты себя по лицу, или нет. Во сколько саванов ее завернули?

– Пусть будет завидно врагу, в целых три савана: белый, кашемировый и зеленого шелка…

Могильщик вылез из склепа с новым трупом. Эксперт осмотрел саван, в который он был завернут. От времени материя полиняла, лишь по краям сохранился зеленоватый оттенок. Можно было предположить, что раньше она была зеленой. Эксперт распорядился положить труп на две деревянные доски, из которых под тенью акаций было наскоро сооружено некое подобие хирургического стола. Он потребовал удалить собравшихся людей. Размахивая бамбуковой тростью, инспектор всех разогнал, крича:

– Проходите!.. Проходите!..

Эксперт осторожно развернул саван. Как только открылась груда костей, позади меня раздался испуганный шепот и бормотание. Я обернулся и увидел шофера, спрятавшегося за ствол дерева. Бледный, с вытаращенными глазами, он с ужасом смотрел на эту картину и, не в силах совладать с собой, бормотал:

– Нет силы и могущества, кроме как у Аллаха, поистине все мы принадлежим ему и к нему возвращаемся…

Услышав эти причитания, эксперт прикрикнул на шофера и велел ему убираться. Я тоже так заорал на него, что он юркнул в свой автомобиль и больше оттуда не вылезал.

Что с ним? Что его так испугало? Вид скелета? Мысль о смерти, навеянная этим зрелищем? Или человеческая судьба, которую он увидел перед собой воочию? Почему же вид трупов и скелетов не оказывает больше никакого действия на таких людей, как я или медицинский эксперт, на могильщиков и кладбищенских сторожей? Мне кажется, что эти трупы и скелеты утратили в наших глазах все свое символическое значение. Для нас они ничем не отличаются от кусков дерева, дров, изделий из глины или кирпича и других неодушевленных предметов. Мы сталкиваемся с ними ежедневно и привыкли думать, что их духовная сущность – самое главное в человеке – отделилась и навсегда их покинула. Но что же станется со всем великим и священным, всем важным для человечества, если мы перестанем видеть его духовную сущность? Тогда наш небрежный и поверхностный взгляд не увидит ничего, кроме голой материи, кроме камней и костей, не имеющих никакого значения. Какова же будет судьба человечества? В чем его ценность, если оно утратит свою духовную сущность? Дух всегда ощутим и всегда нереален. Он ничто и вместе с тем – он все, в чем заключена человеческая жизнь, и все то, что есть в нас возвышенного, чем мы гордимся и что нас отличает от животных…

Мои размышления прервались, когда эксперт с хирургическими ножницами в руках, обтянутых перчатками из тонкой кожи, приступил к обследованию трупа. Наконец он заключил:

– Это без сомнения труп женщины. Продолжая вскрытие, он добавил:

– Ребра целы, черепная коробка цела, а шейные позвонки…

Я нетерпеливо посмотрел на него. Шейные позвонки! Ведь в них-то все дело! Если они сломаны, значит женщина была задушена. Для того чтобы обследовать эти позвонки, мы и извлекли труп. Эксперт показал мне позвонок и, вертя его в руке, заявил:

– Сломан.

Это слово все решило. Анонимное письмо не солгало. Чего еще раздумывать? И я объявил эксперту:

– Кончили.

Я торопился вернуться в город, чтобы поскорее принять все меры к расследованию нового преступления. Оно, несомненно, даст ключ к раскрытию тайны покушения на Камар ад-Дауля Альвана.

Эксперт кончил возиться с трупом, могильщик водворил его на место и привел склеп в порядок. А я старался разгадать, кто мог задушить женщину. Неужели муж? Но почему? А Рим – какое она имеет к этому отношение? Может быть, она знает о преступлении? Но где же она? Теперь ее обязательно нужно допросить. Как ее найти? Только шейх Усфур знает, где она, или может помочь ее отыскать.

Итак, начнем с шейха Усфура. Разговор с ним будет исходным пунктом следствия. Я постараюсь убедить его своими методами, без всяких суровых административных мер. Возможно, что его удастся взять хитростью и хладнокровием. Например, попробую дать ему понять, что в моей власти выдать Рим за него замуж… Такая мысль пришлась мне по вкусу.

Мы сели в машину и пустились в обратный путь. Когда мы проезжали через деревню, до нас донеслись завывания и причитания женщин, раздававшиеся во дворе старосты. Я жестом остановил шофера.

– Омда умер?

Из окошка машины мы увидели странное и непонятное, на первый взгляд, зрелище: начальник гафиров, его заместитель и несколько гафиров выносили что-то на руках со двора старосты. Их окружила толпа мужчин, женщин и детей, прославлявших Аллаха. Женщины издавали радостные крики и били в бубны, как на свадьбе. Я и эксперт, удивленный не меньше моего, вытянули шеи, стараясь рассмотреть, что они несут. Нашим взорам предстал обыкновенный телефонный аппарат, имеющийся во всех районах. У эксперта вырвался возглас изумления:

– Они устроили для телефона торжество, как для невесты!

Я подозвал одного из гафиров и спросил в чем дело. Оказалось, что сегодня получен приказ о смещении прежнего старосты и назначении на его место другого, из соперничающей семьи. И нам все стало ясно. Эксперт, усмехаясь, наклонился ко мне.

– Видно, служебный телефон у омды наподобие скипетра.

И в самом деле, в деревне телефон является символом власти, могущества и близости к правительству, а перенос его из одного дома в другой означает падение старой власти. Вопли и плач, поднявшиеся во дворе прежнего старосты при проводах телефона, подтверждают тяжесть постигшего его несчастья. Но это несчастье, как и всякое другое, имеет свою светлую сторону – во дворе нового старосты криками радости и звоном бубнов встречают перекочевавший сюда телефон. Его появление здесь – признак счастья и преуспевания. Так в этой тёмной, забитой деревне обыкновенный телефон из стали и дерева приобрел новое важное значение.

Когда машина тронулась, эксперт, помолчав, обратился ко мне:

– По-видимому, новый омда протеже вновь сформированного кабинета.

Я ответил ему, что в этой деревне, как и в любой другой в сегодняшнем Египте, обычно имеются две-три семьи, члены которых борются за право занять место омды. Каждая из них примыкает к какой-либо партии, оспаривающей власть. Почему же он полагает, что в деревне положение иное, чем во всем государстве? Ведь деревня – это государство в миниатюре.

18 октября…

Вернувшись в свой кабинет, я сразу послал за шейхом Усфуром. Он появился передо мной растерянный и молчаливый. Я встретил его словами:

– Тебе нравится девушка Рим?

Подняв голову, он посмотрел на меня так, словно хотел своим взглядом, как кинжалом, пронзить мне сердце. Потом он снова опустил голову и ничего не ответил.

Я сказал:

– Хочешь, я приглашу муэдзина^[104] и поженю вас?

Шейх не шевельнулся.

– Если бы она была здесь, можно бы…

Я изо всех сил старался заставить его заговорить, но он продолжал молчать. Вдруг шейх запел еле слышно, но очень ясно выговаривая слова:

Хотя меня ты не послушал,

 –  Я признаю,  – ты победил…

Собачий хвост прямым не станет,

Хоть в форму ты б его вложил!..

Не сдержавшись, я крикнул:

– Замолчи, скотина!

Поняв, что от него ничего не добьешься, я прогнал его.

Лучше допросить цирюльника. Я вызвал его и спросил, как мог он допустить, чтобы задушенную женщину похоронили без разрешения властей? Он быстро ответил:

– Ваша честь, я не знал, задушена женщина или сожжена. Господин санитарный врач приказал похоронить ее как обычно.

– Не произведя вскрытия?

– Ваша честь, если вскрывать каждого покойника, то помрешь раньше них.

– Следовательно, никто не вскрывал и не осматривал труп…

– Обычно, ваша честь, цирюльники районов по телефону докладывают медицинскому инспектору о чьей-нибудь смерти, а тот, сидя в своем кабинете, каждый раз спрашивает о причине смерти. Ему отвечают, что человек умер своею смертью. А доктор повторяет по телефону одно и то же: хороните, хороните, хороните…

– Отлично! Отлично! Отлично!

Видно, и от цирюльника никакой пользы не будет. Я хорошо знаю этих санитарных цирюльников. Вся их обязанность заключается в том, чтобы получить от семьи умершего пять пиастров и добиться разрешения на похороны, даже не взглянув на покойника и не побывав в его доме. Но если бы они были не только похоронными маклерами, если даже допустить, что среди них нашелся бессребреник, который, сознавая свой долг, произвел бы вскрытие трупа – что мог бы обнаружить невежественный человек при осмотре тела, на котором нет заметных повреждений? Как мог бы он установить, что человек умер насильственной смертью?

Вся беда заключается в самом институте санитарных цирюльников, которых нет больше ни в одном государстве на земле.

Так же обстоит дело и с повивальными бабками. Мне запомнился случай, о котором рассказал мне однажды врач районной больницы. Его пригласили в одну деревню на тяжелые роды. Поспешив туда, он увидел лежавшую на спине женщину, из ее чрева торчала рука ребенка. Рядом с больной сидела рыжеволосая, скуластая старуха. Врачу сказали, что это – повивальная бабка Ситт Хиндийя, а женщина находится в таком положении уже третьи сутки. Он спросил старуху, чего она ждала все это время, почему не вызвала врача? Старуха ответила: «Мы ждали помощи Аллаха. Мы просили Аллаха ниспослать ей благословение». Обследуя больную, врач обнаружил во влагалище солому, мочевой пузырь был разорван. Не было никакой надежды спасти ее, а младенец погиб еще два дня назад. У ног женщины врач увидел кучу грязной соломы. Повернувшись к Ситт Хиндийе, он спросил, что все это означает. Старуха ответила: «Господин доктор, когда я вложила руку, чтобы вытащить ребенка, она наткнулась на что-то скользкое. Чтобы не скользило, я потерла немного соломой». И она протянула врачу руку с длинными черными ногтями, всю в соломенной трухе.

Врач сказал мне: «Повивальная бабка принимает ребенка у женщины, словно это буйволица… Роженица и ребенок умерли, а медицинское управление ограничилось тем, что потребовало от повитухи объяснений… И вот порядки не изменились, хотя все великолепно знают, что таким образом ежегодно погибают тысячи детей…»

Я внимательно посмотрел на этого равнодушного цирюльника и понял, что в Египте души бедных людей ничего не стоят, потому что те, кому надлежит заботиться о них, думают об этом очень мало.

Я выпроводил и этого человека. Теперь, пожалуй, самое главное узнать, кто автор анонимного письма. Я призадумался, и вдруг мне пришло в голову показать письмо шариатскому^[105] судье, чтобы он спросил своих чиновников, не знают ли они этого почерка. А может быть, почерк знаком и самому судье. Я по-прежнему был уверен, что автор письма – азгариот. Значит, и надо начать с шариатского суда.

Я вызвал Абд аль-Максуда-эфенди – начальника уголовного отдела, одного из друзей шариатского судьи, и попросил его сопровождать меня. Вскоре мы прибыли в здание шариатского суда. На наш вопрос, где находится судья, нам указали на комнату, перед дверью в которую стояли деревянные башмаки. Абд аль-Максуд-эфенди шепнул мне, что господин судья, вероятно, совершает омовение перед полуденной молитвой, и тут же рассказал, как благочестив и набожен этот судья. Постучав в дверь, мы вошли. Судья, без джуббы^[106] и чалмы, сидел на молитвенном коврике. Он поднялся нам навстречу, поздоровался и, усадив нас, велел подать инбир^[107]. Абд аль-Максуд-эфенди решил избавить меня от необходимости самому начать разговор и, обернувшись к судье, сказал:

– У господина следователя есть дело к вашей чести…

В голосе судьи прозвучала тревога, когда он поспешно ответил:

– Дай Аллах, чтобы это была хорошая весть. У господина следователя дело ко мне лично или…

Заметив его волнение, я вспомнил, что рассказывал мне о судье мамур. Однажды губернатор предложил позаботиться о внешнем виде нашего городка, а заодно и о здоровье граждан, и разбить в центре бульвар. Некоторые знатные люди пожертвовали на это дело, кто сколько мог. Узнав об этом, шариатский судья явился к мамуру, сказал ему, что этот проект – безрассудство и предложил вместо бульвара построить мечеть для рабов божьих, чтобы в ней наставлять людей на путь веры и благочестия. Хитрый мамур согласился с судьей и с энтузиазмом поддержал его предложение:

– Необходимо доложить об этом господину мудиру. Я заранее уверен, что он даст свое согласие. А чтобы еще больше обрадовать его, мы поставим имя вашей чести в самом начале списка жертвователей. Я считаю, что вы пожертвуете не менее пяти фунтов.

Мамур рассказывал мне, что после этого разговора судья, по-видимому, не спал всю ночь, а ранним утром явился к нему и горестно спросил:

– Вы доложили о моем проекте господину мудиру?

Мамур, чуть улыбаясь, ответил:

– Нет еще. Но сегодня в конце дня я собираюсь встретиться с его превосходительством.

Этот случай всплыл в моей памяти, когда шариатский судья с волнением спросил: «У господина следователя дело ко мне лично?» Я прочел на его лице все, что творилось в его душе. Он явно боялся, что мы пришли за какими-то пожертвованиями. Я поспешил успокоить его, сказав, что у меня к нему служебное дело. Вытащив из связки бумаг анонимное письмо, я объяснил, чего мы от него хотим. Судья обрадовался:

– Ну, это совсем просто. Сначала выпьем инбиря… а потом посмотрим, как все устроить…

Хлопнув в ладоши, он крикнул:

– Шейх Хасанейн, поскорее пришли нам слугу!

После небольшой паузы он вторично принялся нас приветствовать.

– Добро пожаловать… Для нас такая честь…

Абд аль-Максуд-эфенди решил продемонстрировать мне, на какой короткой ноге он с судьей и как хорошо его знает. Повернувшись ко мне, он сказал, указывая на судью:

– Его честь весьма сведущ в науке.

Затем он обратился к судье:

– Я никогда не забуду, господин судья, тот день, когда вы так отчитали этого мальчишку-учителя…

Судья перебил его, воскликнув:

– Да смилуется над нами Аллах. – И продолжал: – Аллах да устыдит его… Я не могу выносить богохульства и невежества. Представьте, господин следователь, этот эфенди преподает географию в школе. Он выступил с научной лекцией об ученом христианского мира по имени Шантон и утверждал, что этот ученый знал точный вес земли и неба. Прости, о великий Аллах!.

Я задумался над тем, что означает имя, названное судьей, и в конце концов пришел к выводу, что речь идет об ученом-математике Эйнштейне. Поэтому мне захотелось узнать, что же произошло. По-видимому, на лекции разгорелась борьба двух мировоззрений, борьба, которая всегда вызывает у таких людей, как я, желание быть не только ее свидетелем, но и узнать, чем она кончилась.

Заинтересовавшись, я спросил судью:

– Вы были на лекции, господин судья?

– Так пожелал Аллах, я был сначала до конца.

– И что же там случилось?

– Случилось, господин мой, что учитель встал и сказал в присутствии паши-мудира, высших чиновников и знатных лиц, что этот ученый-безбожник открыл то, что до него было никому не ведомо. Тогда я встал и крикнул ему: «Ты лжешь, господин учитель. Аллах в своей священной книге сказал: «Нет ничего такого, чего нет в этой книге». Но присутствующие заставили меня замолчать. Я умолк из уважения к господину мудиру. Если бы не он, я не стал бы молчать, клянусь господином Каабы^[108]! Потом учитель продолжал говорить, но в его словах не было никакой логики, так что их даже трудно передать. Он сказал, что этот ученый христианского мира при помощи всяких математических вычислений узнал точный вес земли и неба! Я не мог совладать с собой и, вскочив, закричал: «Подожди, господин, подожди. Прежде всего скажи нам, этот ученый Шантон взвешивал небеса и землю с троном или без трона?» Учитель смутился и спросил: «С каким троном?» Тогда я напомнил ему слова из священной книги: «Его трон вмещал небеса и землю», – и крикнул: «Ответь, лживый учитель, ведь в этом самое главное: с троном или без трона?»

Едва сдерживая смех, я серьезно спросил судью:

– И что же?..

– Ничего, господин мой… ничего особенного. Лектор не смог мне ответить, обиделся на то, что я ему мешал, и ушел. Публика подняла шум, и началась неразбериха. Господин мудир разгневался на меня и счел мое поведение оскорблением для себя. Кончилось тем, что все ушли с лекции, а ведь это для меня – самое главное. Кроме того, люди обратили внимание на мое неуважение к мудиру, многие требовали, чтобы я извинился. И я извинился. Да рассудит нас Аллах! Но, несмотря на мое извинение, с того самого дня мудир уже не благосклонен ко мне.

Помолчав, он вдруг сказал совсем другим тоном:

– Учитывая создавшееся политическое положение, я думаю, что новое правительство будет менять мудиров и всю администрацию, как это бывает обычно.

Только я хотел открыть рот для ответа, как вошел слуга, наверно шейх, судя по его чалме, хотя на нем была обычная рубаха, грязная, как рубахи всех крестьян. Ноги его были босы. Он принес нам две чашки от разных сервизов, ручки у них были отбиты. Я пил очень осторожно, заглядывая в чашку и боясь вместо сахара увидеть в ней таракана.

Покончив с беседой и инбирем, мы приступили к делу. Судья приказал принести ему образцы почерков всех своих чиновников. Мы сличили их с почерком письма и не нашли ни одного похожего. Тогда мы стали показывать письмо каждому человеку в суде, надеясь, что кто-нибудь узнает почерк. Все напрасно. Мы вышли из суда, так ничего и не добившись. Абд аль-Максуд-эфенди сказал:

– Давайте проверим заодно тюрьму, и дело с концом.

Я не возражал. Мы пошли в управление маркеза. Мамур был там. Собрав несколько старост, он разъяснил им свою новую точку зрения на существующее политические положение. Он давал им указания с тем же воодушевлением, с каким раньше говорил о старом правительстве. Увидев меня и узнав о цели моего прихода, он поспешил мне навстречу и усадил на самое почетное место. Распуская свое собрание и провожая старост до дверей, он поучал их:

– Смотри в оба, омда, вот ты! И он! Кандидат правительства должен пройти на выборах. Я вам все разъяснил, теперь мое дело – сторона. Вы уж сами смотрите… Понятно?

Они в один голос ответили:

– Понятно, бек.

Один из них нерешительно произнес:

– Бек, у нас в деревне кучка смутьянов. От них чего только не жди… И их слушаются…

Похлопав его по плечу, мамур сказал:

– Смутьянов оставь мне!..

Когда они вышли, мамур вернулся ко мне и, еле переводя дух, устало сказал:

– Вот уже два дня как я этим занимаюсь.

Желая подшутить над ним и немножко попугать его, я сказал:

– Однако, господин мамур, ведь известно, что вы принадлежите к партии прежнего правительства.

Он поспешно ответил:

– Молчите, что вы! Все знают, что я всегда всем сердцем был за новое правительство. А то, что в сердце, – неизменно. О делах судят по намерениям.

Я улыбнулся:

– Оставим политику, поговорим о деле.

Я рассказал ему о результатах осмотра трупа, о сломанных шейных позвонках и попросил его помочь разыскать преступника, задушившего женщину. Он ответил:

– Эти два дня маркез не может заниматься делами об удушениях и поджогах.

– Странно, неужели у вас есть еще какие-то дела, кроме охраны порядка?

– Видно, вы ничего не поняли!..

– Нет, не понял!..

– По-вашему, надо забыть о выборах и заняться делами об убийствах?

– Разумеется.

– У нас другие инструкции!

Он отвернулся от меня и стал поигрывать наручниками и цепями, висящими на стене. Абд аль-Максуд-эфенди подмигнул мне, давая понять, что пора прекратить разговор. Желая переменить тему, он сказал:

– Господин мамур разрешает взять тюремные документы…

Я понял, что мой авторитет под угрозой, и воскликнул:

– Я сам проверю тюрьму и весь маркез.

И я решительно поднялся. Мамур смутился, немного подумал и сказал дружеским тоном:

– Пожалуйста, тюрьма к вашим услугам… Только подождите одну минутку.

Он быстро вышел и крикнул:

– Эй, сержант Абд ан-Наби!

Когда он исчез, что-то толкнуло меня посмотреть в окно, выходившее во двор. И я увидел, как мамур в сопровождении сержанта спешит к тюрьме. Отперев ворота, они выпустили несколько человек, вид которых свидетельствовал о том, что это зажиточные люди из разных районов. Их отвели в сарай, предназначенный для хранения соломы и корма для скота, и заперли за ними дверь на ключ. Тогда я крикнул Абд аль-Максуду-эфенди:

– Иди сюда и убедись своими глазами. Эта тюрьма почище Бастилии. Мамур спрятал несколько человек в сарае с соломой.

Абд аль-Максуд сказал умоляющим тоном:

– Бек, времена плохие, и у всех в городе на уме одна только политика. Незачем докапываться до истины…

– Значит, мы согласимся с тем, чтобы в тюрьме сидели люди, не совершившие никакого преступления?!

– Бек, да не будет скрыто от тебя, что мамур находится в подчинении самого министра внутренних дел и премьер-министра, тогда как мы подчиняемся только министру юстиции. Судьи и следователи, занимавшие такую позицию, какую вы сейчас занимаете, в этих политических условиях были переведены на работу в Ас-Саид.

– Значит, подписать документы маркеза и молчать?..

– Бек, разве мы лучше других?.. Есть же люди поумнее нас…

– Отлично, скорей давай документы, и с миром…

19 октября…

Я понял, что только жених, сватавшийся к Рим, сможет помочь нам распутать клубок этого дела. Но как его найти? Ведь мы не знаем даже его имени. Решили попросить районное начальство прислать к нам кого-нибудь из соседей Рим, желательно, конечно, женщину. Ведь женщина по своей природе любопытна и болтлива: может быть, узнаем от нее имя жениха. Нет таких женщин, которые не знали бы всех невест и женихов своего квартала. Но будут ли сейчас в маркезе выполнять просьбы следователя? Ведь все забросили дела и интересуются только политическим положением в стране. Мне не найти в эти дни даже гафира, который внял бы моим приказаниям. Лучше самому связаться с деревней и попросить местный полицейский участок прислать нам нужную женщину. Я позвал привратника и велел ему связаться с участком. Он снял, трубку, и больше четверти часа в комнате раздавались его крики:

– Алло, участок! Участок! Слышите меня, участок? Здесь господин следователь! Алло, участок!

Но участок хранил гробовое молчание. Привратник все больше и больше распалялся и наконец принялся с такой силой вертеть ручку телефона, что чуть не оторвал ее. Это был один из тех районных телефонов, разговаривать по которым невозможно. После бесконечного надрывного крика, шума и путаницы множества голосов они, как правило, разъединяются сами собой. Ты требуешь, чтобы приехал свидетель, а тебе докладывают об обследовании ирригационных сооружений, спрашивают, на какое время открыть шлюз для того или иного участка, кто-то говорит о новобранцах тоном, не допускающим возражения.

Так бывает обычно, но сегодня телефон упорно молчал, только позвякивал под руками привратника, нещадно крутившего ручку, словно кофейную мельницу. Привратник кричал то с мольбой, то с угрозой:

– Участок! Я взываю к вашей чести! Отзовитесь хоть раз! Как вам не стыдно! Отвечайте… О…

Я не выдержал:

– Хорошенькое дело! Я просил тебя соединиться с участком, а не заигрывать с ним!

– Видно, бек, там нет ни господина инспектора, ни секретаря участка…

– На участке никого нет?..

– Ведь сейчас выборы, бек.

– А кто же работает?

– Лучше свяжемся со старостой и затребуем солдата и женщину.

– Звони!

Наконец нам удалось вытребовать одну из соседок Рим. Ее доставили под конвоем. Подошло время обеда. Меня очень утомила обычная кабинетная работа: расследование бесконечных дел о подлогах, взятках, злоупотреблениях ростовщиков и других запутанных дел, поступивших сегодня из маркеза. Больше всего было протоколов о «бродяжничестве». Обычно в бродяжничестве обвиняются люди, настроенные против правительства. Как легко заполучить против нежелательных лиц такое оружие, и как оно сильно в руках административных властей.

Вот, например, любого представителя знати очень просто обвинить в том, что он не работает. По этому обвинению его с разрешения следственных органов можно арестовать якобы для расследования на четыре дня, пока из Каира не придут сведения о личности задержанного.

А какой следователь в наши дни будет возражать против приказов об аресте, издаваемых маркезом? И я пошел обедать, подписав несколько таких приказов, угодных Аллаху и управлению маркеза.

После полудня я приступил к допросу свидетельницы. В результате длиннейшей беседы мне удалось узнать, что жениха Рим зовут Хусейном и проживает он в соседней деревне.

– Слушай, женщина, ты говоришь, его зовут Хусейн? Да ведь Хусейнов тысячи в стране. Какое у него еще имя?