Текст книги "Избранное"

Автор книги: Тауфик аль-Хаким

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц)

Мухсин удивленно повторил:

– Буйволица! Буйволица!

И он пошел дальше, смеясь над этими феллахами, поднявшими такой шум из-за какой-то буйволицы.

Мимо него прошла рыдающая женщина.

– Все эти слезы из-за буйволицы? – спросил Мухсин.

Женщина горестно посмотрела на него.

– Пусть бы лучше умер кто-нибудь из его семьи, только не буйволица, – ответила она и пошла своей дорогой, не обращая на него внимания.

Мухсин смутился. Ему стало ясно, насколько он далек от этих людей и как трудно ему понять их чувства. Может быть, его сердце очерствело от жизни в большом городе? Его ирония мгновенно исчезла, голос разума умолк, и он вдруг почувствовал, что жалеет этих феллахов и невольно восхищается ими.

Мухсин услышал стук топоров и, осмотревшись, увидел неподалеку от себя нескольких крестьян, вколачивавших посреди гумна деревянный столб. Принесли зарезанную буйволицу и, повесив тушу на столб, стали сдирать с нее шкуру. Скоро здесь собралось все население деревни, кроме владельца буйволицы, Вероятно, он пошел домой оплакивать свою утрату, горевать о той, кого больше не увидит под своим кровом, с кем уже не будет делить место в своем доме.

Когда буйволицу освежевали, один из друзей потерпевшего принялся разрубать тушу на куски и продавать мясо феллахам. Все покупали, не торгуясь, и тут же расплачивались. По-видимому, они считали своим долгом не только выразить хозяину свое соболезнование, но и облегчить его положение, по возможности возместив ему потерю буйволицы. Один из феллахов объяснил Мухсину, что так делают каждый раз, когда кто-нибудь из них лишается скота.

Феллахи не любители лишних слов, как горожане. Их сочувствие – не пустые фразы. Это – активная помощь, каждый жертвует пострадавшему часть своего достояния.

Мухсин смущенно молчал. Его душа снова озарилась светлой радостью, которую он не мог бы объяснить. Но на этот раз она родилась из печали, как жизнь возникает из смерти.

Что за удивительный народ эти феллахи! Можно ли найти еще где-нибудь в нашем мире столь благородное проявление взаимопомощи и такое прекрасное чувство единства?

Глава шестая

Мухсин проснулся под пение птиц и сразу увидел, что наступило утро, светит солнце, вокруг все полно жизни и покоя. Его душа засияла, и сердце его возрадовалось. Он подошел к окну и, распахнув его, посмотрел на зеленое поле, синее небо, птиц и цветы, которые, казалось, ласково улыбались ему.

И Мухсин впервые всей душой почувствовал, как прекрасна жизнь! Впервые понял он, что ее таинственные законы едины для всех творений природы, для всех ее счастливых созданий. В нем возникло смутное ощущение, что вечность – это непрерывное течение таких блаженных минут.

Ощущение Мухсина не обманывало его. Если бы он знал историю Нильской долины, то, конечно, вспомнил бы, что ее древние обитатели не верили ни в какой другой рай, кроме своего Египта, и не признавали иной жизни, кроме земной. Вечно жить означало для них вернуться после смерти на ту же самую землю, снова умереть, вновь ожить на ней, и так до бесконечности, ибо Аллах не создал другого рая, кроме Египта.

Мальчик быстро оделся и вышел в поле. Он шел все дальше и дальше, глубоко дыша, наслаждаясь этим чистым, целительным воздухом, напоенным дыханием жизни и созидания. Вода и ил в ручьях и каналах тоже несли жизнь.

Мухсин почувствовал прилив сил и энергии, ощутил восторженную радость от полноты жизни. В сердце его оживала любовь, как оживает здоровое, сильное растение под теплыми лучами благословенного солнца. Да и как может быть иначе, когда все вокруг так полно силы, здоровья, красоты?

Как прекрасна жизнь!

До Мухсина донеслись мелодичные звуки песни. Он оглянулся и увидел, что неподалеку от него феллахи серпами жнут хлеб. Лежат ряды сжатых колосьев, жнецы поют, один запевает, остальные подтягивают. Солнце поднялось над горизонтом, но заря все еще алела на небе.

Что это за напев, что за песня? Может быть, они поют гимн утру, приветствуя рождение солнца, как пели их предки в храмах? Или воздают хвалу урожаю, божеству сегодняшнего дня, которому весь год приносят жертвы тяжким трудом, голодом, лишениями? Да, они молятся богу урожая, молятся громко и горячо, чтобы он пожалел их, послал им изобилие и наполнил их дом своими благами.

Мухсин подошел к феллахам, которые продолжали работать и петь, не обращая на него внимания. Он смотрел на этих людей и удивлялся. Они казались ему единым существом, на всех лицах было одинаковое выражение: блаженны труд и надежда.

Мухсин видел, что каждый сам собирал сжатые им колосья, складывая их в ряды. Заботливо и любовно глядели они на собранный урожай, как бы говоря: что означают труд и усталость ради тебя, о урожай!

День прошел, и Мухсин вернулся домой. То, что он видел в поле, оставило в его душе глубокий след, который он чувствовал, но не осознавал. И он стал думать о своем далеком «божестве». Вдруг он вздрогнул. «А смогу ли я чем-нибудь пожертвовать ради Саннии? – подумал он. – Смогу ли подвергнуть себя лишениям и страданиям? Или во мне течет не та кровь, что у феллахов?»

Наступил вечер. Заквакали лягушки, птицы и звери уснули, взошла луна. Стало душно, и сон бежал от глаз Мухсина. Прелесть ночи очаровала его. Некоторое время он смотрел на луну, думая: «Видит ли ее сейчас Санния?» – потом вышел из дому, надеясь успокоить взволнованное сердце. И вдруг он снова увидел феллахов. Собравшись в кружок, они сидели на земле, озаренные луной, а перед ними стоял… чайник.

Чай – второе божество феллаха. Бедуины научили их его заваривать и пить, и феллахи полюбили этот напиток, а сами бедуины его забросили. Они во всем непостоянны: в работе, в любви, в привязанности к дому. Но феллахи отвели чаю почетное место в своем сердце и уже не могут от него отказаться. Они пьют его сообща, как сообща молятся, окончив тяжелую дневную работу. Для чайника обычно делают подставку в виде маленькой деревянной табуретки, и феллахи окружают его, словно статую бога на пьедестале.

Но такое пристрастие иногда обрекает этих бедняков на непосильные расходы. Сколько феллахов разорилось из-за дорогостоящих способов приготовления этого напитка, приглашая к себе друзей на чаепитие.

Мухсин подошел к феллахам. Увидев его, староста поднялся и пригласил присоединиться к ним. Мухсин вежливо согласился и сел возле шейха Хасана, который освободил ему место рядом с собой. Мальчик был очень доволен. Сначала феллахи стеснялись, но он ласково ободрил их, прося продолжать беседу, и они снова разговорились. Допив свою чашку, каждый сам наливал себе снова из чайника. Шейх Хасан заметил, что Мухсин мало пьет, и хотел налить ему еще, но мальчик с улыбкой наклонил свою чашку: оказалось, он отпил совсем немного. Какой-то феллах наивно сказал:

– Беку не нравится чай феллахов?

Мухсин ответил, что он просто не привык пить чай, приготовленный таким способом.

– Зачем вы его так завариваете? Он черный, как чернила, и горький, как колоквинт^[54].

– Что ты, бек, сегодня он совсем жидкий, точно вода из водокачки, – отозвался другой феллах.

Мухсин расхохотался, и все обрадовались, что им удалось рассмешить маленького бека. Потом заговорили о том, что приготовление напитка таким способом требует много чая и сахара. Но феллахи не останавливаются ради него даже перед значительными расходами и готовы вдвое больше трудиться, чтобы иметь деньги на его покупку. У некоторых пристрастие к чаю так велико, что они лишились из-за него всего своего состояния.

Один из феллахов сказал, обращаясь к Мухсину и указывая на продолговатый носик чайника:

– Поверь, ради Аллаха! Двадцать верблюдиц и два теленка утекли через этот маленький кран!

Глава седьмая

Тревога снова охватила Мухсина Прошло несколько дней, а обещанного письма все еще не было. Мальчик так тосковал, что потерял интерес ко всему и ни на что не хотел смотреть. Ему было тяжело в Даманхуре, он рвался в Каир. Ему казалось, что разлука с Саннией продолжается не несколько дней, а годы. Он удивлялся, что до сих пор не уехал. Как мог он так долго пробыть вдали от нее? Как прожить оставшиеся дни?

Мухсин пошел к матери, чтобы попросить ее разрешить ему уехать, и увидел, что в доме страшная суета. Он услышал звон посуды, голоса и шум в столовой и, спросив, в чем дело, узнал, что Хамид-бек дает банкет в честь английского инспектора ирригации и известного французского археолога, которые почтили их округ своим визитом. Мальчик стал искать отца, но тот уже уехал за гостями в Даманхур. Мать Мухсина руководила приготовлениями. Увидев сына, она улыбнулась и сказала, указывая на жареного барашка, которого повар украшал розами, геранью и маргаритками:

– Посмотри, Мухсин. Завтра все будут говорить, что наш банкет лучше банкета у мудира^[55].

Вошел управляющий. На нем был его лучший кафтан, в руках он держал корзину с голубями и курами. Хозяйка взглянула на нее и сердито спросила:

– Это все, что ты достал в деревне?

– Феллахи бедные люди, госпожа, – почтительно и робко ответил управляющий. – Ведь они нищие.

– Бедные, нищие! – сурово воскликнула хозяйка. – Поработал бы плеткой и принес бы вдвое больше. Видно, ты плохой управляющий.

Феллах помолчал, потом поднял голову и, желая умилостивить госпожу, с улыбкой сказал, указывая на жирного барашка:

– Добра и так много, ситти! Мы, феллахи, говоря по совести, не пробуем мяса от ярмарки до ярмарки.

Хозяйка ничего не ответила. Мухсин подошел к ней и спросил:

– Мама, разве всей этой еды на двоих гостей недостаточно?

– Я хочу, чтобы наш банкет был лучше, чем банкет у мудира, – ответила хозяйка дома, Потом она обернулась к управляющему и, взглянув на его одежду, сурово приказала:

– Эй ты, феллах, ступай надень самое лучшее, что у тебя есть.

Управляющий смущенно опустил голову и не произнес ни слова. Его лицо вспыхнуло. Мухсин украдкой взглянул на него и почувствовал к нему сострадание.

Видя, что феллах не двигается с места, хозяйка снова со злобой накинулась на него:

– Аллах! Чудеса! Чего ты стоишь? Чего дожидаешься?

Опустив глаза, управляющий ответил со смущенной, растерянной улыбкой:

– Лучше этого у меня ничего нет, ситти.

Он снова помолчал, потом поднял глаза и простодушно промолвил, приподняв полу кафтана и показывая ее госпоже:

– А разве это нехорошо, ситти? Клянусь жизнью пророка, это домотканое.

Хозяйка не снизошла до того, чтобы взглянуть на его кафтан. Она повернулась к нему спиной и ушла присмотреть за приготовлениями. Мухсин последовал за матерью. Ему хотелось остаться с нею наедине и попросить лучше обращаться с феллахами. Ведь бедняги даже не понимают, чего она от них хочет.

Ровно в полдень залаял дворовый пес, оповещая, что едет кто-то чужой. У моста заклубилась пыль, поднятая колесами, и вскоре к дому подъехал экипаж, запряженный откормленными лошадьми. Из него вышли два европейца в шляпах и хозяин дома. Гости минуту постояли, смотря на раскинувшиеся, словно, море, зеленые поля. Управляющий и шейх Хасан почтительно стояли в стороне, ожидая приказаний. Англичанин, инспектор ирригации, выразил желание пройтись по полям, чтобы взглянуть на оросительные каналы, удостовериться, очищены ли они, и посмотреть, соответствуют ли размеры шлюзов ширине канала и количеству ила. Все отправились на поля. Управляющий и шейх поспешно бросились вперед, указывая дорогу. Хамид-бек раскрыл свой белый зонтик с золотой ручкой, поднял его над головой гостей и стал объяснять устройство оросительных и дренажных канав. Француз с довольной улыбкой смотрел на зеленые просторы.

– И таков весь Египет! – сказал он. – Кажется, древние боги вашей страны нарочно так создали эту землю для блага ее добрых обитателей.

Хамид-бек наивно спросил:

– А разве земля вашей родины не такая?

– Франция, – ответил гость, – страна холмистая. Там не часто увидишь такую обширную равнину. – И, взглянув на хозяина, с улыбкой добавил: – Франции не выпало счастье быть родиной таких искусных богов, как ваши древние боги.

Поняв его слова по-своему, Хамид-бек ответил:

– Вы правы, господин профессор. На нашей земле сеют с древнейших времен.

Уловив в этом ответе более глубокий смысл, чем вложил в него хозяин, француз сказал:

– Да… Да… Вы народ древнейшей культуры, не то что пришлые народы Европы.

Хамид-бек промолчал. Англичанин нагнулся и, взяв горсть земли, растер ее между пальцами, удивляясь ее жирности.

– Золото!.. Чистое золото!.. – прошептал он и жестом показал, что желал бы вернуться обратно. Все возвратились в дом. Стол уже был накрыт, и около него стояли двое слуг-нубийцев в белоснежных кафтанах с красными поясами. Банкет начался.

Мухсин стоял возле матери в коридоре, соединявшем кухню со столовой. Хозяйка дома наблюдала за тем, как раскладывали еду по блюдам, и, прежде чем слуги выносили их к гостям, поправляла то, что, по ее мнению, было уложено недостаточно красиво. Мухсин смотрел и от голода глотал слюни. Он утешался мыслью об остатках жирного барашка. Ведь не съедят же гости его целиком! Мать убеждала его потерпеть, говоря, что долг хозяев требует, чтобы сначала насытились гости, потом наступит их очередь. Голова и сердце хозяйки были сейчас заняты только одним: она в страшном волнении бегала то в кухню, то назад в коридор, моля Аллаха, чтобы обед прошел благополучно и гости остались довольны. Ей страстно хотелось знать, что они сейчас говорят об угощении и сервировке. Время от времени она осторожно подкрадывалась к двери, чтобы посмотреть в щелку, а может быть, ей удастся подслушать и комплимент по своему адресу.

Обед кончился, осталось подать только десерт и фрукты. Слуги внесли блюдо со сладостями. Вдруг Хамид-бек выбежал из столовой и бросился к жене, взволнованно спрашивая:

– Где сыр? Сыру! Скорей!

Хозяйка дома растерялась. Побледнев, она молча смотрела на мужа.

– Сыр? Какой сыр?

– Скорее! Они просят сыру. Хотят после обеда закусить сыром!

– Сыром? После всей этой еды?

– Ну да. Выручи меня! Сделай милость!

Госпожа шепотом позвала слуг и спросила, есть ли в доме сыр. Ей ответили, что никакого сыра нет, кроме «курейша»^[56], выдержанного вместе с сывороткой в кастрюле. Госпожа окончательно растерялась и стала всех спрашивать, что же теперь делать, а ее муж громко шептал:

– Курейш с сывороткой? Это невозможно. Чтобы такие господа ели сыворотку? Невозможно! Накормить их червивым сыром? Совершенно невозможно.

Госпожа в отчаянии воскликнула:

– Горе мне! Что же теперь делать? Что же мне теперь делать, несчастной!

– Разве ты не знаешь, что на банкетах подают сыр? – укоризненно спросил муж.

К госпоже мгновенно вернулась ее обычная надменность. Подбоченившись, она закричала:

– Что ты мне говоришь, храни тебя Аллах! На банкетах! Здесь только я одна понимаю, что надо подавать на банкетах. Я воспитывалась в доме паши и знаю османский стол. Никто не скажет, что после барашка с начинкой из изюма, лесных и кедровых орехов, после цыплят и голубей под соусом «шаркаси» и фаршированных овощей едят еще какой-то сыр!

– Но они просят сыру! Что же делать?

Хозяйка снова впала в отчаяние и стала умолять слуг помочь ей. Наконец появилась служанка с радостным известием, что нашелся кусок турецкого сыра. Она случайно наткнулась на него в погребе.

Не успела она договорить, как все бросились к ней с таким восторгом, словно она сообщила, что нашла клад. Отчаяние сменилось ликованием, и Хамид-бек мгновенно успокоился. Он поспешил к гостям, еще раз наказав поскорее подать сыр. Наконец служанка принесла небольшой кусок турецкого сыра. Оказалось, что от старости он стал коричневым, и все сразу поняли, почему этот сыр так долго пролежал в погребе: он служил приманкой для мышей, им заряжали мышеловку.

Госпожа колебалась, ее снова охватило уныние. Наконец она все же решилась и сказала:

– Мышам или кошкам, какая разница? Это все-таки лучше, чем ничего. Ведь они не узнают.

Схватив сыр, она подошла к крану, чтобы смыть с него грязь и плесень. За нею устремились все обитатели дома, родственники и слуги. Они смотрели на этот кусок сыра, как смотрят на драгоценный камень. Окружив хозяйку, все старались ей помочь. Один открывал кран, другой предлагал вымыть сыр мылом и мочалкой, чтобы он опять стал ослепительно белым, третий считал, что мыть сыр опасно, и советовал только обтереть его мокрой тряпкой, четвертый полагал, что его не следует ни мыть, ни обтирать, а предлагал просто поскоблить острым ножом.

Все озабоченно вносили свои предложения, и вдруг хозяйка пронзительно вскрикнула: сыр, который она так бережно держала, внезапно выскользнул из ее рук и упал в помойное ведро.

Сначала все оцепенели, потом, как один человек, бросились к ведру и, мешая друг другу, с большим трудом извлекли из него кусок турецкого сыра. Теперь уже все считали необходимым его обмыть. Когда сыр наконец положили на тарелку и понесли гостям, хозяйка дома подняла голову и глубоко, с облегчением вздохнула.

Гостям подали кофе, а в коридор снова быстро вошел Хамид-бек, спрашивая, где Мухсин. Жена подошла к нему и с любопытством осведомилась, как удался банкет, что сказали гости о еде и сервировке. Ничего не ответив, Хамид-бек торопливо повторил свой вопрос:

– Где Мухсин? Где Мухсин? Они хотят его видеть.

Он начал рассказывать, что сообщил гостям о том, что у него есть сын, который кончает в этом году школу и знает английский язык, и инспектор-англичанин пожелал его видеть, но жена перебила его:

– Хорошо, хорошо. Но самое главное, что они сказали про обед? Что сказали про сыр? Говори скорей.

Муж нагнулся к ее уху и прошептал:

– Они очень довольны!

Лицо хозяйки дома расплылось в улыбке, и она самодовольно произнесла:

– Знай, что это я сделала тебя культурным человеком и вытащила из грязи, феллах, мужик! Почему ты не говоришь мне: Аллах да умножит тебе благо!^[57]

Муж засмеялся и повторил:

– Аллах да умножит тебе благо.

Жена гордо и удовлетворенно продолжала:

– Разве это не я посоветовала тебе пригласить их?

– Да, ты.

– Всегда делай то, что я тебе говорю, и станешь важным человеком. А завтра пригласи мудира, чтобы он тоже знал, кто мы такие.

Муж почесал затылок и с беспокойством пробормотал:

– Да!.. А расходы!..

Но жена так взглянула на него, что он мгновенно умолк и перестал думать об огромных деньгах, которые в течение многих лет выбрасывались на пиры и угощения. Озираясь по сторонам, он тревожно спросил:

– Но где же Мухсин? Где Мухсин?

Утопая в глубоких креслах, гости пили кофе. Они сидели лицом к широко распахнутому окну, за которым в полуденной тишине раскинулась беспредельная зеленая равнина. Феллахи отдыхали у себя дома или около колодцев под сенью вязов и акаций. Животные спали, большой пес растянулся в тени, зажмурив один глаз, и даже птицы, словно заключив между собой перемирие, неподвижно сидели на ветвях над спящими тружениками. Они перестали щебетать и коротали время, очищая друг другу клювами перья от насекомых.

На гостей повеяло легким ветерком. Сомкнув веки и откинув голову, француз затянулся сигаретой. Ему казалось, что он видит волшебный сон. Но англичанин был полон энергии. Он вынул из кармана трубку и стал ее набивать, его движения были точны, во взгляде чувствовалась сила. Набив трубку, он закурил и встал. Ему хотелось походить по комнате или выйти в сад, но француз жестом снова усадил его.

– Куда вы? Разве вам неприятен этот свежий ветерок, мистер Блэк? – спросил он.

Англичанин посмотрел на него и повернулся к окну, как бы желая увидеть ветерок, о котором говорил его друг. Феллахи уже поднялись и группами или поодиночке снова отправлялись в поле. Каждый нес серп или мотыгу.

Англичанин сказал:

– Я вижу только какой-то сброд в синих халатах.

Француз открыл глаза, посмотрел на феллахов и с восхищением воскликнул:

– Какой у них прекрасный вкус! Их одежда такого же цвета, как их небо.

На губах англичанина появилась презрительная усмешка.

– Вы сильно преувеличиваете, если думаете, что у этих невежд есть вкус, – сказал он.

– Невежды? Эти невежды знают больше нас с вами, мистер Блэк, – убежденно, с жаром воскликнул археолог.

Англичанин засмеялся и пренебрежительно бросил:

– Ведь они даже спят в одном помещении с животными!

– И все же это так, они знают больше нас, – серьезно ответил француз. – Именно потому, что спят в одном помещении с животными.

Мистер Блэк улыбнулся и пристально посмотрел на него.

– Это хорошая шутка, мсье Фукье.

– Нет. Это истина, которая, к сожалению, неизвестна Европе. Мы считаем этот народ невежественным, но он знает очень многое. Только постигает он сердцем, а не разумом. Высшая мудрость у него в крови, но он этого не знает, сила – в его душе, но он не сознает этого. Это – древний народ. В сердце каждого феллаха вы найдете пласты опыта и знаний, которые легли друг на друга за десять тысяч лет, но он не ведает этого. Да, об этом ему ничего не известно. Но в трудные минуты многовековой опыт и знания, накопленные его предками, являются феллаху на помощь, неведомо откуда возникнув. Это объясняет нам, европейцам, почему в некоторые периоды истории Египет поразительно быстро развивался и мгновенно совершал великие дела. Разве это было бы возможно без накопившегося опыта, который неведомо для него самого руководит душой египтянина, направляя его к добру и поддерживая в трудную минуту? Не думайте, мистер Блэк, что многотысячелетнее прошлое Египта миновало, как сон, не оставив следа в душах современных египтян. Разве это не то же самое, что происходит даже в неодухотворенной природе? Если земля и горы наслаиваются пласт за пластом, то почему этого не может быть с душой древнего народа, который никогда не покидал своей страны, всегда дышал одним воздухом и видел вокруг себя одну и ту же природу. Да, сейчас Европа обогнала Египет. Но почему? Только благодаря усвоенным ею познаниям, которыми древние народы уже обладали, но считали не сущностью, а лишь символом скрытого сокровища, в котором заключено все. Мы, молодые европейские народы, только всею и сделали, что похитили у древних народов этот внешний символ, не коснувшись главного сокровища. В сердце европейца вы не найдете ничего, оно опустошено. Европеец живет лишь тем, что узнает и изучает с детства в течение своей жизни. У него нет наследия прошлого, которое без его ведома помогало бы ему. Лишите европейца учебных заведений, и он погрязнет в пучине полнейшего невежества. Сила Европы – в разуме, в этом несовершенном оружии, которым мы управляем по своей воле. А сила Египта в его бездонном сердце. Именно поэтому в языке древних египтян не было разных обозначений для ума и сердца. Понятия «ум» и «сердце» они выражали одним словом: «сердце».

Археолог помолчал, стараясь по выражению лица мистера Блэка понять, произвели ли его слова впечатление. Но лицо англичанина было непроницаемо, на его губах блуждала недоверчивая улыбка. Он явно сомневался в правоте своего друга.

– Да, мистер Блэк, – снова заговорил археолог, – у этих феллахов есть вкус, и к тому же очень хороший, но если вы спросите их, что такое «вкус», окажется, что они даже не знают подобного слова. Мы же хорошо знаем значение этого слова, но у многих из нас нет ни малейшего вкуса… Разница между нами и египтянами в том, что им неведомо, какими сокровищами они обладают…

Англичанин сделал движение, намереваясь встать, и презрительно бросил:

– Вы, французы, готовы пожертвовать истиной ради красивых слов.

Мсье Фукье жестом остановил его и с жаром воскликнул:

– Истиной? Я не искажаю истины, мистер Блэк. Вы хотите сказать, что этот народ теперь бессилен. Не так ли?

– Кроме того, мне не нравятся свойства его характера.

– Свойства его характера?

– Да.

– Поверьте мне, мистер Блэк, его дурные черты не есть наследие древнего Египта. Их принесли сюда пришлые народы. Но это не затронуло сущности египтян, всегда неизменной.

– И в чем же эта сущность?

– Вы не верите мне. Но я скажу вам лишь одно: берегитесь. Берегитесь этого народа. В нем таится страшная душевная сила!

Мистер Блэк взглянул на собеседника. Лицо англичанина на мгновение стало серьезным, затем он снова презрительно улыбнулся и спросил:

– В чем же она заключается, мсье Фукье?

Археолог спокойно ответил:

– В глубокой пучине, из которой вышли три пирамиды.

– Пирамиды? – удивленно переспросил англичанин.

– Да, пирамиды, про которые Шамполлион^[58] сказал, что не может описать их, так как случится одно из двух: либо его слова не выразят и тысячной доли того, что он должен сказать, либо, если он даст даже самое бедное представление об истине, его сочтут увлекшимся энтузиастом или сумасшедшим. Он говорил, что эти люди строили так, будто они были амалекитянами в сто локтей ростом. Об этих пирамидах византиец Филон в своей книге «Семь чудес света» писал: «Эти люди возносились к богам, и боги спускались к ним». Даже современные ученые не понимают, как удалось осуществить такие сооружения. Французский ученый, археолог Морье, сказал, что это мечта, превышающая человеческие возможности. Она осуществилась на земле один раз и больше никогда не повторится. Вот что такое пирамиды.

Англичанин посмотрел на своего собеседника и с улыбкой спросил:

– И все это вышло из пучины? Но из какой же пучины?

Мсье Фукье спокойно ответил, приложив руку к левой стороне груди:

– Отсюда.

– Из сердца?

Француз ничего не ответил. Англичанин тоже молчал, оба погрузились в свои мысли. В комнате наступила тишина.

В дверях показались Хамид-бек и Мухсин, успевший переодеться и пригладить волосы. Заглянув в комнату и увидев, что гости задумались, они сейчас же скрылись.

Через некоторые время французский ученый выпрямился в кресле и зажег новую сигарету. Выпустив дым, он сказал:

– Я вижу, мои слова не убедили вас, мистер Блэк.

Инспектор ирригации вежливо повернулся к нему:

– Признаюсь, нет!

Помолчав, француз продолжал:

– Да! Нам простительно этого не понимать. Мы, европейцы, говорим только языком разума. Мы не можем представить себе чувств, превративших этих людей как бы в единое существо, которое в течение двадцати лет, улыбаясь и радуясь, таскало на себе огромные камни, готовое ради божества терпеть любые муки. Я уверен, что строителей пирамид не гнали на эти работы силой, как это утверждает по глупости или неведению грек Геродот. Они сами шли на работу и пели гимны божеству, как поют теперь их потомки в дни сбора урожая… Правда, их тела были окровавлены, но это доставляло им наслаждение – наслаждение оттого, что они вместе испытывают боль во имя общей цели. Они с радостью смотрели на кровь, струящуюся из их ран, и радость эта была не меньше радости, которую вызывал в них вид алых вин, приносимых ими в жертву божеству. Счастье оттого, что все они страдают вместе во имя общей цели, вера в божество, готовность к жертвам и страданиям без жалоб и стонов – вот в чем заключалась сила древних египтян.

Англичанин выпрямился, его лицо стало озабоченным и серьезным. Казалось, то, что он услышал, произвело на него впечатление. Снова повеял ветерок, он донес до обоих мужчин голоса феллахов, певших красивую песню. Француз прислушался и сказал, указывая на равнину:

– Видели ли вы где-нибудь людей несчастнее этих бедняков? Вы, мистер Блэк, инспектор ирригации и отлично знаете, как им живется. Случалось ли вам видеть кого-нибудь беднее египетского феллаха и кто больше его трудился бы? Я тоже знаю их жизнь, мне приходилось производить раскопки в египетских деревнях и общаться там с феллахами. Работа днем и ночью, под палящим солнцем и в ледяную стужу, а пища – ломоть просяного хлеба с куском сыра и какой-нибудь травой. Их удел – постоянные жертвы и вечное терпение. Но они поют. Вслушайтесь, мистер Блэк.

Француз минуту помолчал, словно хотел проникнуться духом доносившейся до них песни, потом спросил:

– Вы слышите эти слившиеся воедино голоса? Разве вам не кажется, что поет одно сердце? Я убежден, что эти люди наслаждаются тем, что трудятся все вместе. Вот еще одна разница между нами. Когда наши рабочие терпят лишения, в них развивается дух недовольства, неповиновения, стремление к бунту. Когда же страдают феллахи, они испытывают радость и наслаждение оттого, что страдают сообща. Какие изумительные рабочие выйдут из них в будущем!

Англичанин задумчиво спросил:

– Неужели вы серьезно хотите убедить меня в том, что между современным и древним Египтом сохранилась какая-то связь?

– И какая крепкая связь! – воскликнул француз. – Я уже говорил и повторяю еще раз, что то, что составляло основную сущность древнего Египта, будет существовать вечно. Эти феллахи, поющие так, будто поет одно сердце, эти люди, связанные единым чувством и одной верой, помнят, сами того не ведая, слова, которые произносили их предки, оплакивая мертвых при погребении: «Когда время перейдет в вечность, мы снова тебя увидим, ибо ты направляешься туда, где все сливается воедино». И вот их потомки, феллахи, снова ощущают в глубине сердца, что все сливается воедино.

Археолог замолчал.

– Удивительно! – задумчиво сказал англичанин.

– Да, удивительно, но если вы вспомните, что это чувство помогло им построить пирамиды, ваше удивление пройдет. Как мог бы народ, подобный этому, возвести такие сооружения, если бы в какой-то момент не превратился в единый сонм людей, испытывающих радость от страданий ради одного существа: Хуфу^[59], воплощения бога и символа их цели.

Глаза англичанина заблестели; трудно было сказать, что выражал его взгляд – одобрение или тревогу.

– Пожалуй, вы правы, – в раздумье пробормотал он.

Как бы резюмируя все сказанное, археолог добавил:

– В современных обитателях Египта до сих пор сохранился этот дух.

– Какой дух?

– Дух поклонения святыне.

Англичанин вынул изо рта трубку и устремил в окно неподвижный, задумчивый взгляд. Француз посмотрел на него и, почувствовав, что его друг встревожен, слегка улыбнулся. Положив руку на его плечо, он сказал:

– Да, мистер Блэк. Не презирайте этот народ, такой несчастный сегодня. Для того чтобы проявилась таящаяся в нем сила, не хватает лишь одного.

– Чего же?

– Божества.

Англичанин посмотрел на него, не то ожидая объяснения, не то соглашаясь… Помолчав, француз продолжал:

– Да. Им недостает человека из их же народа, в котором воплотились бы все их чувства и чаяния, который стал бы символом их цели. Не удивляйтесь же, если этот народ, столь спаянный и единый, снова совершит чудо, подобное пирамидам.

В это время у дверей послышался голос Хамид-бека, осведомлявшегося, как чувствуют себя почтенные господа. Он думал, что они вздремнули после обеда, и не хотел их беспокоить.

Потом он позвал Мухсина и представил его гостям, которые приветливо и любезно поднялись ему навстречу. Лицо мальчика вспыхнуло от смущения. Отец не без гордости сказал: