Текст книги "Избранное"

Автор книги: Тауфик аль-Хаким

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 26 страниц)

Больше всего эти исторические события подействовали на Мухсина. Место любви, которая принесла ему такое жестокое разочарование, заняло в его сердце чувство пылкого патриотизма. Потребность пожертвовать собой ради богини своего сердца сменилась жаждой принести себя в жертву другому божеству – Родине. То же самое, но не так глубоко переживали Абда и Селим. Удивительно! Неужели для того, чтобы отвлечь этих людей от их сердечных переживаний, необходима была революция?

Не была ли революция и тем чудом, без которого Мухсин обязательно провалился бы в этом году на экзаменах. Ведь все его учителя уже потеряли всякую надежду на то, что он выдержит экзамен, а сам Мухсин и не думал о занятиях и аттестате зрелости. Но школы закрылись, экзамены были отменены, и мальчик чудом спасся от провала. Однако Мухсин не придавал этому никакого значения: он не рассматривал события с личной точки зрения. Сердце его пылало любовью к родине. Она овладела всем его существом, не оставив и мысли о чем-нибудь другом, даже о собственной безопасности.

Прибыв в Махаллат аль-Кубра, Мустафа тотчас же послал жену своего дяди в сопровождении слуги в Каир. Она должна была навестить доктора Хильми и попросить руки Саннии у ее родителей. Они быстро договорились, и тетка Мустафы вернулась к жениху с радостной вестью. Она рассказала о своей удаче и посоветовала, как действовать дальше. Санния ей понравилась, и она долго расписывала Мустафе ее красоту. Мустафа слушал тетку с восторгом. Старая женщина рассказала, что это Санния так хорошо все устроила, если бы не она, дело не уладилось бы так быстро.

Когда тетка Мустафы уехала, Санния глубоко и радостно вздохнула и стала по пальцам считать дни, оставшиеся до возвращения Мустафы. Но – о, горе! – на следующий день после отъезда свахи как раз и произошло восстание. К вечеру железнодорожное сообщение между Каиром, Танте и Махаллат аль-Кубра прервалось, и Мустафа не смог вернуться в Каир. Невозможно было даже послать Саннии весточку, чтобы ее успокоить.

Трудно описать переживания Мустафы. Неужели теперь, когда он мог видеть ее, не скрываясь, и сколько угодно ей писать, связь между ними нарушится? Печаль и тревога Саннии были не менее сильны и глубоки. Неожиданно перед ней возник образ Мухсина, и голос в глубине ее души прошептал: «Не постигла ли тебя эта беда за то, что ты так обидела бедного мальчика?»

Никто не знал точно, участвуют ли эти трое – Абда, Мухсин и Селим – в деятельности какой-либо тайной организации, но чердак их квартиры превратился в склад революционных прокламаций. Каждый вечер у дверей дома № 35 по улице Селяме останавливалась подвода, запряженная мулом. На подводе стоял большой деревянный сундук. Возчик с помощью Мабрука и под наблюдением Абды втаскивал его на чердак. Выложив из сундука огромные пачки листовок, он возвращался к своей подводе. Никто не знал, откуда он приезжает и куда деваются листовки. Это было тайной, и братья скорее умерли бы, чем выдали ее.

Однажды по городу распространился слух, что начались обыски, и каждый прохожий на улице, каждый посетитель кофейни или ресторана может в любую минуту подвергнуться обыску. Всякий, у кого найдут оружие или бумагу подозрительного содержания, будет немедленно арестован.

Но, к сожалению, это известие пришло слишком поздно. Мухсин и Абда сидели в кофейне «Большой Кальян», раздавая листовки направо и налево. В это время в помещение вошли два английских полицейских офицера с револьверами в руках. За ними следовали вооруженные солдаты. Всех присутствующих обыскали, и в карманах Абды и Мухсина нашли множество листовок. Их отвели домой, произвели обыск в квартире и побывали на чердаке, где пачки листовок лежали целыми килами. Этого было вполне достаточно, чтобы арестовать всех в доме, – такова минимальная мера пресечения беспорядков в подобных случаях. Схватили даже «председателя» Ханфи и слугу Мабрука. Ханфи был арестован в кровати. Протирая глаза, он клялся и божился, что ничего не знает. И Ханфи действительно не имел никакого понятия о листовках на чердаке, но страдать из-за других было его уделом, и невиновность не освободила его от необходимости нести свою долю ответственности.

Исключение сделали только для Заннубы, ее ни в чем не могли заподозрить. Она не умела ни читать, ни писать и решительно ничего не понимала. Заннубу оставили в покое, а всех остальных погнали в крепость.

Мабрук всю дорогу толкал в бок юзбаши Селима и сердито ворчал:

– Это все из-за тебя, си Селим. Ведь раньше ты всех обыскивал, а теперь, без шуток, нас самих обыскали. Как говорится в поговорке…

Он не кончил, так как конвойный велел ему замолчать и пригрозил винтовкой. Мабрук закрыл рот ладонью и испуганно сказал:

– Господин военный, не надо оружия. Уж лучше я вырву себе язык. В жизни не скажу больше ни слова.

Глава двадцать шестая

Всех пятерых загнали в одну камеру. После тяжелого дня они крепко проспали всю ночь. На рассвете Мабрук проснулся и стал осматривать помещение. Высоко в углу он увидел окно, похожее на бойницу в башне. Мабрук ухитрился добраться до него и, посмотрев через решетку, увидел крепостной двор. Он обвел его взглядом и заметил, что посредине двора возвышается трапеция, а рядом стоят параллельные брусья, вероятно для гимнастических упражнений солдат и офицеров. Но Мабрук этого не знал и, увидев подобное сооружение, рухнул вниз с криком:

– Они поставили виселицу.

Услышав это, «председатель» Ханфи мгновенно открыл глаза и вскочил.

– Виселицу? Оказывается, здесь есть виселица? Уж не собираются ли они нас повесить? О, горе! Нет, словами тут не поможешь!

Посмотрев на спокойно спавших Абду, Мухсина и Селима, он возмущенно закричал:

– Вставайте, вставайте, заклинаю вас! Нам грозит страшная беда, а вы спите!

Никто ему не ответил и не пошевелился. Ханфи гневно воскликнул:

– Ну и сладко же им, видно, спится! Самое подходящее время для этого!

В ответ он услышал только эхо, раздавшееся под каменными сводами.

– О, горе! О дне судят по его началу! – закричал он. – Клянусь Аллахом, вы добились своего, о люди! Вы водили меня на поводу, пока не привели на виселицу.

Слово «виселица» приводило его в ужас. Решив, что дело обстоит очень серьезно, Ханфи задрожал и горестно воскликнул:

– Аллах! Теперь уж не до шуток!

Он помолчал, думая об ожидавшей их участи. Потом, не в силах ограничиться размышлениями вслух, подбежал к спящим и сказал испуганным умоляющим голосом:

– Придумайте что-нибудь, люди! Сделайте милость! Вас ждет за это небесная награда. Вставай, Селим! Ты юзбаши и разбираешься в таких делах. Не знаешь ли ты здесь какого-нибудь офицера, хорошего человека, своего бывшего друга, который придумал бы, как нам спастись? Нет, ты ведь в отставке, и твое дело дрянь. Что же делать, о Аллах милостивый! Абда, Абда! Встань, придумай какой-нибудь способ выбраться отсюда, изобрети же что-нибудь, чтобы мы могли убежать. Как вам не стыдно! Умеете только болтать вздор.

Потеряв надежду разбудить братьев, Ханфи отошел от них. Он посмотрел на Мабрука, который сидел потупившись, погруженный в размышления о своей горестной судьбе и вечной жизни.

Ханфи потряс его за плечо и спросил:

– Ты уверен, Мабрук, что это виселица?

Мабрук поднял на него глаза и печально ответил:

– Конечно, виселица. Разумеется, это виселица.

– О, горе! О, беда! Они нас повесят без всякого суда. Хоть бы какой-нибудь суд, пусть даже военный, о мусульмане!.. А как она выглядит, эта виселица, Мабрук? – спросил Ханфи.

Мабрук ответил, не поднимая глаз:

– Высокая…

Ханфи умолк и принялся нервно шагать взад и вперед по камере. Время от времени он восклицал:

– Непостижимо! Непостижимо!

Наконец он остановился и, посмотрев на Мабрука, попросил его еще раз добраться до окна и подробно описать все, что увидит во дворе. Слуга повиновался. Снова посмотрев на высокую трапецию и стоявшие рядом с ней короткие параллельные брусья, он убежденно воскликнул:

– Они поставили одну большую виселицу, а рядом с ней одну маленькую, говорю без шуток.

В душу Ханфи закралось сомнение. Уж не шутит ли на самом деле этот дурень?

– Что это значит, маленькую, большую? Большая виселица, маленькая виселица! Чепуха какая-то! Спускайся вниз, старик, не дури.

Мабрук еще раз посмотрел на короткие параллельные брусья и печально произнес:

– Клянусь бородой пророка, эта маленькая виселица, наверное, не взыщите, для си Мухсина.

Раздался взрыв хохота. Спящие поднялись и сели на своих койках, потешаясь над наивностью Мабрука и страхами Ханфи. Селим повернулся к Мухсину и, смеясь, сказал:

– Слышишь, для тебя поставили детскую виселицу, как раз по твоему росту.

Мальчик с улыбкой ответил:

– Если так, я им очень благодарен за внимание, но я предпочел бы болтаться вместе с вами на большой.

– Поменяемся! Клянусь Аллахом, я согласен на маленькую! – быстро воскликнул Ханфи.

Как только «народ» арестовали, Заннуба закуталась в изар и отправилась на телеграф, чтобы известить отца Мухсина о случившемся. Сообщение к этому времени частично восстановилось. Для проезда по линии Каир – Александрия правление дороги выдавало особые билеты. Новость как громом поразила родителей Мухсина. Его мать стала плакаться на свои беды, начавшиеся с того дня, как она согласилась послать Мухсина в Каир к дядюшкам.

Правда, в Даманхуре не было хорошей школы, но надо было придумать какой-нибудь другой способ и не доверять им сына. Виноват его отец. Он всегда любил своих братьев и думал, что они уберегут его сына от всех бед.

Она била себя по щекам, осыпая мужа и его братьев упреками.

– Верните моего сына, верните мне моего сына! – кричала она.

Хамид-бек уложил чемодан и, не дожидаясь утра, сел на первый поезд, отправлявшийся в столицу. В Каире он, как безумный, метался от одного представителя власти к другому, тщетно умоляя освободить сына и братьев.

Наконец ему пришло в голову обратиться к английскому инспектору ирригации, с которым он был знаком. Может быть, он походатайствует за него перед высшими властями.

Это была удачная мысль. Англичанин встретил его приветливо и обещал сделать все, что сможет. Он помнил Мухсина со дня банкета в деревне. Мальчик хорошо говорил по-английски и ему понравился. Но с первых же шагов англичанин столкнулся с большими трудностями, так как дело находилось в ведении военных властей. Добиться освобождения арестованных инспектору не удалось. Тогда Хамид-бек в отчаянии попросил его походатайствовать об освобождении хотя бы одного Мухсина, взрослые могут подождать, пока волнения улягутся. Инспектор снова отправился хлопотать. Тем временем отец Мухсина добился разрешения на свидание с родными в крепостной тюрьме.

Увидев братьев и сына, он удивился их спокойствию и их бодрому настроению. Едва расспросил обо всем, что произошло, как время свидания истекло. Хамид-бек отвел Мухсина в сторону и попросил его потерпеть еще день-два. Делается все возможное, чтобы освободить пока его одного.

Услышав это, мальчик отошел от отца, весь красный от гнева, и закричал:

– Ты думаешь, я на это соглашусь? Выйду на свободу, а их оставлю здесь?

Хамид-бек смутился и растерянно повернулся к братьям. Он сказал, что немедленно освободить всех невозможно, пока ему только удалось добиться обещания выпустить одного Мухсина. Он попросил их помочь ему уговорить мальчика, ведь в его возрасте пребывание в тюрьме особенно вредно. Братья подошли к Мухсину и принялись горячо и искренне упрашивать его послушаться и согласиться. Ведь он еще почти ребенок, младше их всех, и…

Но в серьезных делах Мухсин проявлял иногда непреклонную волю.

Так Хамид-бек и ушел, ничего не добившись. Но вскоре ему пришла в голову мысль, которая заставила его улыбнуться: когда выйдет приказ об освобождении Мухсина, его согласие или отказ не будут иметь никакого значения. Приказ выполнят помимо его воли.

После свидания с отцом настроение Мухсина изменилось, и он загрустил. Каждую минуту может открыться дверь, и его силой заставят покинуть товарищей. Он был в страшной тревоге и мучился угрызениями совести при мысли, что благодаря хлопотам отца его скоро освободят, а дядюшки и Мабрук останутся здесь.

Что за радость жить одному в Даманхуре или где-нибудь в другом месте? Он чувствует себя хорошо только со своим «народом», только когда переживает вместе с ним все превратности судьбы. Ведь страдания, как бы велики они ни были, не так страшны, если их разделяют все. Они переносятся легче и иногда даже бывают утешением для сердца. А чего хотят от него отец и мать? Жизни в одиночестве, жизни для одного себя! Мухсин стал горячо молить Аллаха, чтобы из хлопот отца ничего не вышло.

И Аллах внял его пылкой мольбе. Англичанин был опечален. С большим трудом ему удалось пока добиться лишь согласия перевести маленького заключенного одного, или вместе с остальными, в тюремную больницу, где обращение лучше, а жизнь легче и спокойней.

– Не тревожьтесь, – сказал он Хамид-беку. – В тюремной больнице им будет не хуже, чем в гостинице или у себя дома. Даже спокойнее, туда не проникнут волнения и беспорядки. А затем наступит и день их освобождения. Сейчас трудно добиться большего, ведь положение в городе продолжает оставаться тревожным, но еще несколько дней и, кто знает, возможно, все уляжется. Не волнуйтесь, их выпустят первыми, как только водворится спокойствие. Они задержаны лишь на время беспорядков. Я их не оставлю без помощи, не сомневайтесь в этом. Можете спокойно возвращаться домой и во всем положиться на меня.

Слова инспектора несколько успокоили Хамид-бека.

– Значит, я могу уехать и передать это его матери?.. – спросил он.

– Поезжайте, я остаюсь здесь, – решительно ответил англичанин.

«Народ» в полном составе перевели в больницу.

В тот же день Хамид-бек в сопровождении инспектора пошел навестить сына и братьев в их новом жилище. Он увидел, что везде идеальный порядок, белье на кроватях чистое. При больнице имеется сад, в котором могут гулять больные из отделения для выздоравливающих. В библиотеке много книг, в приемных стоят кожаные кресла и полы устланы коврами.

Хамид-бек обрадовался. Англичанин посмотрел на него и, ласково положив руку ему на плечо, сказал:

– Мне кажется, что пока они тут, за них нечего беспокоиться. Во всяком случае, здесь они далеко от беспорядка и опасностей, да и больница отвечает за них.

Хамид-бек успокоился и решил возвратиться в Даманхур, чтобы порадовать встревоженную жену сообщением, что Мухсин пребывает в безопасности, мире и благополучии. Поблагодарив инспектора за его доброту, он пошел домой, чтобы захватить свой чемодан и увезти в Даманхур сестру. Заннуба собрала свои вещи, но не хотела уезжать, не повидав братьев и Мухсина. На следующее утро Хамид-бек проводил ее в больницу.

Когда Заннуба вошла к узникам, все они лежали на пяти кроватях, стоявших в ряд одна возле другой. Изумленная этим зрелищем, Заннуба остановилась. Ей показалось, что они лежат в своей общей спальне, в доме на улице Селяме.

Взгляд Заннубы упал на Мабрука, развалившегося на кровати, стоявшей около кровати Ханфи. Он потягивался под одеялом, нежась на чистых простынях. Заннуба не удержалась и вскрикнула от удивления:

– Сохрани тебя Аллах, Мабрук! Ты страдал и получил награду. Теперь ты с полным правом спишь на отдельной кровати.

Мабрук посмотрел на нее и, усмехнувшись, ответил:

– Не болтай слишком много!

Потом он приподнялся на постели, опираясь на локоть, и проговорил:

– Вот что я тебе скажу, теперь я привык спать на кровати, и, клянусь своей честью и честью моей матери, не стану я больше валяться на деревянных столах. Вы, без шуток говорю, меня обманывали и думали, что и это для меня достаточно хорошо.

В это время Хамид-бек разговаривал в коридоре со знакомым врачом, когда-то работавшим в деревне недалеко от Даманхура.

Поговорив с Мабруком, Заннуба начала болтать с остальными. «Председатель» Ханфи сообщил ей, что очень доволен больницей и особенно тем, как ему здесь спится в этой комнате, в которой царит полный покой. «Народ» не смеет тут шуметь и ссориться, так как все подчиняются главному врачу, а не «почетному председателю» Ханфи.

Селим расспрашивал Заннубу, что делается у них в квартале, особенно подробно осведомляясь о последних событиях, о том, как они подействовали на обитателей квартала… на соседей. Заннуба поняла, почему он об этом спрашивает, и горестно вздохнула.

– Можешь быть доволен. Готовься писать поздравительное письмо к свадьбе, – кисло улыбнулась она.

Селим ничего не ответил.

Мухсин повернулся на бок, лицом к Абде, и начал болтать с ним о разных пустяках, стараясь не выдать, как тяжело у него на душе. Абда отвечал ему с деланным спокойствием. В его глазах светились горечь, обида, гнев. Он ни о чем не хотел вспоминать.

Брак Мустафы Раги и Саннии Хильми был решен. Мустафа вернулся в Каир в первый же день, как только восстановилось сообщение. Он встретился с отцом Саннии, доктором Ахмедом Хильми, и они решили назначить день свадьбы и подписания брачного договора, когда все успокоится и великий изгнанник вернется в охваченный волнением Египет. И случилось, что день выхода Мухсина и его родичей из тюрьмы совпал с днем, когда Саннию привели в брачном наряде к Мустафе.

По странной случайности врач, беседовавший с Хамид-беком в коридоре, оказался тем самым врачом, который навестил «народ» на улице Селяме, когда они все сразу заболели испанкой. Тогда он был очень удивлен, увидев, что все больные лежат в одной комнате, на выстроившихся в ряд кроватях, словно в казарме или лазарете. Не удержавшись, он даже воскликнул: «Нет, это не квартира! Настоящий лазарет!»

Доктор удивленно улыбнулся, увидев, что слуга лежит вместе с ними, устроившись на обеденном столе, превращенном в ложе, и спросил, что их заставило собраться в одной комнате. Ему даже пришло в голову, что это феллахи из деревни, которые привыкли спать в одном помещении с животными.

Разговорившись с доктором в коридоре, Хамид-бек узнал, что он работает врачом в этой больнице. Воспользовавшись случаем, Хамид-бек попросил его позаботиться о сыне и братьях.

Врач вошел в палату, и его взор упал на этих людей, лежавших один возле другого. Вглядевшись в лица арестантов, он узнал их и припомнил спальню в их доме.

– Так это вы! И здесь вы тоже лежите рядом, один возле другого! – удивленно воскликнул доктор и улыбнулся.

ЗАПИСКИ ПРОВИНЦИАЛЬНОГО СЛЕДОВАТЕЛЯ

(Повесть)

Перевод с арабского А. Городецкой и Н. Усманова

Почему я веду дневник? Может быть, потому, что я счастлив? Нет! Счастливую жизнь не описывают в дневниках, ею наслаждаются! А моя жизнь связана неразрывной цепью с преступлением: оно всегда рядом со мной – как друг, как жена. Но разве такой друг будет твоим неизменным собеседником?

Здесь, в этих заметках, я рассказываю о преступлении и о себе, рассказываю обо всем…

О страницы, которые никто, никогда не увидит! Вы для меня – глоток свежего воздуха, единственная возможность в тяжелый час дать волю своим чувствам…

11 октября…

Вчера я рано лег спать. Разболелось горло – у меня часто бывает ангина. Я обмотал шею шерстяным шарфом, потом зарядил три мышеловки засохшими корочками сыра и расставил их вокруг кровати. Так ставят заградительные мины вокруг корабля Красного Креста. Потушив керосиновую лампу, я закрыл наконец глаза и вознес страстную мольбу к Аллаху: «Пусть уснут все дурные человеческие инстинкты в нашем маркезе^[62] хоть на несколько часов! Да не свершится преступление, из-за которого меня – больного – поднимут ночью!»

Едва голова моя коснулась подушки, я заснул как убитый.

Разбудил меня голос гафира^[63]. Он барабанил в дверь и кричал моему слуге: «Проснись, Досуки!» Итак, преступление все-таки свершилось! Человеческие инстинкты не пожелали уснуть только оттого, что мне хотелось спать. Я встал и зажег лампу. Вошел слуга, на ходу протирая глаза, и подал мне телефонограмму. Я поднес бумагу к свету и прочел:

«В восемь вечера близ селения Даир в Камар ад-Дауля Альвана выстрелили из зарослей тростника, когда он шел по мосту. Стрелявший – неизвестен. Раненый в тяжелом состоянии, на вопросы не отвечает. О чем уведомляю. Омда^[64]».

Ну, это не страшно. Случай простой, отнимет у меня не более двух часов. Стрелявший неизвестен, а пострадавшему не до разговоров. Свидетель, конечно, гафир. Услышав выстрел, он трусливо приблизился к месту происшествия. Там его, без сомнения, никто не ожидал, он нашел только неподвижное тело. Омда, как это водится, будет клясться головой, что преступник не из их деревни. Родственники убитого, как всегда, постараются скрыть от меня истину, чтобы самим отомстить преступнику.

Узнав у слуги который час, я пометил на донесении: «Получено в десять часов. Отправляемся на расследование». Затем я оделся с быстротой пожарного, велел вызвать секретаря следственной комиссии и служебный автомобиль, послал разбудить моего нового помощника. Этот мягкосердечный юноша еще только начинал работать и просил меня брать его с собой для практики и стажировки. Вскоре я услышал сигнал подъехавшего полицейского фордика. В нем сидели мамур^[65], его помощник и несколько солдат. Подойдя к своей машине, я убедился, что все в сборе, кроме секретаря. Ничего удивительного в этом не было. Я опаздывал к месту преступления в любом городе или районе всегда только по вине секретарей. Я спросил гафира:

– Ты уверен, что предупредил Сайда-эфенди?

В темноте послышался скрип тяжелых сапог, я увидел руку, поднявшуюся к высокой войлочной шапке с медной кокардой, и рот под густыми черными усами, напоминающими кошачий хвост.

– Бек, он надевал рубашку при мне, – услышал я.

Мы решили подъехать к дому секретаря. Я, мой помощник и мамур сели в служебную машину. На подножке, показывая дорогу, стоял гафир. У старого дома на краю селения он крикнул:

– Выходите, Саид-эфенди.

Секретарь в одной ночной галабие^[66] выглянул из окна и спросил:

– Происшествие?

– Преступление, с огнестрельным оружием!..

Я увидел, как мамур высунул руку из окна автомобиля и ударил гафира по затылку:

– Так ты, сукин сын, сам видел, как надел рубашку?

– Клянусь вашей головой, бек, он был в рубашке!

Я не счел нужным разбираться, одно из двух: или гафир не знает, что такое рубашка (в этом нет ничего удивительного), или Саид-эфенди снял рубашку и снова улегся спать (в этом также не было ничего удивительного). Во всяком случае, отвечать за дальнейшее опоздание из-за их препирательств пришлось бы мне. И браниться с Саидом-эфенди – бесполезно. У меня только разболится голова. А сегодня мне особенно нужно поберечь себя, чтобы сохранить силы и горло для настоящего дела, ради которого я терплю все эти невзгоды.

Усталость сморила меня. Я предупредил своих спутников, что до места происшествия около тридцати километров, и прикорнул в углу машины. «Ничего не случится, если я продремлю всю дорогу», – подумал я и закрыл глаза.

Машина тронулась. Следом за ней двинулся фордик, в котором сидели секретарь, помощник, сержант и солдаты. Еще не выехав на проселочную дорогу, мы услышали пение, доносившееся откуда-то из темноты. Мамур высунулся из машины и крикнул:

– Господин помощник! Мы забыли шейха Усфура.

Наш маленький караван остановился. Песня все ясней слышалась из тростниковых зарослей на краю поля:

Ресницы глаз моей любимой

Покроют весь феддан^[67] собой.

Помощник крикнул:

– Сюда, шейх Усфур, преступление!

И из тьмы вынырнула фигура шейха Усфура. Это был странный человек. Не зная сна, днем и ночью бродит он повсюду, распевая свою песню, всегда что-то бормочет, а иногда даже пророчествует. И люди слушают его. Ничто так не радует этого человека, как поездка на расследования происшествия. Заслышав сигнал полицейского фордика, он бежит за ним вслед, словно охотничья собака за хозяином. Почему? Я часто задумывался над этим. Может быть, у этого человека есть какая-то тайна?

Усфур подошел к нам и сказал обиженно:

– Вы хотели уехать без меня?

Сержант ответил улыбаясь:

– Вовсе нет! Если бы мы знали твой адрес, то непременно известили бы тебя.

– Ну ладно, дайте сигарету.

Сержант предостерегающе подмигнул ему и шепнул:

– Тише, тебя может услышать господин мамур.

– Все равно дайте закурить, господин сержант. Сегодня ночью я буду вашим главным проводником.

Он срезал стебель тростника и, держа его в руке словно жезл, важно уселся в машину с таким видом, будто это не обыкновенный фордик, а роскошный роллс-ройс.

Машины снова трогаются, дорога идет между возделанными полями. Природа спит, кругом полная тишина. Лишь иногда слышится кваканье лягушек, стрекот цикад да пение шейха Усфура. Я начинаю дремать, как всегда, когда еду на расследование. Сквозь дремоту до меня доносятся голоса спутников. Мой помощник очень встревожен. По-видимому, его что-то удивляет, ему хочется о чем-то спросить, но он боится разбудить меня. Он поворачивается к мамуру, и между ними завязывается бесконечный разговор. Под этот разговор я и проспал всю дорогу. Прошло довольно много времени, машина остановилась, и я проснулся. Мы находились на берегу канала, где нас уже ждал паром, чтобы переправить на другую сторону.

Покинув машины, мы забрались на паром и облепили его, словно утопающие спасательную лодку, отчего он сразу стал похож на одну из барж, что медленно плывут с Верхнего Египта, всегда тесно уставленные кувшинами по палубе. Паром тронулся, нас обступил безмолвный мрак ночи, нарушаемый лишь ударами каната по воде. Когда мы приблизились к противоположному берегу, до нас донеслось ржание лошадей. Мы высадились. Нас ждали верховые лошади из местного полицейского управления и ослы, которых привел староста, чтобы доставить нас к месту происшествия.

Ох уж эти лошади! Солдат подвел мне великолепного коня, подобающего моему чину. Конь беспокойно рыл землю копытом и не стоял на месте. Я подумал, что обязательно свалюсь с него. Сколько раз уже я чуть не падал с этих гарцующих красавцев, на которых может удержаться только искусный наездник, а не такой засыпающий на ходу человек, как я. Моему сердцу всегда были милы спокойные ослики. Однако все начальство уже сидело на лошадях, а осликов оставили для подчиненных. Шейх Усфур уже залез на серого осла, ткнул его своей зеленой тростью и пристроился позади всадников. Я постеснялся последовать его примеру, положившись на милость Аллаха, взобрался на коня и как начальник поехал впереди, еле держась в седле от страха и усталости. Наконец сон опять одолел меня, и я уже ни о чем не мог думать.

Вдруг я почувствовал, что куда-то проваливаюсь. Случилось то, чего я боялся. Оказывается, конь, перескакивая через канаву с водой, стряхнул меня со спины. Я крикнул гафиру:

– Эй, ты, лови коня!

Процессия остановилась, и все спуталось. Мамур с криком и руганью набросился на гафиров, раздавая на ходу подзатыльники и приказания. В конце концов меня водрузили обратно в седло. Стараясь скрыть смущение, я бормотал, что лошадь, по-видимому, испугалась пробежавшей лисицы и понесла, а возможно, просто уснула на ходу.

Я попросил вести моего коня под уздцы. Гафир взял поводья и пошел рядом со мной неторопливой, ровной походкой. Я успокоился, снова задремал и проснулся лишь у цели нашего пути. Впереди показался свет факелов и фонарей, их держали жители, столпившиеся вокруг жертвы преступления. Раздавались приглушенные голоса: «Следователи приехали!»

Сон как рукой сняло, усталость мгновенно покинула меня, – вот так, наверно, сова покидает гнездо при вспышке света. Я соскочил с коня, пробрался через толпу к распростертому на земле телу и принялся рассматривать лицо жертвы, забрызганное грязью и кровью. Да, такой уже ничего не скажет! Рядом расположился полицейский, занятый составлением протоколов, Для меня такие протоколы не представляют никакого интереса. Следователю всегда приходится все начинать сначала.

Прежде всего подробнейшее описание места происшествия. Секретарь приготовил бумагу, ручку и подошел ко мне. Я начал с обычного вступления: «Мы, следователь такой-то и секретарь такой-то, ночью в такое-то время получили телефонограмму за номером таким-то, текст такой-то. Мы тотчас же отбыли на автомашине в указанное место. Прибыли туда к такому-то часу и приступили к составлению протокола…» – и так далее и тому подобное.

Я всегда очень тщательно составляю протокол в раз и навсегда установленном порядке, придерживаясь логики, присущей только ему одному. Протокол для начальства – все. Для начальства этот документ свидетельствует об искусстве и исполнительности следователя. А задержание преступника – дело второстепенное, этим никто особенно не интересуется.

В описании жертвы, одежды и места, где было совершено преступление, мы также ничего не упустили. Я стал диктовать секретарю результаты осмотра огнестрельной раны, зиявшей в плече пострадавшего. Мы записали калибр винтовки, отметили, что выстрел был произведен с небольшого расстояния. Пуля пробила мышцы плеча и вызвала кровотечение. Затем мы подробно описали внешность жертвы. Это был мужчина лет сорока, очень привлекательный, настоящий образец мужественной деревенской красоты. Все говорили о том, что до несчастья он был здоровым и сильным. Мы не забыли упомянуть о птице, вытатуированной над его виском, отметили рыжеватый цвет усов и перешли к описанию его одежды. Мы перечислили все: деревенский плащ, домотканый простой джильбаб^[68] и белые коленкоровые шаровары с красным поясным шнурком, а в них нетронутый кошелек с деньгами. Да, мы не забыли даже шнурка на шароварах и названия ткани! Ведь перечисление всех этих мелочей свидетельствует о нашей наблюдательности и точности.

Вот так мы и ведем следствие… Вспоминаю, как однажды, прибыв на место преступления, когда пострадавший уже находился в агонии, я принялся подробно описывать шаровары со шнурком, деревенские башмаки и войлочную шапку.

Только закончив это описание, я собрался спросить его – кто преступник. А за это время пострадавший взял да и помер.

Покончив с портретом жертвы, мы перешли к описанию места происшествия – узкой дороги между посевами сахарного тростника.

Нечего удивляться: каждому посеву – свое преступление. Как только вырастают кукуруза и сахарный тростник, наступает сезон убийств из огнестрельного оружия. Когда пожелтеют пшеница и ячмень, начинают из мести поджигать поля: солома, облитая керосином, – лучший материал для этого! Зазеленеет хлопок, тут уж жди, что его примутся выдергивать и топтать.

Описание жертвы преступления закончено, и судьба пострадавшего нас больше не интересует. Несчастный остается лежать в луже крови под охраной полицейского, пока карета скорой помощи не заберет его в больницу. В доме старосты для нас приготовлен кофе, и мы спешим туда. Знаете ли вы, что такое кофе старосты! Я называю его хлороформом, так как он не бодрит, а усыпляет меня. Я слышал однажды, как, предлагая нам кофе, староста крикнул слуге: «Принеси, мальчик, кофе «бунн»^[69]. Я так и не понял смысла добавления «бунн» к слову «кофе». Быть может, староста хотел этим подчеркнуть его качество или же показать свое уважение к нам. Во всяком случае, я убедился, что кофе, хотя он и упоминался в приказании старосты дважды, вовсе отсутствовал в поданном нам напитке.