Текст книги "Избранное"

Автор книги: Тауфик аль-Хаким

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 26 страниц)

Через некоторое время Абда поднял голову и вдруг сильно ударил кулаком по столу.

– Будь проклят отец того, кто ждет! – закричал он.

Мабрук вздрогнул от неожиданности, вскочил и помчался в спальню посмотреть, что происходит с Ханфи-эфенди. Вернувшись к столу, он сказал:

– Си Ханфи лежит на кровати, и ему снится, что он, извините, ест вместе с ангелами рис с молоком.

В эту минуту из спальни раздался голос:

– Рис с молоком?.. С ангелами? Да услышит тебя Аллах, Мабрук-эфенди! Я уже очень давно не видел риса с молоком, с тех самых пор, как ты объявился в нашем доме, а Заннуба забрала деньги на хозяйство.

– С каких это пор? – гневно воскликнула Заннуба, поднимая голову. – Чепуха! Храни тебя Аллах! Ты бы лучше наконец раскачался и встал. Нечего дремать! Еда с утра стынет.

– Вы думаете, я сплю? – откликнулся из спальни Ханфи. – Вот уж сказали! У меня уйма работы. Целая уйма.

Абда проворчал что-то и крикнул:

– Надоело ждать! Чего мы ждем?

«Почетный председатель» пропел:

– Эй вы, народ, потерпите. Терпение – вещь хорошая, а если оно и горько, тоже не беда. Подождете! Осталось проверить одну тетрадку и одну тетрадочку. Господин мой – тетрадку и тетрадочку! О господин, тетрадочку! А если и две тетрадочки – так это тоже не страшно!

Абда с трудом подавил гнев, а Ханфи, лежа в постели, продолжал проверять тетрадки своих учеников, протяжно напевая:

– О господин, одна тетрадка и одна тетрадочка. О господин, одна тетрадочка! О господин, одна тетрадочка! Ах, господин, одна тетрадочка!

Его пение подействовало только на Мабрука. Он встал посреди столовой и, повернувшись лицом к спальне, принялся хлопать в ладоши, точно уличный танцор, выкрикивая: «Аллах! Аллах! О господин мой, одна тетрадочка».

Наконец Абда не выдержал и закричал:

– Клянусь великим Аллахом, я не желаю больше ждать! Довольно!

Он порывисто схватил ложку, опустил ее в миску с вареными бобами и, не обращая ни на кого внимания, принялся есть. Все удивленно переглянулись, не зная, как реагировать на поведение Абды, но никто не осмелился вымолвить ни слова. Впрочем, Заннуба скоро заговорила, по-видимому желая его оправдать.

– Да, конечно, виноват старший, глава семейства, храни его Аллах! – сказала она. – Вечно лежит, растянувшись на кровати, словно какой-нибудь бездельник-султан. Клянусь жизнью нашего драгоценного пророка, все в доме из-за него развалилось.

Решив переменить разговор, чтобы успокоить Абду, она вкрадчиво сказала:

– Не порть себе кровь, си Абда. Да благословит Аллах еду и питье! Не нашел ли кто-нибудь из вас пропавшего платка Саннии? – вдруг спросила она совсем другим тоном.

Гнев Абды уже остыл, и он втайне жалел, что так погорячился. Но едва он услышал слова «платок Саннии», как выражение его лица снова изменилось и стало еще злее, чем раньше. Желая успокоить его, Заннуба только подлила масло в огонь.

Абда молчал, но жилы на его шее вздулись, нос покраснел. Наконец, не в силах больше сдерживаться, он крикнул:

– Вот как, ты не знаешь, кто взял платок? Зато мы хорошо знаем, кто его взял!

Мухсин задрожал и низко опустил голову. Но Абда повернулся к своему двоюродному брату Селиму и, гневно жестикулируя, продолжал:

– Будь мы простаки, нас было бы легко одурачить! Но, слава Аллаху, мы не такие уж простаки. Его милость скажет тебе, где этот платок.

И он указал на Селима, который медленно подкрутил усы и хладнокровно спросил:

– Что вы сказали, эфенди?

– Тут и говорить не о чем! – сухо бросил Абда. – Нам все известно.

– Что же именно вам известно? – так же хладнокровно продолжал Селим.

Абда молча отвернулся. Селим удивленно покачал головой.

– Браво! Может быть, вы это сами сделали, бек, а теперь хотите свалить на других? Современные молодые люди всегда так поступают.

Абда резко повернулся к нему:

– Если бы за мной когда-нибудь раньше водились такие дела, это, возможно, было бы и правдой! – крикнул он.

Немного смутившись, Селим пробормотал:

– Раньше…

– Если бы я был юзбаши^[11], уволенным со службы за историю с одной сирийкой… – продолжал Абда свои разоблачения.

Селим сдержался и, подняв голову, весело спросил:

– Ну и что же?

Однако он чувствовал, что потерпел поражение. Эта история, которой его постоянно попрекали, заранее обвиняла его во всех грехах. Доказательства были излишни. Ведь все знают, что он бывший полицейский офицер, отстраненный полгода тому назад от работы за злоупотребление своим служебным положением. В Порт-Саиде его обвинили в преследовании одной сирийки, жившей в доме напротив полицейского участка. Если бы дело ограничилось просто волокитством со всевозможными уловками влюбленных вроде приветственных улыбок и покручивания усов при каждом появлении сирийской красотки у окна, его бы, конечно, не уволили. Но Селим-эфенди пошел дальше и вознамерился сблизиться с красавицей. Он долго размышлял, как этого добиться, и наконец сатана указал ему путь. Это случилось в знойный летний полдень, в час, когда все чувства особенно обостряются. Селим-эфенди, помощник полицейского надзирателя, облаченный в военную форму, с сверкающими на ярком солнце медными пуговицами и звездочками на плечах, решительно направился к дому красавицы. Поднявшись по лестнице, он постучал в ее квартиру и сказал:

– Откройте, ханум, не бойтесь. Я полицейский.

– Зачем? Что вам нужно?

– Позвольте мне на минуту войти.

– Но зачем?

– Зачем? Хвала Аллаху за вашу красоту!.. Для обыска. Необходимо произвести обыск… Не разрешите ли вы мне произвести у вас обыск?

Так пытался Селим сблизиться с сирийской красавицей. Но его проделка стала известна, и слух о ней быстро распространился. Вышел скандал, и в результате последовало увольнение на год.

Все это с быстротой молнии промелькнуло в голове Селима, и он не вымолвил ни слова. Поняв, о чем думает брат, Абда сказал тоном человека, выражающего справедливое возмущение:

– Правильно. Помолчи лучше. Дело и так ясно как солнце.

Селим поднял голову и спокойно спросил:

– Что тебе от меня надо?

– Сам. знаешь, – ответил Абда, стараясь сдержать гнев. – К чему столько слов? Мы все это знаем.

Селим выпрямился.

– Послушай! – горячо и серьезно сказал он. – Довольно! Твои уловки нас не обманут! Ты, эфенди, напрасно хитришь. Нет, ведь это даже не хитрость. В твоем положении хитрец сказал бы все начистоту, а ты только отрицаешь. Мне все известно, но я не хочу болтать. Если не веришь, я готов доказать свои слова. Призываю присутствующих в свидетели.

– Доказать свои слова?

– Конечно, – быстро ответил Селим. – Желаешь доказательств? Пойдем вместе, и позволь мне обыскать твои вещи и одежду.

Абда насмешливо расхохотался.

– Как ты сказал? – воскликнул он. – Обыскать? Машалла! Разве твоей милости не запрещено делать обыски?

Все молча слушали их перебранку. Но волновался только Мухсин. Страх и тревога сжимали его юное сердце. А между тем ему нечего было опасаться, он мог быть совершенно спокоен. Никому и в голову не приходило обвинить или только заподозрить пятнадцатилетнего мальчика в краже женского носового платка!

В дверях вдруг появился Ханфи. Он посмотрел на ужинающих своими близорукими глазами и спросил:

– В чем дело? Чего это вы сегодня шумите, точно вас замесили на дрожжах ифритов^[12]? Успокойтесь! Я явился! Вот я!

Никто ему не ответил. Только Заннуба соблаговолила поднять глаза и бросить на него пренебрежительный взгляд, потом ее лицо приняло прежнее отсутствующее выражение.

– Я не вижу ни еды, ни питья! – продолжал «почетный председатель», подходя к столу. – Где же ужин, о котором вы говорили? Мы слышали, что ужин подан. По-видимому, это ложный слух.

Заннуба подняла голову и вяло сказала, указывая рукой на миску:

– Разве ты не видишь?

Ханфи нацепил на нос очки и заглянул в миску.

– Вареные бобы? – воскликнул он. – Дай что-нибудь другое, ради Аллаха, о Умм-Хашим!^[13]

Не взглянув на него, Заннуба встала и отправилась на кухню.

– Есть и другое блюдо, – бросила она, выходя из комнаты.

Все в ожидании притихли.

Ханфи сел на свое место возле Мабрука и некоторое время молчал, надеясь, что кто-нибудь заговорит. Наконец он откашлялся, поправил очки и стал по очереди вглядываться в лица своих родичей. Настроение братьев удивляло его, и ему хотелось узнать причину их странного поведения.

– В чем дело? Что случилось с народом?

Никто не шевельнулся и не потрудился ответить. Наконец Мабрук повернулся к Ханфи и тихо, многозначительно произнес:

– Скажу без шуток, народ перессорился.

– Перессорился? – удивленно спросил Ханфи. – Кто с кем?

– Все! – кратко ответил Мабрук.

– Все? Но почему? Что случилось, да не простит им Аллах?

– Без шуток, все! – ответил Мабрук. – Видно, ссориться всем сразу очень весело!

Ханфи был заинтригован.

– Но из-за чего же они поссорились? – спросил он.

Мабрук не ответил. Бросив быстрый взгляд на других и убедившись, что все безмолвствуют, он тоже погрузился в молчание. Сколько ни приставал к нему Ханфи, подталкивая его локтем и подмигивая, чтобы заставить заговорить, слуга молчал и только вращал своими большими глазами, переводя их с одного на другого. Потеряв всякую надежду добиться чего-нибудь от Мабрука, Ханфи отвернулся от него и пробормотал:

– Удивительно, клянусь Аллахом!

Тщетно старался «председатель» вызвать братьев на разговор. В конце концов ему все это надоело, и он молча принялся за еду.

Вскоре вернулась Заннуба. Одного взгляда острых глаз Мабрука было достаточно, чтобы узнать, что лежит на блюде, которое она принесла.

– Гусиная ножка пожаловала! – громко объявил он.

Ханфи театрально воздел руки к небу и воскликнул:

– Не может быть!

Быстро вскочив, он поправил сползшие на нос очки и взглянул на блюдо.

– Все ясно! Да, такова печальная истина, молодые люди!

И, став в позу, он торжественно провозгласил:

– Ее величество гусиная ножка!

Все подняли головы и, увидев надоевшую еду, переглянулись, а затем устремили глаза на Абду, словно спрашивая, каково его мнение и как он намерен поступить. Ведь сегодня он особенно не в духе.

Но Абда не шевельнулся. Он подождал, пока Заннуба поставила блюдо на середину стола, потом поднял глаза и долго молча смотрел на него. Вдруг он, словно коршун, схватил гусиную ножку, подбежал к окну, выбросил ее на улицу и так же молча вернулся на свое место.

За этой немой сценой последовала минута ошеломленного молчания, но потом все разразились одобрительными возгласами и радостным смехом – все, кроме Заннубы. Громче всех хохотали, кричали и шумели, конечно, Ханфи с Мабруком. «Почетный председатель» и «почетный слуга» веселились от чистого сердца. Им хотелось как можно дольше наслаждаться шумом и хохотом, раз для этого наконец представился повод. Ханфи долго и весело смеялся, поглядывая на Мабрука, который громоподобно хохотал, приговаривая:

– Ах! Ах! Вот так гусиная ножка!

Вдруг Ханфи повернулся к Абде.

– Ты забыл, сиди Абда, – сказал он, – что кофейня уста^[14] Шхаты недалеко от нас. Держу пари, что гусиная ножка упала какому-нибудь посетителю на голову.

– Поистине мы принадлежим Аллаху и к нему возвращаемся! – тотчас же откликнулся Мабрук.

– Вся жизнь – назидание и поучение, – поддержал его Ханфи самым серьезным тоном.

– О Аллах всемогущий, сохрани нас от зла! – со вздохом Подхватил Мабрук. – Посетитель сидит себе, извиняюсь, в полном благополучии и, ничего не подозревая, требует чашку кофе без сахару или там кальян, и вдруг на него падает…

– На него падает гусиная ножка! Аллах да сохранит нас и избавит от зла! – взмолился Ханфи.

Заннуба задыхалась от злости. Поступок Абды вывел ее из себя, но она сдерживалась и молчала.

А Мабрук, покачивая головой, продолжал:

– Вся жизнь, извините, – назидание и поучение!

И Заннуба не выдержала.

– Замолчи! – крикнула она. – И ты туда же, подхалим несчастный! Деревенщина! Блюдолиз!

Смутившись, Мабрук замолчал, но ненадолго.

– А что я такое сказал? – продолжал он. – В этом, без шуток, великое назидание. Посетитель требует, что ему нужно, одно кофе за малый пиастр или кальян за никель, встает, извините, ничего не подозревая, и вдруг на него обрушивается с неба ножка настоящего гуся ценой в гинею^[15].

– Говорю тебе, перестань! – гневно повторила Заннуба и повернулась к Абде, молчание которого придавало ей смелости: – А ты – клянусь пророком, ты еще увидишь! Плюнь мне в лицо, если тебе когда-нибудь повезет.

– Что ты болтаешь! – крикнул Абда, побагровев от гнева.

– Ты еще увидишь, простит ли тебя Аллах и отпустит ли тебе грехи! – не сдавалась Заннуба. – Смотри, если попадешь в рай, ни один пророк за тебя не заступится.

Абда отмахнулся от нее, и Заннуба мгновенно умолкла. Решив, что лучше подойти к нему с лаской, она сказала:

– Да и гуся-то я разве тебе принесла? Клянусь пророком, вовсе нет! Я принесла эту птицу Мабруку. Правда, Мабрук?

Мабрук смущенно посмотрел на нее, потом, не зная, что ответить, в замешательстве взглянул на остальных. Наконец он счел за лучшее согласиться с Заннубой и со скрытой насмешкой пробормотал:

– Да… эта птица…

– Ведь Мабрук любит холодную птицу, – продолжала Заннуба, не обращая внимания на его тон.

Мабрук в знак вынужденного согласия кивнул.

– Да, без шуток, как англичане…

«Председатель» Ханфи вопросительно посмотрел на него.

– А ты откуда знаешь, что любят англичане?

– Как не знать, – ответил Мабрук. – Ведь во время войны моего двоюродного брата и других родичей забрали в армию вместе с верблюдами и ослами.

– Верно, – сказал Ханфи. – И он там ел холодную птицу! Клянусь Аллахом, чудесно! Видно, ситти Заннубе хочется, чтобы мы во всем подражали англичанам.

Поняв, что Ханфи над ней издевается, Заннуба гневно воскликнула:

– Ради пророка, замолчи и покройся циновкой! Что за напасть такая! Прямо не знаю, что это с вами делается! Клянусь пророком, вы все стали несносными!

Не дав Заннубе договорить, Абда поднял голову и крикнул:

– Тише! Замолчи! Довольно! Клянусь великим Аллахом, – угрожающе продолжал он, – я этого не потерплю! Ты думаешь, мы собаки, чтобы кормить нас такой дрянью? Но мы не собаки!

Заннуба испуганно посмотрела на него и кротко произнесла:

– Ведь я же сказала, что принесла ее Мабруку.

– А Мабрук не человек, что ли? – возразил Абда. – Разве он не такой, как мы? С каких это пор с Мабруком обращаются не так, как с нами? Давно ли в нашем доме завелись такие порядки?

Эти слова были встречены горячим и решительным одобрением. Смущенно опустив глаза, Мабрук теребил пальцами пуговицы своего грязного, рваного кафтана. Он чувствовал какое-то непонятное волнение, ему все время хотелось украдкой взглянуть на новый дорогой костюм Мухсина. За его робкими взглядами не скрывалось никаких тайных мыслей. Быть может, неведомо для него самого они выражали скрытую печаль. Возможно, что в эти минуты он ощущал всю разницу между собой и людьми, с которыми жил с той поры, как семья поселилась в Каире. Но Мабрук этого не сознавал и не мог бы объяснить. То были просто мимолетные ощущения.

Абда сурово и решительно продолжал:

– Мы отдали тебе деньги, чтобы ты тратила их на хозяйство, а не разбрасывала на колдовство, гаданье и всякое жульничество.

– Правильно, Абу-Абда^[16], – быстро подхватил Ханфи. – Клянусь честью, все наши заработки уходят на курения, колдовство и гороскопы.

Заннуба что-то пробормотала, пытаясь защищаться, но Абда не дал ей договорить.

– Замолчи! – крикнул он. – Твоя милость, видно, думает, что мы простачки или дети, сидим себе, посасывая палец, и ничего не замечаем. Мы все знаем. Ты скаредничаешь и выдумываешь всякие комбинации, а то, что сбережешь, тратишь на звездочетов и других шарлатанов. Думаешь, это приведет к тебе жениха?

– Вместо того чтобы подвергать нас лишениям и швырять деньги на заклинания ифритов, – продолжал «почетный председатель», – трать их лучше на наше хозяйство. Что мы – хуже ифритов?

Заннуба не посмела ничего возразить и сделала вид, что занята едой. Она ела молча, нахмурив лоб. Ее лицо было сурово. В комнате вновь воцарилась тишина. Все молчали, никому не хотелось говорить. В столовой слышался только звон ложек, чавканье и прихлебывание. Забыв обо всем, народ уступил наконец требованиям желудка.

Но если бы кто-нибудь взглянул в этот момент на Мухсина, он убедился бы, что его гложет какая-то тайная мысль. Дело в том, что мальчик перехватил робкие, смущенные взгляды, которые бросал на его костюм Мабрук. Возможно, никто другой не обратил бы на них внимания, ведь за ними не скрывалось никакой дурной мысли, но чуткий Мухсин понял их смысл, и они произвели на него тяжелое впечатление.

Смущенные взгляды слуги оживили в памяти Мухсина воспоминания раннего детства. Тогда ему было восемь лет и он учился в начальной школе в Даманхуре^[17]. Его маленькие товарищи были из бедных семей, только он имел богатых и именитых родителей. Ведь он Мухсин аль-Атыфи, сын Хамид-бека аль-Атыфи, самого важного и влиятельного лица в городе. Богатство досталось Хамид-беку не от отца, а от матери, которая не была матерью Ханфи, Абды и Заннубы. Эти сводные родичи Хамид-бека были бедны, а Хамид-бек – богат. Он решил воспитать своего сына как знатного вельможу и окружал его всевозможной роскошью, но душа Мухсина не жаждала жизненных благ, а скорее тяготилась ими. Мухсин втайне стыдился своего богатства и всегда отбивался, кричал и плакал, когда его заставляли надевать нарядный костюм. Сколько раз со слезами умолял он не посылать за ним экипаж, который должен был ждать его у подъезда школы. Маленькому Мухсину хотелось лишь одного: быть таким, как его товарищи-бедняки. Его тяготила мысль, что он отличается от сверстников одеждой, имеет карманные деньги и вообще не похож на них. Это чувство было в нем так сильно, что он скрывал от товарищей богатство родителей, и те долго считали его сыном таких же бедняков, как их отцы и матери.

Но как-то наступил самый черный день в детской жизни Мухсина. Он неважно себя чувствовал, и, тревожась за него, мать не уступила его просьбам: она послала за ним экипаж. Выйдя, как всегда, из школы с компанией весело смеющихся товарищей, маленький Мухсин вдруг увидел коляску своих родителей. Этой минуты он никогда не забудет! Взяв себя в руки, мальчик пошел по улице, притворившись, что не узнал кучера и не имеет никакого отношения к этому экипажу. Но кучер, уста Ахмед, заметил своего маленького хозяина и окликнул его. Мухсин вздрогнул и спрятался за спину товарищей. Ему хотелось скрыться и убежать, сделав вид, что кучер зовет кого-то другого. Увидев это, уста Ахмед снова позвал его.

– Мухсин-бек, Мухсин-бек! Пожалуйста, сюда! – крикнул он и побежал за мальчиком. Тогда товарищи Мухсина поняли, что этот великолепный экипаж приехал за их другом. Они простодушно, с некоторой робостью поглядывали то на Мухсина, то на роскошную коляску и. откормленных лошадей. Какой неизгладимый след оставили эти взгляды в душе Мухсина! В сущность, в них не было ничего, кроме наивного восхищения, но Мухсин уныло опустил голову и пошел к экипажу, словно осужденный на казнь преступник. В глубине его души звучал голос, выносивший ему непререкаемый приговор:

– Мухсин не такой, как мы! Мухсин не наш!

Глава третья

– Эй, уста! Шхата! – громко крикнул Селим-эфенди. Медленным, полным наигранного достоинства жестом положил он на столик чубук кальяна и принялся подкручивать свои нафабренные офицерские усы, стремясь придать себе вид значительного лица, пользующегося всеобщим почетом и уважением. Время от времени он украдкой поглядывал на окно дома доктора Хильми, забранное деревянной решеткой. Такие окна часто видишь в богоугодных заведениях на улице аль-Халиг.

Убедившись, что хаджи^[18] Шхата не откликнулся на его призыв, Селим-эфенди быстро повернул свою непокрытую, благоухающую всевозможными помадами голову и посмотрел на кофейню. Было раннее утро, но солнце уже сильно припекало. Однако Селим, восседавший на своем обычном месте перед кофейней, не обращал на жару никакого внимания: он даже снял феску и положил ее на стул. Тем не менее он поминутно вынимал из-за рукава дешевый шелковый платок и театральным жестом вытирал лоб, стараясь не испортить прически и не коснуться кончиков вытянутых в стрелку усов.

Юзбаши Селим-эфенди позвал еще раз:

– Эй, уста! Шхата!

Но уста Шхата, по-видимому, не слышал его. В кофейне стоял оглушительный шум, и отдельные голоса терялись в хохоте, кашле, криках и сморканье.

Посетители уста Шхаты были люди совсем иного сорта, чем Селим-эфенди, не только по должности и положению, но и по своим вкусам, темпераменту, поведению. Селим сидел один перед кофейней, занятый своими переживаниями и сладостными грезами, а гости внутри помещения так шумели и кричали, что дрожали стены. Они всегда так себя ведут, эти клиенты уста Шхаты! Все они между собой знакомы и все являются в эту маленькую кофейню в одно и то же время, чтобы выполнить священный долг – долг провести время весело и беззаботно. У этих людей нет иного дела, они как бы созданы только для смеха и всю свою жизнь развлекаются, заливаясь громким хохотом между затяжкой из кальяна и глотком черного кофе без сахара.

Ежедневно толпятся они здесь вокруг какого-нибудь приятеля, особенно бойкого на язык. Они не спускают с него глаз, и как только «великий шут» скажет слово, все валятся с ног, задыхаясь от крика и хохота, независимо от того, есть ли какой-нибудь смысл в том, что он сказал, словно хохот и крик доставляют им высшее наслаждение. Уста Шхата и его подручные снуют между посетителями, разнося напитки, и тоже смеются, часто сами не зная чему. Кажется, что они заразились той же болезнью и нарочно усиливают шум и сумятицу, разжигая страсти. Уста Шхата поминутно хлопает в ладоши и бросает в толпу своих клиентов отрывистые восклицания, стараясь всех перекричать.

– Свидетельствуйте, что Аллах единый бог! Кто молится о пророке, тот получит прибыль!

Но его голос тонет в криках посетителей: «Официант! Рюмку кишмишевой!» – и резком стуке игральных костей, с силой бросаемых на столик в углу помещения.

– Две четверки! Шесть и четыре!

Однако громче всех кричит «великий шут» со своими почитателями. Он стоит точно божество, окруженное идолопоклонниками, всем распоряжается и вопит:

– Послушай-ка, эй ты там!

«Тсс! Слушайте!» – раздаются голоса, и «шут» начинает говорить, чередуя прибаутки с пением куплетов. Вполголоса сообщает он окружающим его друзьям о случившемся с ним происшествии или рассказывает что-нибудь интимное и вдруг, без предупреждения, возвышает голос:

– Семь наполненных колодцев не потушат моего огня…

– Аллах! – восклицают все.

– Семь наполненных колодцев не…

Мимо проходит с подносом Шхата. Певец умолкает и, вдруг обращаясь к приятелям, громко заканчивает:

– Семь наполненных колодцев не… отмоют лица хозяина Шхаты!

– Ха-ха-ха! – гогочут слушатели на мотив песни. Они смеются, пока у них не пересохнет в горле или рассказчик не велит им замолчать. Хозяин Шхата не обижается и хохочет вместе со всеми. Он укоризненно и в то же время с восторгом смотрит на «великого шута».

– Хватит уж, хватит, хаджи Хасан, – урезонивает Шхата и снова пускается в путь со своим подносом.

– Я здесь! Я здесь! – кричит уста Шхата, вдруг услышав призыв с улицы. Он спешит туда, но натыкается на стул, и все его чашки летят на голову кому-то из посетителей. Наклонившись, Шхата подбирает с пола осколки и, не обращая внимания на посетителя, по халату которого растекается жидкость, говорит себе в утешение: «Молись о пророке – наживешь!»

– Что наживу? – ворчит посетитель, вытирая лицо полой халата. – Нельзя ли поосторожней!

Шхата поднимает голову.

– Молись за отца Фатимы^[19], – говорит он. – Клянусь тем, кто тебя сотворил, это кишмишевая, а чем плоха кишмишевая? Она лучше святой воды.

Все заливаются, хохочут, долго, бесконечно, точно одержимые. Да кто знает, не одержимые ли они? Или это просто бездельники, для которых посмеяться – блаженство?

Терпение Селима истощилось. Он решительно подошел к кофейне, украдкой поглядывая на окно доктора Хильми, и громоподобно хлопая в свои огромные ладоши, закричал:

– Эй, уста Шхата! В чем дело? Уста Шхата! Ты оглох?

Прошло несколько секунд, и из кофейни неторопливой рысцой выбежал ее хозяин, повторяя: «Я здесь! Я здесь!» Увидев Селима-эфенди, он поспешно бросился к нему.

– Его сиятельство бек! Ваш слуга! – И он почтительно остановился перед элегантным посетителем.

Селиму, по-видимому, нравилась его смиренная поза, поэтому он не сказал ему сразу, чего хочет, а заставил постоять. Юзбаши наслаждался оказываемым ему почетом. Покручивая усы, он не забывал поглядывать на заветное окно. Наконец исполненным величия тоном он небрежно, как подобает человеку с положением, произнес, указывая на кальян:

– Уголек! Быстро! – и снова украдкой взглянул на окно.

Потом он повелительно сказал Шхате:

– Ты все еще здесь? Я же сказал: быстро!

Уста Шхата подобострастно приложил руку к голове, повязанной вместо чалмы грязной тряпкой.

– Аллах милостивый, бек! Приказания вашего сиятельства у меня в голове.

Он повернулся, чтобы принести уголек, но Селим-эфенди остановил его и торжественно произнес, не сводя глаз с окна:

– Разве ты не знаешь, кто я, уста Шхата? Пусть тебя не обманывает то, что я в штатском.

– Знаю, знаю! – поспешно ответил Шхата. – Именитый, знатный, благородный господин. Да умножит Аллах вам свои милости и да благословит вас!

И он направился к дверям кофейни, крича:

– Уголек для кальяна, на улицу!

Когда Шхата ушел, Селим вернулся на свое место. Он сунул кончик чубука в рот, поднял голову и выпустил дым в воздух, теперь уже открыто глядя на окно дома доктора Хильми. Но, взглянув, он сейчас же разочарованно отвел взор: в окне не было видно даже человеческой тени.

Наконец Селиму это надоело, он огорченно вздохнул и с досадой что-то пробормотал. Его разморило от жары, и он начал зевать. Вот уже три часа сидит он около кофейни, почти не двигаясь, огромный, тучный, похожий на кипу хлопка. Сколько раз тщетно посматривал он на окно, сколько раз оглушительно хлопал в ладоши, властно подзывая Шхату и официантов, как подобает важному лицу.

Селим командовал не только хозяином кофейни и его штатом. Не забыл он и чистильщика обуви, уже давно расхаживавшего по улице.

– Эй, пойди сюда, почисти мне башмаки, – повелительно крикнул он и добавил, протягивая чистильщику ногу: – Отполируй хорошенько. Разве ты не знаешь, кто я?

Заметив газетчика, он не пропустил и его.

– Послушай-ка, есть у тебя «Басыр»? Или лучше давай «аль-Ахрам», я почитаю новости о повышениях и назначениях.

– Эй, ты! – остановил он бродячего торговца. – Пойди сюда, покажи мне немецкие подтяжки. Нет, нет, нет, это жульническая работа. Я ношу вещи только от Симана. Ступай себе, убирайся!

При этом он преследовал только одну цель. Так повысить свой голос, чтобы раскаты его были слышны в доме доктора. Время от времени он поглядывал на окно.

Но, к сожалению, все эти маневры пропали даром. Они привлекли внимание только одного человека, сидевшего позади него. Селим не заметил, как он подошел, но от этого господина не ускользнуло ни одно движение юзбаши. Пристальный взгляд и с трудом сдерживаемая улыбка говорили о том, что он развлекается и наслаждается, словно смотрит забавную пьесу. Это был не кто иной, как Мустафа-бек, сосед Селима, живший этажом ниже.

Если бы Селим хоть раз взглянул на дом № 35, смежный с домом доктора Хильми, в котором жила его семья, он заметил бы в одном из его окон женщину, уже давно бросавшую отчаянные взгляды на кофейню. Он мог бы даже услышать шум и стук, который непрерывно производила эта особа, переставляя с места на место глиняные кувшины с медными крышками.

Но юзбаши ничего этого не видел. Не видел и Мустафа-бек, всецело поглощенный созерцанием экстравагантного поведения Селима. Увлеченный этим зрелищем, он не смотрел по сторонам и ничего не замечал.

Жара усилилась, и солнце так припекало, что Селим был вынужден надеть феску. Он бросил последний взгляд на окно и, вынув часы, посмотрел на циферблат. Увы! Стрелка еще не перешла одиннадцати, а члены его семьи обычно возвращаются домой к обеду не раньше часа пополудни. Что же ему делать? Посидеть еще или уйти? Но куда? Селим был в нерешительности, не зная, что предпринять.

Вдруг он вспомнил кофейню «аль-Гинди» и время, когда она была его излюбленным местопребыванием. Он подумал об очаровательных француженках, посещавших ее, и о той любви, которой он в своем воображении пользовался у этих прелестных газелей, сбегавшихся к нему и с восхищением взиравших на его победоносно закрученные усы. А теперь… О, горе! Да смилуется Аллах над пораженным страстью сердцем, которое заставляет его приходить в скверную кофейню Шхаты и просиживать в ней целые дни, глядя, подобно идолопоклоннику, на окно, у которого никого не видно.

Селим зевнул, лениво протянул руку, взял со столика газету и попробовал читать. Но глаза его все время смотрели поверх страницы, беспокойно бегая во все стороны, словно чаинки в чашке, и в конце концов снова останавливались на заветном окне.

Селим продолжал сидеть на месте, но вдруг произошло нечто, заставившее его выронить газету и внимательно взглянуть на противоположную сторону улицы. Он увидел, как в подъезде их дома появился Мабрук с небольшим свертком под мышкой. Внимание и подозрительность Селима возбудил красовавшийся на Мабруке «выходной» кафтан. Это была его единственная приличная одежда, которую он берег для праздников, торжеств и ярмарок. Но еще важней и удивительнее было то, что Мабрук явно направлялся к дому доктора Хильми.

Слуга сделал несколько шагов по улице, негромко напевая: «Моя месячная плата – то, что мне она сказала…»

– Эй, эй! – крикнул Селим, привстав.

Мабрук повернул голову и улыбнулся, но не ответил ни слова. Он продолжал: «Ты ступай теперь, напейся и придешь к лицо открывшей…»

Селим поднялся во весь рост и закричал, энергично жестикулируя:

– Постой! Послушай, что я тебе скажу! Послушай, что я тебе скажу! Одно слово, и ты пойдешь дальше.

Мабрук опять не ответил, но приостановился и, продолжая напевать, посмотрел на Селима, потом повернулся к нему спиной и, приплясывая, двинулся дальше. Дойдя до дома, в котором жил доктор, он оглянулся, подмигнул Селиму и быстро вошел в подъезд.

Селим злобно процедил сквозь зубы: «Этакая, право, скотина!» – а сидевший позади него Мустафа-бек весело улыбнулся: он не пропустил ни одной подробности этой сцены.

Прошло минут десять, и из дома № 35 вышла женщина, закутанная в черный изар. С минуту она стояла неподвижно, долго и пристально глядя на кофейню; глаза ее поблескивали из-под покрывала. Затем она повернулась спиной к кофейне и пошла по улице Селяме, направляясь к площади Ситти Зейнаб.