Текст книги "Избранное"

Автор книги: Тауфик аль-Хаким

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 26 страниц)

И, опомнившись от ее сладостного поцелуя, Мухсин ответил, что, как только он получил ее драгоценное письмо, которое прячет на груди и всюду носит с собой, он сейчас же собрал вещи и вернулся в Каир.

Санния привела его в гостиную и стала играть для него на рояле своими тонкими волшебными пальцами. Служанка внесла бокалы с красным шербетом. Он с удовольствием выпил шербет и вдруг заметил, что Санния пристально на него смотрит. Встретив его взгляд, она молча опустила глаза, прикрыв их длинными шелковыми ресницами. Сердце Мухсина бешено забилось, голова его закружилась. Но Санния вдруг встала, глубоко вздохнула и, снова устремив на него взор, прошептала, пленительно улыбаясь:

– Ах, Мухсин, если бы ты действительно любил меня так же, как я люблю тебя!..

Мальчик забыл обо всем на свете и сознавал лишь одно: все сокровища мира не стоят того, что дала ему одна эта фраза. Счастье… Счастье… которое все описывают, но которого не знает никто… Вот оно, он касается его рукой. Нет, оно уже в его руке, оно в его сердце. Счастье так велико, так тяжело. Оно тяжелое, словно чистое золото, и как огромный груз давит на все его тело. Он едва дышит. Великое счастье захлестывает его, подступает к горлу, душит, он умирает от счастья.

За окном появились первые проблески утренней зари. И вдруг Мухсин все вспомнил.

Перед ним предстала суровая истина, и он понял, что счастье только мимолетный, сказочный сон. Взошло солнце, и от него ничего не осталось, ни одной капли, которой он мог бы жить. Снова все потемнело вокруг. Он посмотрел на восходящее солнце, и ему показалось, что оно черно, чернее его волос.

Нет, солнце не посылает на землю света и тепла, оно посылает тьму… тьму. Мухсин вспомнил, что ночью молил о смерти, боясь наступающего дня, но вместо смерти Аллах даровал ему сладостный сон, чтобы муки его были сильнее, когда он проснется и истина предстанет перед ним. В этом прекрасном сне ему явился образ Саннии, ее поцелуй, взгляд, ресницы, – а наяву существует только Санния, увлеченная любовью к Мустафе-беку, не знающая и не желающая ничего знать о Мухсине.

Страшное противоречие между сном и явью заставило мальчика громко застонать. Он сунул голову под подушку и взмолился к господу, восклицая:

– Грех… грех… грех…

Глава двенадцатая

Мухсин подумал о том, что «народ» скоро проснется и увидит его в таком состоянии. Он вскочил, быстро оделся и, не позавтракав, пошел в школу. Проходя мимо дома доктора Хильми, он грустно опустил голову и даже не посмотрел на него. Не взглянул он и на окно, у которого так часто стоял вместе с Саннией, глядя на улицу и маленькую кофейню. Ему вспомнилось последнее свидание с девушкой, перед его отъездом в Даманхур, когда он пришел к ней проститься. Ведь уже тогда она с таким интересом смотрела на кофейню, что он встревожился и в его душу закралось сомнение. Мустафа-бек сидел тогда на площадке перед кофейней и тоже поглядывал на ее окно. В тот день сердце Мухсина предупреждало его о беде, но Санния рассеяла его подозрения и сделала самым счастливым человеком на свете. Ее поцелуй, который он до сих пор ощущает на своей щеке!.. Неужели она лукавила и хитрила с ним? А слезы, которые она пролила из-за него, разве они не были искренни? Нет, невозможно! Он не может себе представить, чтобы Санния его обманывала. Как бы она теперь ни поступала, он не имеет права сомневаться в ее благородстве. Так что же случилось? Что заставило ее так быстро измениться?

Внезапно у Мухсина мелькнула новая мысль, возродившая в его сердце искру надежды. Зачем он осуждает Саннию, не повидавшись с ней? Почему ему не пойти к ней я не спросить ее, быть может она хоть отчасти опровергнет то, что он услышал. Или, может быть, увидев его, она раскается и смягчится, или…

Да, он пойдет к ней! Впервые с тех пор как он узнал о своем несчастье, Мухсин облегченно вздохнул. Но эта искра надежды горела недолго. Она потухла так же быстро, как появилась. Как он наивен! Разве это прежняя Санния? Разве теперь, после всех этих любовных писем, Мухсин может еще на что-нибудь надеяться или думать, что имеет на нее какие-то права? Он не имеет права даже на обыкновенный визит.

Как он к ней пойдет, под каким предлогом? Ведь знакомство с их семьей порвано, его из ревности порвала Заннуба.

Да, теперь Санния от него дальше, чем звезды на небе…

Мухсин шел по улице, терзаясь этими мыслями и переходя от надежды к отчаянию.

Наконец он подошел к школе и вошел во двор, стараясь спрятаться от всех, избегая товарищей. Он хотел быть в одиночестве, пока не прозвучит звонок, возвещающий о начале уроков. Время от времени он поднимал глаза и смотрел на школьников, разделившихся на несколько групп. В каждой группе собрались друзья, которые со смехом и шутками рассказывали друг другу свои занимательные приключения во время каникул. В центре всех групп стоял какой-нибудь мальчик, старший по возрасту или наиболее общительный и остроумный. Он говорил, а остальные внимали ему, восхищаясь каждым его словом. Мухсин вспомнил, что всегда был таким кумиром своих одноклассников, всегда они окружали его и внимательно слушали, что бы он ни говорил. Справа от него обычно стоял его друг и поверенный, Аббас, поддерживая его силой своего преклонения, слепо веруя в него и безусловно одобряя все его речи.

Мухсин вспомнил большие перемены, которые они с Аббасом, окруженные восторженными слушателями, проводили в поэтических диспутах у стены возле главной лестницы. Когда иссякал запас стихов, Мухсин превращался в красноречивого оратора и соревновался с Аббасом в искусном употреблении удачных сравнений и аллегорий.

Он посмотрел на то место, где они всегда собирались, и увидел группу своих одноклассников во главе с Аббасом. По их лицам и по тому, как часто они оборачивались к воротам школы, было видно, что они кого-то ждут. Но кого же они могли ждать в этот час, кроме Мухсина? А Мухсин, что мог он им сегодня сказать? Уезжая на каникулы, он простился с ними в самом веселом настроении, а вернулся совсем другим.

Мухсин испугался, что товарищи в конце концов заметят его, и, выбрав укромное место, простоял там, пока не прозвенел звонок. Школьники построились в пары и пошли в классы. Быстро подбежав, Мухсин встал в последнем ряду, так что никто его не заметил, пока все не вошли в класс. Тут многие обернулись и, увидев Мухсина, шумно приветствовали его. Аббас поспешно подошел к своему другу. Сделав вид, что рад встрече, Мухсин улыбнулся, но в душе он молил Аллаха, чтобы скорей начался урок, который избавит его от необходимости притворяться. Учитель не замедлил явиться, и школьники отпустили Мухсина на его место.

Аббас, сидя позади Мухсина, подталкивал его, вызывая на разговор, но Мухсин тихонько отодвигался от него. Наконец урок начался, наступила тишина, и Мухсин снова погрузился в свои горестные размышления. Вскоре они захлестнули его, и он забыл класс, урок, товарищей. Преподаватель стал спрашивать учеников о том, что он только что рассказывал, и очередь дошла до Мухсина. До сих пор Мухсин был у учителей, как и среди одноклассников, на особом положении, он выделялся серьезностью, сообразительностью и вниманием. Но сегодня выяснилось, что он не слыхал ни одного слова. Пораженный преподаватель изумленно и укоризненно спросил:

– Что с тобой, Мухсин? Где ты витаешь?

Мальчик вскочил.

– Ничего, ничего, эфенди! – ответил он, словно пробуждаясь от сна.

Его тон заставил учителя смягчиться.

– Школьник возвращается после каникул отдохнувший, веселый, бодрый, готовый учиться, жаждущий знаний, – проговорил он. – Не так ли, Мухсин?

Мальчик в замешательстве опустил голову. Он был сконфужен и огорчен. Весь класс смотрел на него. Он услышал, как Аббас с сожалением и гневом что-то шептал, видимо потрясенный тем, что его друг, которого он считал совершенством, покрыл себя позором. Это больше всего огорчило Мухсина, и он сел на свое место, охваченный тоской и отчаянием. Он твердо решил быть внимательным в классе и, собрав всю свою волю, широко открыл глаза, устремленные на доску. Он хотел сосредоточиться на уроке, каких бы усилий это ему ни стоило, и так старался, что лицо его исказилось и лоб покрылся каплями пота.

Но все усилия Мухсина были тщетны. Мальчик не мог справиться с мучившими его тяжелыми мыслями. Занятия кончились, и школьники разошлись. Мухсин ушел из школы смущенный и грустный: он оскандалился перед учителями и товарищами. Все, конечно, были удивлены и не понимали, что с ним случилось. Но больше всех удивлялся Аббас. Когда он подошел к товарищу и сказал, что отец, к сожалению, не разрешает ему поступить на литературный факультет и поэтому придется нарушить данное Мухсину обещание, он думал, что его друг рассердится или хотя бы расстроится и огорчится. Но, к своему величайшему изумлению, увидел, что это сообщение нисколько не тронуло Мухсина, он отнесся к нему без всякого интереса.

У Мухсина была лишь одна забота: чем заполнить жизнь, ставшую такой пустой? Как прожить долгие грядущие дни? В глубине души он слышал голос, насмешливо вопрошавший: «А до того, как ты полюбил, чем ты был занят? Будь таким, как прежде».

С горькой улыбкой гнева и возмущения мальчик посмотрел на небо, словно восклицая:

«Будь таким, как прежде! Да, я жил без любви и был счастлив, но это было счастье слепца, который не видит красоты света и не знает прелести жизни. Теперь, о судьба, ты излечила глаза слепого и сделала его зрячим. То, что он увидел, ошеломило его. Неужели ты думаешь, что, если ты снова ввергнешь его во мрак, он обретет свое прежнее счастье?»

Мухсин очнулся, увидев, что находится на площади Ситти Зейнаб, и вспомнил, что надо вернуться домой к дядюшкам и тетке, которые, конечно, сразу поймут по его лицу, что с ним происходит. Он нерешительно остановился, не зная, что делать, куда идти. Вдруг он увидел парикмахерскую и, побледнев, как мертвец, замер на месте: из парикмахерской выходил Мустафа-бек. На его подбородке еще белели следы пудры, золотистые усики были подстрижены по последней моде. Он шел, гордо подняв голову, очень элегантный, в руке он держал шелковый носовой платок, подобранный в тон костюму. Изящным жестом он вложил его в левый нагрудный карман, так что осталась видна лишь узкая полоска. Лицо его сияло от удовольствия.

Черное облако опустилось на Мухсина, и он бессознательно бросился к мечети. Неужели этот человек его видел? Сердце мальчика трепетало, голова кружилась. Он быстро скинул башмаки, дошел по ковру до гробницы и притаился в темном углу, едва освещенном большой лампой, спускавшейся с потолка высокого роскошного мавзолея.

Мухсин ухватился за прутья медной решетки и стал твердить срывающимся голосом:

– Ситти Зейнаб!.. Ситти Зейнаб!.. Ситти Зейнаб!..

Его горячие слезы падали на ковер гробницы, и мальчик тщетно старался подавить рыдания, чтобы их не услышали молящиеся.

Глава тринадцатая

В это время Абда стоял перед чертежной доской в училище и трудился над своим проектом. История с Саннией принесла ему горькое разочарование и заставила с головой погрузиться в работу. Однако ему мешал то и дело мелькавший перед ним образ Мустафы-бека. Поэтому Абда выходил из себя, когда при нем заводили на эту тему разговор и произносили это имя. Его самолюбие страдало.

– Перестаньте об этом говорить! У меня болит голова! – раздраженно кричал он и сейчас же выбегал из комнаты.

Никогда его гордость не допускала, что Селим, этот болтун и враль, может одержать над ним победу. Несмотря на все россказни и уверения Селима, Абда оставался при своем убеждении. Что же касается подростка Мухсина, то он слишком молод, чтобы принимать его в расчет.

Абда был спокоен, пока на сцену не выступил богатый и красивый юноша – Мустафа-бек. Тут его самоуверенность поколебалась, и он начал бесноваться, произнося страшные угрозы, но не собираясь их выполнять. Для этого ему не хватало подлинной ненависти, под кипящей пеной ярости таился чистый родник. В конце концов он усердно взялся за работу, стараясь забыться.

Его презрение к Селиму сменилось прежним чувством симпатии и солидарности, которое их связывало до того, как они стали соперниками. И все же Абда непрерывно чувствовал, что в душе у него погас какой-то свет, и ни работа, ни что-либо другое не заменят ему сладостной надежды и прекрасной мечты, скрашивавшей его трудную, суровую жизнь.

Вдруг перед Абдой снова мелькнул образ Саннии. Он не выдержал, бросил рейсфедер и вышел погулять в окружавшем училище саду. Он понимал, что в его жизни чего-то не хватает, но понимал лишь чувством, не осмеливаясь даже мысленно выразить это словами. Лицемеря и обманывая себя, он приписывал досаду и гнев, погнавшие его в сад, совсем другим причинам. Шагая по аллее, он повторял:

– Работа, работа и работа! Ничего, кроме работы! Мы созданы только для работы, точно ослы.

Он прошел мимо зеленого поля, засеянного салатом. Увидев зеленый цвет, Абда вздрогнул. Ему тотчас же вспомнилось, как он чинил у соседей электричество, а за дверью мелькала Санния в зеленом шелковом платье. Она как будто хотела, чтобы он ее увидел. Он вспомнил, каким нежным голосом девушка спросила, что предпочитает Абда-бек – шербет или кофе.

Присев на каменную скамейку, он отдался мечтам, рисуя себе прошлое таким, каким ему хотелось его видеть, и сильно его приукрашивая. Он отлично помнил каждое слово Саннии и до сих пор слышал звук ее голоса. Все поведение девушки в тот день говорило о том, что она заинтересована им и рада его приходу. Возможно даже, что починка проводки была просто предлогом. Впервые он увидел Саннию, подглядывая вместе с братьями в замочную скважину, а в последний раз – в тот знаменательный день, когда чинил у них электричество. Тогда он имел возможность любоваться красотой Саннии, хотя она только мелькала за дверью, словно убегающая газель. Лишь один раз заглянула она в комнату и постояла у двери, но, встретившись взором с глазами девушки, Абда потупился, ослепленный. Как она прекрасна! Он видел ее недолго, но не забыл, с каким чувством смотрел на нее впервые, не забыл и того, что пережил в последний раз, уходя от нее. Это была самая красивая женщина из всех, которых он видел…

Абда задрожал от обиды: ведь Санния предпочла человека, чуждого им всем, она полюбила его и переписывается с ним.

Он вскочил, собираясь сейчас же отправиться к Мустафе и как следует избить его или же пойти к домовладельцу и потребовать, чтобы тот выгнал этого человека из квартиры, а может быть, устроить ему какую-нибудь другую гадость. Абда направился к площади Ситти Зейнаб, но, ослепленный яростью, пошел самым дальним путем. По дороге пыл его постепенно остыл, и в нем заговорил разум. Зачем ему пакостить Мустафе-беку? Чем, собственно, виноват этот молодой человек, что Санния его полюбила?.. Разве он знал, что все они влюблены в нее, а если даже и знал, что же он должен был делать, раз она его выбрала?

Потом ярость Абды обратилась на Саннию: как могла эта девушка презреть их, людей, так давно связанных с нею и ее семьей, и влюбиться в человека, с которым она даже не знакома?

Абда забыл о гневе, который в нем вспыхивал каждый раз, как Селим или Мухсин под каким-нибудь предлогом заходили к Саннии. Он почувствовал, что ему было бы гораздо приятнее, если бы вместо этого чужака она избрала кого-нибудь из них. В нем проснулось сочувствие к братьям, и он понял, какими крепкими узами он с ними связан. Ведь они страдают не меньше его. Абда возмущался и огорчался не только за себя, но за них всех.

Впервые испытывал он потребность быть с ними и поговорить откровенно. Ведь это чувство у них общее, как общее и все остальное – разочарование и горе.

В это же время Селим сидел на верхнем этаже кофейни «аль-Гинди», куда он вернулся, поняв, что бесполезно торчать перед домом соседей. Селим стремился убедить «народ», что вся эта история нисколько его не интересует. Санния – такая же девушка, как все другие. Ему нет до нее никакого дела, и такой человек, как он, не намерен огорчаться из-за нее. Но, прежде чем убеждать других, ему надо было убедить в этом самого себя.

Поэтому Селим и отправился в кофейню «аль-Гинди», думая этой дешевой ценой вознаградить себя за свое поражение. Он старался утешиться и развеселиться, говоря себе: «Что особенного в Саннии? Куда ей до этих веселых, приветливых девиц!»

Усевшись в кофейне, Селим стал поглядывать по сторонам, присматриваясь к знакомой обстановке и припоминая свое озорное, веселое прошлое. Он вглядывался в лица девиц, сидевших с посетителями, разгуливавших взад и вперед или пришедших на условленное свидание. Некоторые были одни и искали случая завести знакомство, Селим не узнавал ни одной из них, и это он, который знал каждую женщину в этой кофейне, когда был ее неизменным завсегдатаем.

Вскоре Селима заметила девушка, одиноко сидевшая за столиком. Она узнала его и, улыбаясь, поманила к себе. Селим сейчас же поднялся и подошел к ней, медленно покручивая усы. Он протянул девушке руку и сказал тоном старого знакомого:

– Как поживаешь, Мари?

Как только он сел рядом с нею, их окружили официанты. Селим поднял голову и недовольно спросил:

– В чем дело? – но тотчас же спохватился, вспомнив, что должен разыгрывать здесь богача.

– Ты еще жив, Фустук? – совсем другим тоном спросил он толстого нубийца.

– Как же, бек! Ваш слуга!

Селим приосанился и важно произнес, указывая на свою соседку:

– Спроси, чего пожелает мадемуазель.

Официант наклонился к девушке в ожидании заказа. Она призадумалась, и Селим тревожно ждал, словно опасался, что на него наложат штраф. Ведь весь его капитал заключался в бахвальстве, чрезмерных претензиях и вранье. Благодаря таким достойным качествам ему, посещая эту кофейню, удалось прослыть среди ее завсегдатаев выдающейся личностью.

Наконец девушка проговорила:

– Принеси мне рюмку коньяка Мартель и содовой.

Фустук почтительно повернулся к Селиму.

– А что угодно беку?

Селим почесал затылок, делая вид, что выбирает. Наконец он произнес:

– Мне? Мне – одну содовую и в нее немножко розового сиропа. Ты знаешь, какой у меня желудок, Фустук.

Слуга явно колебался, но вынужден был уйти, чтобы выполнить заказ. Девушка спросила:

– Ты все еще болеешь желудком, Селим-бек?

– Что поделаешь, Мари! Кстати, где Катрин и ее сестра Адель?

И он принялся болтать с девицей о разных пустяках, заигрывая, шутя и смеясь с необычным для него нахальством и грубостью. Он словно мстил всем женщинам за то, что был отвергнут одной из них.

Вошел новый посетитель, по всем признакам очень состоятельный человек. Взоры всех женщин немедленно обратились к нему. Мари перестала болтать с Селимом и принялась разглядывать вновь пришедшего. Вскоре она встала, сказав, что ей нужно поправить туалет, и, покачивая бедрами, прошла мимо нового посетителя, бросив Селима на произвол судьбы. Оживление Селима прошло, притворное, наигранное веселье сменилось печалью и унынием, которые он тщетно пытался скрыть. Радостная улыбка уступила место горькой усмешке. Обернувшись к девушкам, он принялся их рассматривать. Он увидел румяна, растекавшиеся по потным, изможденным лицам, вульгарные движения, пошлые подмигивания. Он слышал их визгливые голоса, фривольные намеки и впервые спрашивал себя, как мог он бывать в подобном месте, как могли ему нравиться эти проститутки.

Вскоре Мари вернулась к Селиму, так как новый посетитель не обратил на нее внимания и подсел к другой девушке. Мари увидела, что Селим мрачен, задумчив, и удивленно воскликнула:

– Что это? Селим-бек, по-видимому, не в духе?

Селим поднял голову и, посмотрев на нее, сухо спросил:

– В самом деле?

Отвернувшись от девушки, он принялся за содовую с сиропом и забыл о своей соседке. Она некоторое время молча смотрела на него, потом, пожав плечами, тоже отвернулась. Селим помешивал напиток ложкой и, рассматривая его на свет, вспоминал, как он пил у Саннии розовый шербет в тот день, когда зашел осмотреть рояль. Санния переродила его. Теперь он презирал этих проституток.

Санния пробудила в его душе чувство, которого он раньше не знал, чувство благородной гордости. Одно воспоминание о ней, ее воздушной красоте и прелести вызывало в нем отвращение к этим девицам.

Селим понял: отныне эти блудницы для него не существуют. Он чувствовал, что его сердце стало чище, лучше, возвышеннее – оно стало совсем другим, и это сделала Санния.

Неужели юзбаши Селим действительно это чувствует? Как же он изменился! Он сам удивлялся своим высоким чувствам и понимал, что Санния заставила его узнать о самом себе много нового и открыла в нем неведомые ему до сих пор глубины. Разве знал раньше юзбаши Селим, что его душе доступны чистые чувства? Разве человек, подобный ему, понимал смысл таких слов, как «чистота» и «благородство»? Прежде его любовь к Саннии была для него таким же пошлым увлечением, как любовь к сирийке в Порт-Саиде и любовь к этим девицам. Он даже не знал, что способен на другую, более возвышенную любовь.

Селим отпил глоток, плюнул, кончиками пальцев отодвинул чашку и хлопнул в ладоши. Подошел нубиец Фустук и, увидев, что чашка Селима полна, удивленно взглянул на него. На губах Селима появилась брезгливая усмешка.

– Этот напиток скверно пахнет, – сказал он.

Официант хотел возразить, но Селим жестом остановил его. Опустив руку в карман, он вынул деньги, расплатился, добавил небольшой бакшиш, поднялся и ушел, кивнув девушке. Удивленная поведением Селима, она проводила его непонимающим взглядом. Когда он спустился с лестницы, она презрительно пожала плечами и насмешливо расхохоталась.

Селим шел по улице, наслаждаясь легким свежим ветерком. Он чувствовал облегчение, и ему казалось, что в этой кофейне он дышал дурным, тяжелым воздухом.

Глава четырнадцатая

Придя домой, Селим увидел в столовой Мабрука, который жестом предложил ему молчать. Лукаво улыбаясь, слуга указал на запертую дверь Заннубиной комнаты. Взволнованный Селим осторожно, на цыпочках, подошел к двери и заглянул в замочную скважину.

В это время появился Абда, вернувшийся из училища. Мабрук встретил его тем же жестом и такой же улыбкой. Достаточно было Абде увидеть Селима, приникшего к скважине, чтобы в его сердце возникло то же чувство, которое только что вспыхнуло в сердце брата. Абда тотчас же подошел к двери и стал плечом отталкивать юзбаши Селима.

Селим выпрямился, уступая Абде место. Он обернулся к Мабруку и с горькой улыбкой шепотом спросил:

– Что это там за женщина?

Абда тоже отошел от двери и разочарованно стал рядом с Селимом, словно присоединяясь к его вопросу. Мабрук посмотрел на них и понял, кого они надеялись увидеть в комнате Заннубы. Он тяжело и искренне вздохнул, словно испытывая те же чувства, что его хозяева, и сказал:

– Те дни не вернутся никогда!

Но братьям хотелось поскорей услышать ответ. Абда нетерпеливо повторил:

– Что это за женщина?

– Жена могильщика, – таинственно прошептал Мабрук.

– Могильщика? – удивленно переспросили братья.

Они ничего не понимали. Мабрук отвел их подальше, в спальню, и стал злорадно рассказывать, что гостья Заннубы и вправду жена могильщика из квартала Ситти Зейнаб. Она принесла горсть земли с могилы покойника, которого похоронили меньше трех суток тому назад.

– Зачем? Для чего? – спросил Абда.

С тем же злорадством Мабрук ответил:

– Для снадобья, которое мы рассыплем на пороге этого Мустафы.

Абда наконец понял и покачал головой.

– Это, конечно, все выдумки Заннубы? – спросил он.

Мабрук гордо подтвердил правильность этого предположения и добавил, что Заннуба получила рецепт от самого знаменитого ученого. Это испытанное средство, неудачи не может быть. А если Мустафа все-таки не умрет через три дня, ученый не возьмет никакой платы. Он сам поставил такое условие и взял деньги только на саван для нового покойника.

Он, Мабрук, несколько дней разыскивал жену могильщика. Он должен был ей сказать, чтобы она зашла к Заннубе и договорилась с ней, но ему удалось найти ее только сегодня.

Мабрук умолк и посмотрел на братьев, по-видимому ожидая их поддержки и одобрения. Но они молчали. Абда глубоко задумался.

В то время как они отдались на волю Аллаха и ничего не предпринимали, Заннуба продолжала действовать. Ни вера, ни совесть не могли остановить ее в преследовании своей цели. Она хотела, чтобы Мустафа-бек умер, не позднее чем через три дня, и приняла для этого соответствующие меры. Убить человека, вся вина которого в том, что он ее не любит! Что за варварство! Вот каковы женщины, когда полюбят и разочаруются в своей любви! Они превращаются в хищных зверей!

У Абды мелькнула мысль, от которой у него потемнело в глазах. Как ни странно, но та же мысль пришла в голову и Селиму.

– Ты уверен, что это снадобье предназначается только для Мустафы? Для него одного? – с сомнением и тревогой спросил Мабрука Селим.

– Непонятно! Заннуба хочет убить Мустафу и не трогает Саннию! – нервно подхватил Абда.

Тогда и в сердце Мабрука закралось сомнение. Тревожно, словно рассуждая сам с собой, он пробормотал:

– Заннуба говорила только про Мустафу… Я не знаю!.. Может быть…

Селим стал разъяснять, как он понимает намерения Заннубы. По его мнению, она не может желать смерти одному Мустафе. Она задумала покушение главным образом на Саннию. Это ясно, такова цель Заннубы. Она хочет Саннии смерти, ведь Санния ее соперница. Но, чтобы заручиться помощью простака Мабрука, Заннуба скрыла от него свое истинное намерение и сказала, что замышляет зло только против Мустафы.

Когда Селим кончил свои объяснения, послышался звук отпираемой двери. Поняв, что посетительница ушла, все бросились к Заннубе.

– Что это за женщина была здесь? Кто она? – крикнул Абда.

Услышав его суровый голос, Заннуба испугалась, но взяла себя в руки и, улыбаясь, стала рассказывать то же самое, что говорил им Мабрук. В страшном гневе Абда закричал:

– Значит, ты еще не бросила заниматься колдовством?!

– Ну, хорошо, допустим, ты приготовила это снадобье для Мустафы, – вмешался Селим. – Значит, ты намерена убить человека, отнять жизнь у сына Адама? И твоя совесть не возмущается этим?

Заннуба опустила голову, кипя от гнева, потом подняла глаза и с яростью закричала:

– Я не могу сидеть здесь, точно кукла, и любоваться на то, как от нее бегают с письмами туда и обратно. Что же мне делать? – продолжала она, обращаясь к Абде. – Я из сил выбилась, уговаривая тебя сходить к домовладельцу, объяснить ему все и убедить его выселить этого распутника, который превратил свою квартиру в непотребный дом.

Кровь бросилась Абде в голову. Гнусные слова Заннубы поразили его в самое сердце. Каковы бы ни были отношения Саннии с Мустафой, она оставалась порядочной девушкой, и грешно было обливать ее грязью. Абда не понимал, почему его так ранят оскорбления, наносимые Саннии. Неужели он все еще любит ее и видит в ней свой идеал? Нет, он никому не позволит пачкать эту прекрасную девушку, даже если она и принадлежит другому.

Удивительнее всего было то, что Селим тоже с отвращением повернулся к Заннубе спиной.

Дверь открылась, и появился Мухсин. Все посмотрели на него и испугались: лицо мальчика было бледно, веки покраснели, он едва стоял на ногах.

– Мухсин, что с тобой? – вскрикнула Заннуба.

Мухсин поднял голову и хотел сказать, что ничего особенного не случилось, но, прежде чем он успел произнести хоть одно слово, раздался вопрос:

– Ты болен?

И мальчик решил сказать: «Да!» Подойдя к своей кровати, он разделся и скользнул под одеяло. Абда и Селим наблюдали за ним, видимо понимая, что с ним происходит. Сердце их разрывалось от жалости. Они тихо подошли и сели на край кровати. Им хотелось утешить племянника и облегчить его горе, но они боялись, что Мухсин превратно поймет их и его чувства будут оскорблены. Поэтому они молчали. Никогда их любовь и сочувствие к нему не были так сильны. Они сидели, потупившись, Мухсин в изнеможении закрыл глаза. Видя мучения мальчика и сравнивая их со своими, братья поняли, насколько сильнее он страдает. Впервые им стало ясно, какое у него благородное сердце, сколько в нем душевной красоты, и они почувствовали его превосходство.

Глава пятнадцатая

Никто из соседей Мустафы-бека не знал о нем ничего, кроме того, что он очень состоятельный человек. Первые сведения о нем собрала Заннуба. Когда, в начале этого года, Мустафа-бек поселился у них в доме, она нашла способ выпытать у его слуги, кто он такой и чем занимается. Тогда ее побуждало к этому только простое любопытство, вызванное появлением нового соседа. Слуга, переносивший мебель, которую привезли на подводе, запряженной мулом, быстро ответил на ее вопрос:

– Чем занимается? Он знатный господин.

Занятый своей работой, слуга поднялся наверх и забыл о Заннубе, так что ей не удалось задать следующий вопрос: из какого он города… из Каира, из деревни или еще откуда-нибудь?

Однажды Заннуба увидела соседа из окна и нашла, что он красив. Но узнать о нем больше того, что ей уже было известно, она не могла Может быть, ее удерживал стыд или опасение, что ее интерес к юноше обнаружится. Этот человек занимал ее мысли, но случай не помогал ей заговорить с его слугой, которого она встречала очень редко. Иногда Мустафу можно было видеть в кофейне хаджи Шхаты, но потом он вместе со своим слугой на несколько дней исчезал из квартала. По-видимому, он куда-то уезжал.

В поведении этого молодого человека не было ничего, что могло бы привлечь внимание соседей. В его квартире царил покой, его двери осеняла тишина. Он приходил, уходил, и никто его не слышал. Очевидно, Мустафа-бек хотел создать себе среди соседей добрую славу или хотя бы избежать подозрений, всегда возникающих насчет одинокого холостяка. А возможно, его личное знакомство с домовладельцем и доверие к нему последнего, сдавшего ему квартиру без договора и контракта, вынуждали Мустафу еще больше дорожить своей репутацией.

Были и другие причины, заставлявшие богатого юношу держаться вдали от шумного Каира со всеми его развлечениями и проводить долгие часы в кофейне хаджи Шхаты. Он ходил туда не только для того, чтобы смотреть, как Селим-эфенди заигрывает с кем-то, глядя на окно противоположного дома. Это было для Мустафы-бека лишь минутным развлечением. В ту пору Мустафа-бек был недоволен всем на свете, ничто его не радовало. Он вернулся в Каир, думая, что это тот же город, что и пять лет назад, когда он учился в медресе Мухаммеда Али, большие деревянные ворота которого он мог видеть, сидя на своем обычном месте перед кофейней. Окончив обучение в медресе, он стал студентом училища Вади-н-Нил, мимо которого теперь всегда проходил, когда шел по площади Министерств. Жил он тогда в Багала, том же районе, воздухом которого дышит и теперь. По возвращении из провинции ему не удалось снять квартиру, в которой он жил раньше с братом, сестрой и зятем, служащим министерства финансов. Она уже давно была сдана. Но тот же домовладелец купил дом № 35, на улице Селяме, и Мустафа-бек решил поселиться там, чтобы не менять домохозяина и своих привычек.