Текст книги "Избранное"
Автор книги: Тауфик аль-Хаким
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 26 страниц)
Annotation
«Избранное» Тауфика аль-Хакима включает в себя самые значительные, и уже известные русскому читателю, произведения крупнейшего современного египетского прозаика и драматурга – роман «Возвращение духа» (1933) и повесть «Записки провинциального следователя» (1937), а также ранее не переводившуюся у нас комическую пьесу «Милый Хасхас» (1972).
Издание рассчитано на читателей, интересующихся современной культурой стран Востока.
Тауфик аль-Хаким
К читателю
ВОЗВРАЩЕНИЕ ДУХА
Часть первая
Пролог
Глава первая
Глава вторая
Глава третья
Глава четвертая
Глава пятая
Глава шестая
Глава седьмая
Глава восьмая
Глава девятая
Глава десятая
Глава одиннадцатая
Глава двенадцатая
Глава тринадцатая
Глава четырнадцатая
Глава пятнадцатая
Глава шестнадцатая
Глава семнадцатая
Глава восемнадцатая
Часть вторая
Глава первая
Глава вторая
Глава третья
Глава четвертая
Глава пятая
Глава шестая
Глава седьмая
Глава восьмая
Глава девятая
Глава десятая
Глава одиннадцатая
Глава двенадцатая
Глава тринадцатая
Глава четырнадцатая
Глава пятнадцатая
Глава шестнадцатая
Глава семнадцатая
Глава восемнадцатая
Глава девятнадцатая
Глава двадцатая
Глава двадцать первая
Глава двадцать вторая
Глава двадцать третья
Глава двадцать четвертая
Глава двадцать пятая
Глава двадцать шестая
ЗАПИСКИ ПРОВИНЦИАЛЬНОГО СЛЕДОВАТЕЛЯ
11 октября…
12 октября…
13 октября…
14 октября…
15 октября…
16 октября…
17 октября…
18 октября…
19 октября…
20 октября…
21 октября…
22 октября…
МИЛЫЙ ХАСХАС
1
2
3
notes
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
Тауфик аль-Хаким
Избранное
К читателю
Уважаемый читатель, книга, которую вы держите в руках, включает в себя третье русское издание романа классика современной арабской литературы Тауфика аль-Хакима «Возвращение духа» и второе издание его же повести «Записки провинциального следователя» и впервые публикуемый перевод пьесы «Милый Хасхас». Выход книги в свет, приуроченный к столетию со дня рождения писателя (1898–1987), стал возможным благодаря спонсорской помощи египетского предпринимателя Ибрахима аль-Камиля и поддержке Посольства Арабской Республики Египет в Москве.
Роман «Возвращение духа», сыгравший исключительную роль в формировании традиций современной египетской прозы, был начат Тауфиком аль-Хакимом в 1926 г. в Париже, где молодой египтянин изучал юриспруденцию в Сорбонне и страстно увлекался французской литературой, театрами и музеями. Еще до отъезда во Францию он успел написать несколько комических пьес для одной из каирских театральных трупп и мечтал о литературном поприще. Опубликован роман был в Каире в 1933 г., а уже в 1935 г. издан в Москве на русском языке в переводе известного арабиста, переводчика «Тысяча и одной ночи» М. А. Салье. Ранее на русский язык было переведено лишь одно произведение современного египетского писателя – автобиографическая повесть Таха Хусейна «Дни» (академиком И. Ю. Крачковским). В 1962 г. вышло второе издание перевода «Возвращения духа», сегодня также уже ставшее библиографической редкостью.
Чем же привлек к себе внимание европейских арабистов, следивших за быстрым развитием арабской литературы, первый роман молодого египетского автора, и почему его поспешили перевести сначала Советском Союзе, а два года спустя во Франции? Причина в том, что автор был удивительно талантлив, а его роман стал, по определению египетских литературных критиков, первым произведением новой египетской литературы, которое с полным основанием может быть названо романом. Некоторые критики, правда, пеняли автору за то, что в его романе «слишком чувствуются французские веяния», и молодая героиня своим поведением напоминает скорее француженку, чем египтянку. Французская литература, которую Тауфик аль-Хаким как раз в это время изучал, по его выражению, «от самых ее корней», действительно подсказала ему некоторые сюжетные ходы и сам жанр семейного романа. Даже писать роман он начал было по-французски. Но заимствованное у французов послужило созданию произведения вполне оригинального и национального по своему духу и колориту, тем более что герой романа подросток Мухсин – образ автобиографический. Тауфик аль-Хаким изображает в нем самого себя таким, каким он был в годы своего учения в средней школе, в Каире, где он жил в семье родственников отца. Автобиографичны и эпизоды, происходящие в доме родителей, куда Мухсин приезжает на каникулы. В романе реалистично и с большим числом забавных подробностей описан повседневный быт средней каирской семьи, характеры и взаимоотношения ее членов, над мелкими слабостями и неудачами которых автор добродушно подтрунивает. Все это, казалось бы, говорит в пользу реалистической природы романа. Но за первым, событийным, планом скрывается второй, романтико-аллегорический, выражающий авторское видение национальной истории Египта – идею возрождения нации к новой жизни после долгого, длившегося тысячелетия, сна. Действие романа происходит в 1919 г., во время египетской национально-буржуазной революции, с которой многие египтяне поколения Тауфика аль-Хакима связывали надежды на достижение национальной независимости и на быстрый прогресс страны. Писатель в романе уподобляет свою родину Осирису, вечно возрождающемуся богу Древнего Египта, отдавая тем самым дань теории «фараонизма», согласно которой современные египтяне являются прямыми наследниками народа, населявшего Долину Нила в эпоху фараонов. Эта теория получила широкое хождение в кругах египетской интеллигенции в конце XIX – начале XX вв., чему немало способствовали проводившиеся в Египте археологические раскопки и сенсационные находки, открывшие египтянам подлинную глубину истории их страны и величие ее культуры.
Описываемая в романе семья не вполне обычна в том смысле, что состоит она не из отца, матери и детей, а из троих братьев, их незамужней сестры, племянника и преданного слуги, фактически тоже члена семьи. Члены семьи шутливо именуют себя «народом». Тем самым образ единой, дружной, несмотря на ежедневные ссоры и препирательства, семьи раздвигает свои рамки, включая в себя весь народ Египта, семья становится олицетворением нации. А вся история Египта видится Тауфику аль-Хакиму сохранением и продолжением его древней сути, хранимой «памятью сердца» египетских феллахов, издревле в поте лица возделывающих плодородную землю нильской долины. Именно феллах, это «мудрое сердцем дитя природы» является, в глазах автора, носителем вечных национальных духовных ценностей. И подобно тому как древние египтяне поклонялись кумиру – богу, фараону, – возводя в его честь великие пирамиды, так и современные египтяне сплочены вокруг кумира-родины – все братья и подросток Мухсин влюблены в прелестную юную соседку Саннию, в которой многие писавшие о романе египетские критики видят аллегорию молодого Египта, – и вокруг кумира-вождя – имеется в виду лидер революции 1919 г. Саад Заглул, все готовы пожертвовать личным ради лучшего будущего страны. Начальная и заключительная сцены романа, обрамляющие собою повествование, символизируют единство семьи-нации. Будущее же страны связано, в представлении писателя, с развитием промышленности, предпринимательства, частной инициативы. Поэтому Санния усиленно побуждает своего жениха, молодого фабриканта Мустафу, не проводить время праздно в кафе под ее окнами, а заняться своей фабрикой, служить тем самым обществу и стране.
Выступая в романе певцом египетского национализма, строя свою философию нации на основе мифа, Тауфик аль-Хаким предлагает романтико-идеалистическое истолкование исторического процесса национального пробуждения. Но его обращение к древнему, домусульманскому культурному наследию Египта служило и утверждению светского понимания национального единства египтян, независимо от исповедуемой ими религии, способствовало высвобождению общественного сознания из-под власти панисламистской идеи религиозной общности мусульман.
Реалистическое бытописательство и романтическое мироощущение создают, в своем сочетании, удивительно светлый образ родины, какой она виделась молодому писателю из прекрасного парижского далека.
По возвращении в Египет Тауфик аль-Хаким в течение нескольких лет работает в провинциальных судебных органах и в 1937 г. публикует еще одно, не менее известное и также в значительной мере автобиографическое, произведение, повесть «Записки провинциального следователя». За прошедшие годы существенно изменилось и его настроение, и представление о египетском феллахе. В форме дневниковых записей, фиксирующих ход расследования загадочного убийства крестьянской девушки и рассмотрение текущих дел на судебных заседаниях, автор с не изменяющим ему чувством юмора раскрывает бессмысленность египетской, скопированной с французской, системы судопроизводства и нелепость законов, регулирующих правовое положение феллаха и совершенно не учитывающих условий его жизни, не понятных самому феллаху. Феллах же предстает на этот раз темным, пассивным и загадочным существом, живущим по своим неписанным законам. Поэтому и дело об убийстве остается нераскрытым и, как и большинство подобных дел, сдается в архив. Единство нации – залог успешного движения вперед, в светлое будущее – оказывается фикцией, крестьяне и судейские чиновники разделены непреодолимой пропастью взаимного непонимания. «Записки провинциального следователя» непосредственно подготовили собой появление в египетской прозе реалистического, социально-критического направления, создавшего многогранный и глубоко человечный образ египетского феллаха.
В Египте Тауфика аль-Хакима нередко называют «мятущимся писателем». Это определение приложимо ко многим литераторам первой половины века, времени, когда египетская литература, стремясь к созданию художественных ценностей, раскрывающих и подтверждающих творческий потенциал нации, жадно осваивала весь огромный идейный и эстетический багаж, накопленный за несколько веков общественно-научной мыслью и художественной литературой Запада. Уже развеялись просветительские иллюзии относительно того, что историческое отставание Востока от Запада может быть преодолено путем перенесения на отечественную почву достижений западной науки и культуры. Более близкое знакомство с Западом уже породило сомнение в абсолютной пользе самого научно-технического прогресса, боязнь того, что он несет с собой дегуманизацию личности, утрату человеком естественных чувств и духовных идеалов. Взаимоотношения между Западом и Востоком, наукой и верой, прогрессом и человеком постоянно служили предметом напряженных раздумий Тауфика аль-Хакима. Более всего его тревожила проблема утраченной миром гармонии, равновесия материального и духовного начал, разума и сердца. Преклоняясь перед европейским искусством и перед искусством вообще, он видит в нем путь к постижению мира, объединяющий рациональное и интуитивное, ведущий к восстановлению спасительной гармонии. Но в то же время никогда не отрывается от почвы, от насущных вопросов быстро меняющейся египетской действительности. Быть может, поэтому основной сферой его творчества стала драматургия, искусство диалогическое, обращенное к зрителю и призывающее его к соучастию, к совместному поиску ответов и решений. Тауфик аль-Хаким фактически создал египетскую драматургию во всем разнообразии ее жанров, от интеллектуальной философской драмы до политической комедии на злобу дня. Будучи прекрасным знатоком европейской драматургии, он использовал в своем творчестве все современные театральные формы, руководствуясь при этом целью максимально обогатить национальное искусство, обеспечить ему полноту и свободу выбора собственного пути. Он даже предпринял смелый эксперимент создания жанрового гибрида – романо-пьесы, в которой повествовательные эпизоды сочетаются с драматическими сценами. Экспериментировал он и в области арабского языка, пытаясь выработать более простой – средний между литературным и разговорным – драматургический язык, наиболее соответствующий задачам театра и уровню театрального зрителя. В настоящее издание включена небольшая комическая пьеса Тауфика аль-Хакима «Милый Хасхас», герой которой, осел, выглядит на фоне персонажей-людей самым приятным и безобидным существом. Это одна из четырех пьес, посвященных ослам. Осел является также постоянным собеседником писателя в публицистических статьях на актуальные общественно-политические темы и нередко высказывает очень здравые мысли.
Свою долгую жизнь в литературе Тауфик аль-Хаким прожил в состоянии непрерывного поиска, его в равной степени волновали вечные, глобальные философские и метафизические вопросы, злободневные проблемы общественной жизни и проблемы взаимоотношений жизни и искусства. В его многоплановом творчестве, включающем в себя, помимо нескольких романов и множества пьес, новеллистику, эссеистику и литературную критику, ярко проявился художественный гений египетского народа, его национальный характер, мировосприятие, присущий ему неиссякаемый, жизнеутверждающий юмор.
На русский язык переведены шесть пьес и ряд рассказов Тауфика аль-Хакима, а пьеса «Смущенный султан» ставилась в 70-е гг. на сцене Московского областного драматического театра. В. Кирпиченко
ВОЗВРАЩЕНИЕ ДУХА
(Роман)
Перевод с арабского М. Салье
Часть первая
Когда время перейдет в вечность, мы снова тебя увидим, ибо ты направляешься туда, где все сливается воедино. («Гимн мертвых». Заупокойная молитва древних египтян.)
Пролог
Все они одновременно заболели «испанкой», и к ним пришел врач. Увидев своих пациентов, он остановился, пораженный: в комнате, выстроившись в ряд, одна возле другой стояло пять кроватей, а напротив возвышался большой шкаф с оторванной дверцей. В шкафу висела одежда всех цветов и размеров, в том числе несколько полицейских мундиров с медными пуговицами. На стене красовался старый музыкальный инструмент с мехами – гармоника.
Что это? Казарма?
Но врач хорошо помнил адрес и знал, что это жилой дом. Подойдя к пятой кровати, он невольно улыбнулся: то был простой обеденный стол, превращенный в ложе для одного из больных.
Доктор постоял, молча глядя на всех. Наконец он пробормотал:
– Нет, это не квартира… Настоящий лазарет.
Осмотрев всех и назначив лечение, он пошел к двери, но вернулся и снова с удивлением посмотрел на этих людей, лежавших впятером в одной комнате.
Что заставляет их так жить? Ведь в квартире, вероятно, есть и другая комната – хотя бы гостиная? Он спросил об этом, и голос с дальней кровати ответил: – Нам и так хорошо!
Это прозвучало просто, правдиво, очень искренне. В словах говорившего чувствовалось глубокое удовлетворение такой совместной жизнью. Бледные лица этих людей словно светились радостью от того, что они вместе болеют, подчиняются одному режиму, принимают те же лекарства, получают одинаковую пищу, что у них общая судьба.
Дойдя до порога, врач еще раз обернулся к больным и задумчиво спросил:
– Вы, вероятно, из деревни?
Не ожидая ответа, доктор вышел. В его воображении возник образ феллаха. Ведь только феллах может выносить такую жизнь. Сколько бы у него в доме ни было места, феллах обязательно ляжет спать в одном помещении со всей семьей, теленком и осленком!
Глава первая
После обеда все разошлись кто куда. Слуга Мабрук помог ситти[1] Заннубе вымыть посуду и тоже отправился поболтать с торговцем фруктами на улицу Баб аль-Майда. Дома осталась только Заннуба, чуждая всему, что могло смутить ее покой и нарушить ее одиночество. Она пошла в свою комнату, села на тюфячок, обтянутый пестрым ситцем, и стала задумчиво раскладывать карты на старом выцветшем килиме[2].
Время шло. Уже прокричали аср[3], а Заннуба все еще была погружена в мечты. Она видела блондина-валета рядом с дамой-брюнеткой, видела, что их ожидает счастье, что один из них собирается в путь-дорогу… что… что… Словом, она видела все то, что можно увидеть в мире загадок и тайн.
Внезапно дверь распахнулась, и появился Мухсин с книгами, циркулем и линейкой под мышкой.
– «Народ» еще не пришел? – живо спросил он.
Погруженная в свои мечты, Заннуба не шевельнулась и не ответила. Наконец она проговорила, не поднимая глаз:
– Ты из школы?
– Да. Нас уже давно отпустили, но я зашел к портному, – ответил Мухсин.
Он осторожно откинул полы куртки и присел на край тюфячка, возле Заннубы. Через некоторое время он взглянул на нее, хотел что-то сказать, но замялся и промолчал.
Заннуба спросила, не отрывая взгляда от карт:
– Ты, наверное, голоден, Мухсин? Погрызи пока огурец, ужин еще не скоро.
Подняв глаза, чтобы показать Мухсину, где стоит корзинка, спрятанная ею от Мабрука, она взглянула на мальчика и удивленно вскрикнула:
– Аллах! Машалла[4]! Да ты в новом костюме!
Мухсин потупился.
– Вот чудеса, – продолжала удивляться Заннуба. – Никто не поверит, что это ты. Твои родные прислали тебе денег? Право, чудеса!
– Почему чудеса? – смущенно спросил мальчик. Заннуба не могла оторвать глаз от его нового костюма.
– Да потому, что это на тебя не похоже. Ведь ты – совсем как твои дядюшки – соглашаешься надеть новый костюм только в «большой праздник»[5]. Ну и чудеса! Ты стал таким франтом, таким красавчиком! Клянусь пророком, увидев тебя, каждый скажет: «Вот сын султана!» Да хранит тебя имя пророка! Я очень рада. Сегодня у нас праздник! Сегодня у нас праздник!
Мухсин покраснел. Но странно, комплименты Заннубы не радовали мальчика, наоборот, ему стало больно. Сердце его сжалось.
Он поспешил переменить разговор.
– Что сегодня на ужин?
– То же, что и на обед, – рассеянно ответила Заннуба, снова уставившись в карты.
– Опять гусиная ножка! – воскликнул Мухсин.
Заннуба быстро подняла голову и укоризненно посмотрела на него.
– А чем плоха гусиная ножка? И ты туда же, Мухсин… А ведь про тебя говорят: «Он умный!» Клянусь пророком, вы скоро увидите, к чему ведет такая Неблагодарность. Аллах не дает счастья тому, кто не довольствуется своим куском хлеба. Твои дяди, да не будешь ты таким, как они, стали совсем несносными. О хранитель! И ты тоже начинаешь ворчать.
– Но послушай, тетушка, – мягко сказал мальчик, – мы уже три дня едим гусиную ножку. Дядя Абда сегодня в полдень поклялся на Коране…
– Абда? – гневно перебила его Заннуба. – А кто он такой, скажи на милость, этот си[6] Абда? Что он, хозяин или старший в доме? С каких это пор в нашем доме имеется хозяин? Если говорить правду, глава семьи твой дядя Ханфи, храни его Аллах. Он работает, всех нас кормит, но никогда ничего не говорит и не жалуется. Аллах да сохранит и продлит его жизнь. А Абда? Только и умеет, что с раннего утра браниться, кричать и кидаться на людей.
– Ведь он тоже скоро будет зарабатывать, тетя. К концу года он получит диплом и станет инженером.
Заннуба промолчала. Ее лицо было мрачно. Она снова принялась тасовать и раскладывать карты.
– Абда воображает, что я его боюсь, этого плюгавого хвастуна! – вдруг крикнула она. – Нервный, вспыльчивый! Подумаешь! Нет, клянусь Аллахом, я никого не боюсь!
– А ему самому ты это скажешь? – спросил Мухсин, насмешливо улыбаясь.
Заннуба резко повернулась к нему.
– Что ты говоришь?
Но Мухсину не хотелось с нею спорить, особенно в такой день. Ему даже стало досадно, что он затеял этот разговор. Он засмеялся, стараясь показать тетке, что пошутил и хотел только немного позабавиться.
– Хочешь знать правду, тетя? – серьезно спросил он. – У дяди Абды сердце благородное и чистое.
Заннуба ничего не ответила и молча склонилась над картами, внимательно их разглядывая. Скоро она опять совсем ушла в свои мечты и думы. Мухсин смотрел на тетку, следя за движениями ее рук, раскладывавших карты, и, вглядываясь в ее лицо, словно старался разгадать тайну старой девы. В его глазах искрилась лукавая детская насмешка. Наконец он вплотную придвинулся к Заннубе и спросил, улыбаясь:
– На кого ты гадаешь? На жениха?
Как только Заннуба услышала заветное слово, ее накрашенные сурьмой ресницы дрогнули. Она растерянно подняла руку, поправляя на выкрашенных хной волосах покрывало, и, смущенно потупившись, пробормотала:
– Нет, клянусь пророком, я не о том думаю!
– А о чем же? – продолжал Мухсин все с той же скрытой насмешкой. – Разве я тебе чужой, что ты от меня скрываешь? Знаешь, тетя, клянусь великим Аллахом, никто так не отпугивает женихов, как дядя Ханфи. Все дело в дяде Ханфи. Это он их разогнал.
– Нет, клянусь пророком, я не о том думаю! – повторила Заннуба и стыдливо опустила глаза, словно молоденькая девушка. Мухсин молчал, украдкой разглядывая ее некрасивое увядшее лицо. Что означает это смущение? Притворство или оно искренне? Ему стало грустно, и он почувствовал сострадание к тетке.
Заннуба росла в деревне, невежественная, всеми заброшенная. Она прислуживала жене своего отца и ухаживала за ее курами. Когда ее братья, Ханфи и Абда, поехали учиться в Каир, Заннуба и сын садовника Мабрук, их товарищ по сельской школе, не преуспевший в науках, отправились туда же, чтобы вести их хозяйство и править домом. Жизнь в столице мало изменила Заннубу. Она усвоила только внешние признаки культуры: манеру одеваться и говорить, да и то ограничивалась слепым подражанием своим каирским приятельницам, не понимая смысла того, что делает. Мухсин рассказывал, что не раз слышал, как она встречала своих гостей словами: «Bonsoir mesdames»[7], хотя было раннее утро. Как и большинство некрасивых женщин, Заннуба замечала все на свете, кроме своей непривлекательности. Она очень удивлялась, что то одна, то другая ее знакомая или соседка выходит замуж и лишь она – такая интересная, такая хорошая хозяйка, госпожа в своем доме, остается в девушках, и никто не просит ее руки. Приписывала она это только одной причине:
– Судьба! Несчастная судьба, Аллах да избавит вас от нее! Судьба, и больше ничего!
Так она постоянно твердила и себе и другим.
Между тем свахи не раз приходили к Заннубе, но стоило им взглянуть на бедную девушку, как они старались поскорее закончить переговоры, поднимались, закутывались в изар[8] и поспешно уходили. А Заннуба была уверена, что сваха очень довольна и сейчас же отправится расхваливать ее жениху. Она угодливо провожала посредницу до дверей и шептала ей на ухо: «Распиши меня получше». Улыбаясь под покрывалом, сваха лукаво, со скрытой насмешкой отвечала: «Как же, как же, сестрица, кого же и расписывать, как не тебя!» – и уходила, чтобы никогда не возвращаться.
Но однажды произошло необычайное событие, и Заннубе представилась реальная возможность выйти замуж, никогда больше не повторившаяся. Однако Ханфи-эфенди[9] все погубил своей болтливостью и наивностью.
Судьбе, видимо, надоели несправедливые обвинения и упреки Заннубы, и она послала ей одного эфенди в тюрбане, явившегося лично просить ее руки, без посредничества свахи или матери. Очевидно, у этого эфенди было доброе сердце и хорошие намерения. Очень набожный, он во всем полагался на Аллаха, и его вера была безгранична.
Придя в дом Заннубы, жених выразил желание видеть Ханфи-эфенди, учителя арифметики в медресе Халиль-Ага, главу семьи и старшего по возрасту и положению. Заговорив с Ханфи о своем деле, этот эфенди заявил, что ему нет нужды посылать кого-нибудь смотреть невесту. Он ограничится вопросом, не очень ли она уродлива? Если девушка не безобразна, ему больше ничего не нужно.
Вежливо, но настороженно посматривая на главу семьи, эфенди как бы спрашивал взглядом, каково его мнение о наружности невесты.
«Почетный председатель» семейства, как его называли дома, поднял голову и посмотрел на своего собеседника близорукими, больными, гноящимися глазами. Эфенди увидел землистую, спаленную солнцем, прыщавую физиономию, похожую на сырцовый кирпич, из которого в деревне строят дома. Ханфи сдвинул на затылок феску, обнажив некрасивый, обезображенный шрамом лоб, и пылко воскликнул:
– Нет! Нет! Будь спокоен! Она вовсе не безобразна! Не тревожься! Это так же верно, как золотая гинея. На двадцать четыре кирата[10]. Да чего там! Посмотри, эфенди, на меня! Ведь она вылитый мой портрет! Одно лицо! Она же мне родная сестра и по отцу и по матери, да и родилась сразу после меня!
Ошеломленный эфенди долго молчал. Немного опомнившись, он принялся украдкой рассматривать безобразное лицо Ханфи и наконец прошептал, стараясь скрыть досаду и отвращение:
– Невероятно!.. Невозможно!..
Однако Ханфи услышал его и поспешил успокоить.
– Почему же невозможно? Это истинная правда, все так говорят.
– Невероятно!..
– Будь спокоен, эфенди! Не тревожься, прошу тебя! Ручаюсь, она очень похожа на меня.
Как только эфенди вырвался из дома Ханфи, он скрылся, и о нем никогда больше не слыхали.
– Правда, тетя! Все дело в дяде Ханфи! – вкрадчиво повторил Мухсин.
Заннуба молча опустила голову, подавляя тяжкий вздох. Мухсин тоже помолчал. Вдруг на его губах заиграла лукавая улыбка, которую он тщетно пытался скрыть.
– Тетя! – воскликнул мальчик, стараясь говорить серьезно. – Знаешь новость? Мустафа-бек, который живет под нами, заболел.
Заннуба подняла голову. Лицо сорокалетней женщины вспыхнуло, но она притворилась равнодушной.
– Заболел? Кто тебе сказал? – спокойно спросила она.
Понимая, что происходит с теткой, Мухсин ответил:
– Утром я встретил на лестнице его слугу. Он ходил за английской солью.
Заннуба вопросительно взглянула на Мухсина, желая узнать еще что-нибудь, но сдержалась и надолго умолкла, потупившись от смущения. Мухсин украдкой наблюдал за нею с той же насмешливой улыбкой на губах.
– Что тебе говорит гаданье? – лукаво спросил он, указывая на карты.
Заннуба вздрогнула, но ничего не ответила. Мухсин посмотрел на нее:
– Чем заняты твои мысли?
Женщина встрепенулась и быстро проговорила:
– Мои мысли?.. Так, разными пустяками.
– Пустяками? Какими? Расскажи, – не отставал мальчик.
Настойчивость Мухсина еще больше смутила Заннубу, но она быстро нашлась и почти спокойно ответила:
– Я с самого утра все думаю о платке, который вчера пропал с крыши.
Мухсин вздрогнул и густо покраснел. Ничего не заметив, Заннуба продолжала:
– Да, о шелковом платке Саннии. Как ты думаешь, Мухсин, правда ли, что его унесло ветром?
Мухсин ничего не ответил. Он не решался поднять головы.
– Клянусь Аллахом, это так странно. Унесло ветром!.. Разве бывает, чтобы платки уносило ветром?
– Конечно, – пролепетал Мухсин. – Почему бы и нет?..
– Никогда! – воскликнула Заннуба. – Я ведь не дура! Клянусь твоей жизнью, его украли.
Мальчик испуганно взглянул на нее и не произнес ни слова.
– Украли, клянусь пророком, – продолжала Заннуба. – И знаешь, кто украл?
Мухсин молчал.
– Его украл Абда.
– Дядя Абда? – удивленно и радостно воскликнул Мухсин.
– Клянусь Аллахом. Только один он у нас такой плохой! – злобно изрекла Заннуба.
Мухсин снова опустил голову, а Заннуба решительно заявила:
– Завтра я открою комод и посмотрю.
– Комод?.. – испуганно пробормотал Мухсин.
– Пусть меня отколотят туфлями, если платок украл кто-нибудь другой! – воскликнула Заннуба.
Вдруг ее осенила новая догадка.
– Нет. Может, и не он. Я забыла еще одного человека! – сказала она.
Мухсин в тревоге молчал. Заннуба быстро повернулась к нему и радостно спросила:
– Знаешь, кто еще мог украсть платок?
Мальчик смущенно заерзал на месте, но Заннуба ничего не замечала.
– Селим! – изрекла она.
Мухсин вздохнул с облегчением.
– Си Селим? – пробормотал он.
– Если уж говорить правду, он ведь тоже порядочный пакостник! Помнишь его постоянные истории с женщинами, бахвальство и вранье, от которых у нас голова идет кругом? Подумаешь! Наденет феску набекрень, закрутит усы и сядет играть на своей паршивой музыке! Как это тебе нравится? Воображает, что красавец, урод этакий! Он думает, мы забыли, из-за чего его прогнали со службы, знаменитую историю с той сирийской особой в Порт-Саиде? Пусть Аллах разобьет сердце моего двоюродного брата Селима. Да не случится этого с тобой! Он совсем запутался и заврался.
Мухсин успокоился, у него отлегло от сердца. Он улыбнулся и, придвинувшись к Заннубе, спросил слегка дрожащим голосом:
– Ты ее сегодня видела, тетя?.. На крыше?..
– Кого? Саннию?
Мальчик утвердительно кивнул и задал еще один вопрос, стараясь говорить спокойно и естественно:
– Что она тебе говорила?
– Насчет платка? – спросила Заннуба, не замечая его смущения. – Санния засмеялась и сказала, что, если платок украли, вора надо повесить.
Лицо Мухсина стало багровым, он уныло повесил голову и уставился в пол.
Глава вторая
К ужину все собрались в столовой вокруг простого некрашеного, покрытого клеенкой стола. Клеенка эта была стара как мир. Казалось, само время пользовалось ею, как пользовались эти люди. По ночам стол служил Мабруку ложем, и он клал на него свой тюфяк и одеяло, вместе с блохами. А утром эта кровать снова превращалась в стол, и на нем появлялась миска печеных бобов с белыми лепешками, а к обеду и ужину – блюдо поджаренной пшеницы или тех же бобов, но уже вареных.
На столе, как всегда в этот час, стояла дымящаяся миска, но сидящие за столом были необычайно молчаливы и бездеятельны. Они не начинали есть, словно кого-то ждали. И в самом деле, место Ханфи пустовало. Но разве, ожидая кого-нибудь, полагается молчать?
Заннуба сидит, подперев рукой щеку, погруженная в свои мечты; Мабрук в конце стола жадно втягивает запах поднимающегося от миски пара и смотрит на пустой стул Ханфи-эфенди с видом человека, который теряет терпение, но не осмеливается нарушить тишину. Время от времен он уныло поглядывает на новый костюм Мухсина, сидящего напротив него.
Мабрук не простой слуга. Он играл с Ханфи, Абдой и Селимом, когда все они были еще мальчишками, и поэтому находится в этой семье на положении «почетного слуги», как Ханфи является ее «почетным председателем».
Сидя на своем месте за столом, Мухсин поглядывает на Абду и Селима, стараясь разгадать причину их загадочного молчания. Именно они были виновниками царившего в этот вечер уныния. Их странное поведение указывало на какое-то чрезвычайное обстоятельство, испортившее им настроение и лишившее общую трапезу обычной радости и шумного веселья.
Жизнерадостный хвастун Селим-эфенди против обыкновения угрюм и спокоен. Он задумчиво покручивает свои длинные усы. Абда мрачен, его ноздри время от времени раздуваются, лицо краснее, чем всегда. Все это верные признаки того, что Абда нервничает и сердится.
