Текст книги "Избранное"

Автор книги: Тауфик аль-Хаким

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 26 страниц)

Один из слушателей, в тюрбане, с наивным удивлением перебил его:

– Вы ездили за границу, эфенди?

Эфенди снисходительно улыбнулся.

– Я побывал в Австрии, Англии и Франции, все по торговым делам.

Вернувшись к прерванному рассказу он поведал всем, что в Европе как-то провел в поезде целые сутки, и за это время никто из пассажиров не произнес ни одного слова, точно все они родились на разных планетах и не были людьми, у которых одинаковое сердце и единые чувства.

Какой-то шейх, сидевший в углу, кашлянул и сказал:

– В этих странах нет ислама.

Эфенди слегка изменился в лице, но промолчал и поднял руку, сделав вид, что стряхивает с фески пыль. Один из пассажиров заметил на кисти его руки изображение креста и понял, что шейх с самыми лучшими намерениями произнес слова, обидевшие оратора. Желая это загладить, он вмешался:

– Ты хотел сказать, сиди шейх, что в этих странах у людей нет сердца, не то что у нас, на нашей родине, где все мы, копты и мусульмане, – братья.

Его мысль подхватил другой пассажир. Это был просвещенный человек. Вступив в беседу, он сумел объяснить присутствующим, что слово «ислам», которое любят так часто употреблять в некоторых кругах Египта, в сущности, лишено какой бы то ни было религиозной или племенной окраски. Оно означает лишь милосердие, человечность, доброту и взаимную связь сердец.

Эти чувства свойственны египтянам. В Европе вы их не найдете, потому что душа франков^[47] пропитана ядом своекорыстия. Все они враждуют между собой, заботясь только о своей личной выгоде.

Пассажиры в тюрбанах и фесках задумчиво слушали своего попутчика. Казалось, они впервые поняли истинный смысл слова «ислам».

Рассуждения образованного пассажира вызвали всеобщее одобрение. Когда разговор на эту тему был исчерпан, один из присутствующих вернулся к тому, о чем говорил первый оратор, и спросил:

– Значит, эфенди, за границей человек может и не заговорить в поезде со своим соседом?

– А у нас, извините, – перебил другой пассажир, – кто бы ни проехал полчаса по узкоколейке, как придет ему время выходить, он, оказывается, уж со всеми перезнакомился.

– Да это и видно, – сказал третий. – Мы еще не доехали до Бенха, а уже удостоились благодати познакомиться с вашими милостями.

Он с улыбкой обвел соседей взглядом, словно приветствуя их, и увидел Мухсина, который притаился в углу, так что никто его не заметил. Удивленный тем, что мальчик все время молчит, он решил втянуть его в беседу и, вежливо наклонившись к Мухсину, ласково спросил:

– Не так ли, маленький эфенди?

Мухсин растерянно посмотрел на него и, смущенно пробормотав несколько слов, отвернулся к окну.

Пассажир не стал ему докучать. Он объяснил себе поведение Мухсина его возрастом, застенчивостью и благовоспитанностью, не позволявшей ему говорить в присутствии старших.

Все снова принялись беседовать на различные темы и проболтали до станции Бенха. Пассажиры высовывались из окон и покупали лепешки, апельсины, мандарины. Они разостлали на коленях платки, приглашая попутчиков: «Пожалуйста! Покушайте с нами!», а те вежливо отвечали: «Ешьте на здоровье!»

Поезд тронулся, и Бенха осталась позади. Некоторое время пассажиры были заняты едой, потом эфенди, заговоривший первым, сказал:

– Кстати насчет «покушайте с нами»… В Европе пассажир вынимает сигарету, ест, пьет и не спрашивает соседа:

«А как ты?»

Присутствующие неодобрительно воскликнули: «Просим прощения у Аллаха!» – и каждый выразил свое возмущение по этому поводу. Эфенди с гордостью продолжал:

– Обитатели Египта – люди благородные, чистой крови. Уже восемь тысяч лет прошло с тех пор, как мы поселились в долине Нила. Мы умели сеять и пахать, у нас были деревни и поля, когда в Европе еще не было оседлых племен.

Человек с узлом произнес, сочно сплюнув в окно:

– Ты прав, эфенди. В этом все дело.

Просвещенный пассажир подхватил:

– Конечно, эфенди. Мы народ общественный по природе. Причина в том, что мы землепашцы с незапамятных времен. Мы уже были ими в ту эпоху, когда другие народы еще вели кочевой образ жизни, занимались охотой и каждый род, даже каждая семья жила особняком. А у нас, в долине Нила, с доисторических времен были оседлые поселения и процветала цивилизация. Коллективизм у нас в крови, и стремление к общественной жизни возникло в нас уже много веков назад.

Глава вторая

Наконец поезд подошел к Даманхуру. Мухсин выглянул в окно и увидел, что на перроне его ждут бербер-дворецкий^[48] и кучер, уста Ахмед. Заметив Мухсина, они подошли к вагону и закричали:

– Слава Аллаху за благополучное прибытие, бек!

– Бери вещи, Биляль, и иди вперед, – сказал кучер.

– А маленький бек?

– Я пойду с маленьким беком. Пожалуйте, бек!

Мальчик вышел из вагона и пошел по перрону, сопровождаемый слугами. Обращенное к нему слово «бек» звучало непривычно и странно, но на этот раз оно не было ему неприятно. Он даже почувствовал, что в нем шевельнулось тщеславие. Если бы Санния была здесь и все это видела и слышала!

Он сел в экипаж, запряженный чистокровными лошадьми, и, приосанившись, поехал по улицам скромного городка. Люди на тротуарах, в кофейнях и лавках смотрели на него, с удивлением спрашивая себя, что это за мальчик едет в таком роскошном экипаже.

Подъехав к дому, Мухсин увидал свою мать. Стоя на верхней ступеньке лестницы, она протянула руки, чтобы заключить его в объятия. Повинуясь горячему порыву, Мухсин бросился к ней, и они крепко обнялись. В глазах матери блестели слезы волнения и радости. Она снова и снова обнимала сына.

Потом мать стала осматривать его с головы до ног, ощупывать его руки, ноги, все тело и, наконец, с улыбкой сказала:

– Во имя Аллаха! Машалла! Ты пополнел, Мухсин.

Она повела мальчика в столовую и принялась расспрашивать про Каир, тетку, дядей. В это время появился отец Мухсина. Мальчик поспешил ему навстречу и поцеловал его руку. Он подождал, пока отец сядет, и только тогда сел сам. Отец спросил:

– Ну что, Мухсин? Как полугодовые экзамены?

Мальчик замялся.

– В этом году не было полугодовых экзаменов. Их отменили.

Отец удивленно и огорченно воскликнул:

– Отменили? Почему?

И он стал расспрашивать про уроки, учителей, про предстоявший в этом году экзамен на аттестат зрелости. Наконец мать Мухсина вмешалась и укоризненно сказала:

– Как тебе не стыдно? Неужели ты не можешь подождать, пока он хоть немного отдохнет? Спросил бы сначала про его здоровье и здоровье своих братьев. Что за невоспитанность!

Взглянув на башмаки мужа, она воскликнула:

– Опять ты их надел? Разве я не говорила тебе не носить больше этих башмаков? Не годится человеку в твоем положении ходить в таких башмаках. Обуви у тебя достаточно, зачем же ты их носишь? Ведь ты занимаешь в городе не маленькое положение.

– Я забыл, ханум, сейчас переодену. Не сердись, – сказал отец, скидывая башмаки. – Али! Али!

На его зов явился бербер, но не тот, которого Мухсин видел на станции. Он был в белом кафтане, перехваченном красным поясом. Хамид-бек приказал ему немедленно принести другие башмаки.

Мухсин рассматривал богатое убранство комнаты, дорогие ковры. Потом он почтительно перевел глаза на мать и осмотрел ее роскошное платье. Мать Мухсина тоже смотрела на него.

– Твой костюм мне не нравится, Мухсин, – сказала она.

Мухсин пробормотал что-то невнятное. Мать продолжала, критически рассматривая его одежду:

– Ты никогда не будешь похож на меня.

– Или на меня, – добавил отец и откашлялся.

Жена обернулась к нему и насмешливо воскликнула:

– Откуда такая важность, господин староста? Подумаешь, Аллах! Разве не я сделала тебя культурным человеком и приучила к роскоши?

– Аллах, что я такое сказал? – ответил муж, сейчас же отступая. – Конечно, ты, ханум, ведь ты турчанка, дочь турок.

Жена помолчала, потом задумчиво сказала:

– Как странно! Мухсин совсем не в меня. С малых лет он кричал и плакал, когда мы посылали за ним в школу наш элегантный экипаж. Помнишь?

– Феллах! Что и говорить! – ответил ее муж, завязывая шелковые шнурки дорогих башмаков.

Мухсин потупился. Он почувствовал что-то похожее на презрение, только не знал к кому: к себе или к родителям.

Подали ужин, и все сели за стол. Берберы, Биляль и Али, похожие в своих белых кафтанах, перехваченных красными поясами, на официантов из отеля Шеперд, вносили множество блюд с изысканной едой. Но Мухсину не хотелось есть, и он брал с каждого блюда по маленькому кусочку, словно исполнял тяжелую обязанность. Мать заметила это и спросила:

– Что с тобой, Мухсин? Тебе не нравится? У твоих дядюшек едят лучше?

Мальчик едва не рассмеялся, вспомнив вареные бобы и гусиную ножку, выброшенную Абдой в окно. Какими необыкновенно вкусными казались ему эти бобы, когда он ел их, сидя рядом с Мабруком, который уплетал свою порцию с блестящими от удовольствия глазами и с вожделением втягивал шедший от миски пар. «Почетный председатель», Ханфи, и все остальные тоже сидели вокруг этой миски, точно вокруг Каабы!^[49]

Какие они счастливые! Как прекрасно жить с «народом»! Да, поэтому он и ел с аппетитом, поэтому и пополнел, несмотря на плохую и скудную пищу.

Когда наступило время ложиться спать, Мухсина отвели в прекрасную комнату, обставленную дорогой мебелью, и закрыли за ним дверь.

Мальчик увидел, что в комнате никого нет, в ней стоит одна кровать, и везде покой и тишина, напоминающие безмолвие кладбища. Он почувствовал себя очень одиноким и загрустил. Ему хотелось лечь в свою кровать в их общей комнате с пятью кроватями, в которой собирается весь «народ». Тоска его все усиливалась, и в первый же вечер Мухсин понял, что там, в Каире, он был в раю, только там настоящая жизнь. Как она была хороша, эта совместная жизнь, даже в тяжелые и трудные минуты!

Глава третья

На следующий день Мухсин проснулся не в духе. На душе у него было тоскливо. Он принялся бродить по комнатам большого дома, рассеянно поглядывая на изящную мебель и предметы роскоши, попадавшиеся ему на глаза. Но когда он вспомнил о Саннии, его настроение изменилось. В нем снова заговорило тщеславие, и он уже другими глазами посмотрел вокруг себя. Шурша красивым платьем, к нему подошла мать. Мухсин с удовольствием взглянул на это платье: если бы Санния видела сейчас его мать! Хамид-бек вышел из своей комнаты уже не в том костюме, что накануне. В руке он держал дорогую тяжелую трость с красивыми золотыми украшениями. Мальчик сейчас же вспомнил вчерашние слова отца: «Феллах! Что и говорить!»

Мухсин был удивлен и пристыжен тем, что так не похож на своих родителей. Он решил быть отныне таким, как они. Ведь он уже не маленький и должен понимать свое положение в обществе.

Но это был мираж. Не кончился еще и первый день каникул, а Мухсин снова затосковал. Энергия, оживление, даже тщеславие – все бесследно исчезло. В глубине души он уже знал: здесь он чужой. Что-то, чего он еще не понимал, стоит между ним и его родителями, и как бы он ни обманывал себя, так будет всегда. Ну что же, пусть его считают феллахом! Он не может жить так, как им хочется. Ему нужна свобода, вольный воздух, которым он дышал в Каире. Как бы ни был хорош этот дом с его роскошью и слугами, он сковывает его душу тяжелыми цепями, бремя которых ему непосильно.

Вспомнив своих каирских родичей, Мухсин повеселел. Мысль об отце вызывала в нем гнев, которого он раньше никогда не испытывал. Тон, каким вчера отец произнес слово «феллах», возмутил его. Он вспоминал все, что знал об отце, и сердился на него. Разве он происходит не от феллахов? Разве он сам не феллах? Что из того, что он стал богатым помещиком? Что в нем изменилось? Костюм, дорогая трость, башмаки на шнурках и бриллиантовые кольца? Но ведь это простое подражание другим! Ведь это его жена, турчанка, сделала отца «культурным». А если все это так, то по какому праву презирает он теперь простого феллаха? Потому что феллах беден? Но разве бедность – порок?

Мухсин продолжал раздумывать над этим, тяготясь пребыванием в родительском доме и тоскуя. Он не представлял себе, как выдержит здесь целых десять дней! Ведь его уже сейчас тянет в дом дядюшек, как рыбу тянет в воду. Мухсин решил найти какой-нибудь предлог для возвращения в Каир, но подумал о письме Саннии, которое так ждал, и смирился.

Мысль об этом письме напомнила Мухсину, что нужно написать дядям и известить их о своем приезде. Сев к столу, он немедленно принялся за письмо, в котором искренне рассказал о своей тоске.

Потом он написал отдельно тете Заннубе, посылая ей привет и прося передать поклон Саннии-ханум в самых изысканных выражениях. Надеясь, что девушка прочтет это письмо, он написал его так, словно писал ей самой.

Мать Мухсина заметила, что он скучает, и предложила ему съездить на несколько дней в их поместье, где земля уже покрылась зеленым ковром клевера. Мухсин охотно согласился, и мать велела заложить коляску и собрать все необходимое для пребывания в деревне.

Еще до наступления полдня Мухсин с родителями и слугами отправились в поместье, находившееся в нескольких километрах от Даманхура. Когда коляска переехала через мост и миновала стоявший около сарая толстый инжир, старый пес с лаем выбежал ей навстречу. За ним показались садовник, деревенский староста и несколько феллахов, живших при поместье. Узнав прибывших, пес замолчал, а садовник, староста и феллахи окружили коляску, приветствуя Мухсина и его родителей. Они помогли мальчику сойти, восклицая:

– Триста тысяч раз добро пожаловать маленькому беку!

– Поместье осчастливлено присутствием маленького бека!

Тряся своей почтенной белой бородой, староста непрерывно повторял:

– Здравствуйте, бек. Здравствуйте, наш маленький бек. Здравствуйте, госпожа. Здравствуйте… Здравствуйте!

Один из феллахов подошел к Мухсину и спросил:

– Ты меня, наверно, не помнишь, бек? Я – Абд аль-Максуд. Когда ты учился в даманхурской школе, ты велел мне приходить с осленком за тобой по пятницам, и мы вместе отправлялись удить рыбу в канале Абу-Дияб. Не помнишь? Вспомни, как ты всегда ехал на осленке полдороги, а потом слезал с него и говорил: «Садись теперь ты, Абд аль-Максуд». А я отвечал: «Я не устал, бек. Мы, феллахи, привыкли ходить пешком». Но ты сердился и кричал: «Ты тоже должен ехать на осленке!» Вспомнил, бек?

Мухсин улыбнулся и промолчал.

Отец и мать мальчика говорили с управляющим и старостой о посеве. Управляющий почтительно сказал:

– Все в порядке, бек. Мы произвели очистку канав и распахали южную часть поля под кукурузу. А клевер в этом году, эфенди, сам видишь, отличный. Это удачный год в честь приезда маленького бека.

Отец повернулся к старосте.

– А ты что скажешь, шейх Хасан? Как дела у Аргави с бедуинскими сторожами?

– Все улажено, бек.

– Это хорошо. Мы не хотим у себя в деревне недоразумений между бедуинами и феллахами.

– В деревне все спокойно, бек. Мы помирили их, и теперь бедуины и феллахи живут дружно.

Госпожа направилась к дому; ее муж, Мухсин и остальные последовали за ней. Шейх Хасан непрерывно повторял:

– Вы почтили деревню, клянусь Аллахом! Добро пожаловать, бек! Добро пожаловать, госпожа! Добро пожаловать, наш молодой бек! Добро пожаловать!

Это надоело хозяйке, и она прикрикнула на шейха:

– Ты оглушил нас! Хватит уже твоего «добро пожаловать»! Почему феллахи так болтливы?

– Аллах да продлит вашу жизнь! Мы рады вам, госпожа! – смущенно улыбаясь, ответил огорченный шейх.

Мухсин был взволнован, но молчал. Опустив голову, он шел за матерью.

О том, что приехали хозяева, узнали и женщины. Они подошли с радостными возгласами. Самая смелая вышла вперед и хотела поцеловать руку госпожи, но та оттолкнула ее, презрительно воскликнув:

– Отойди подальше! Ты запачкаешь мое платье!

Женщина кротко и весело ответила, улыбаясь во все лицо:

– Юх!^[50] Как же нам не поцеловать руку нашей госпожи? Чью же руку нам тогда целовать?

Госпожа жестом велела ей замолчать. Управляющий пришел хозяйке на помощь и грозно поднял руку, словно разгоняя кур и гусей.

– Ялла, старухи! – крикнул он. – По домам! По домам! Женщины попятились и отошли к своим хижинам, продолжая шуметь. Мухсин подошел к матери и взволнованно спросил:

– Почему ты их гонишь, мама? Ведь это грешно!

– Что грешно? – небрежно и жестко бросила она, входя в дом. – Это же феллахи!

Глава четвертая

Мухсин не успел еще отдохнуть в своей комнате, а уже наступило время обеда. Около накрытого стола встали двое слуг-нубийцев. Взглянув на поднос с деревенским хлебом, хозяйка закричала:

– Аллах! Аллах! А где же булки?

– Булок нет… – растерянно пробормотал один из слуг.

– Ты забыл привезти булки из Даманхура? – крикнула она. – Очень хорошо! Что же я буду есть?

– Я съезжу в Даманхур, госпожа, достану булок и сейчас же вернусь.

Хозяйка посмотрела на улицу, где нещадно палило солнце.

– Слишком жарко, Биляль. Скажи, чтобы послали кого-нибудь из феллахов, – сказала она.

Биляль хотел идти, но хозяйка остановила его:

– Эй, Биляль. Позови сюда эту собаку управляющего. Слуга вышел и через минуту вернулся с управляющим.

Госпожа накинулась на него:

– Ты что, намерен кормить нас феллахским хлебом, дурень несчастный?

– Это свежий хлеб, госпожа, сегодняшний, – растерянно ответил управляющий. – Моя жена сама испекла его для твоей милости.

– Не болтай вздора! – закричала госпожа. – Стану я есть деревенский хлеб! Ступай, пошли сейчас же кого-нибудь из феллахов в Даманхур, пусть принесет европейского хлеба.

– Сейчас, госпожа, в такую жару?

– Да, сейчас, в такую жару.

– Слушаюсь, госпожа. Только…

– Что «только»?

– Твоя милость знает, что феллахи с пяти часов утра работали в поле. Они недавно вернулись, чтобы немного отдохнуть под деревьями.

– Машалла! Немного отдохнуть! Феллаху – отдохнуть? С каких это пор им такая честь?

– Разве они не люди, госпожа?

– Ступай без разговоров! Сейчас же пошли какого-нибудь феллаха в Даманхур. А не то, клянусь моим отцом, плеть опустится на твой тюрбан, феллахское отродье!

Управляющий опустил голову. Госпожа посмотрела на мужа, словно упрекая его за то, что он молчит, ограничиваясь ролью свидетеля. Хамид-бек понял этот взгляд и поспешил ее поддержать.

– Конечно! Чего там! Пошли какого-нибудь феллаха из тех, что дрыхнут у себя по домам, как буйволы, – растерянно пробормотал он.

– Слушаюсь.

– Или пойди сам, если уж такой жалостливый, – добавила госпожа. – Разве ты не такой, как они? А может быть, ты сын турка?

Управляющий почтительно повторил: «Слушаюсь!» – и вышел, чтобы исполнить приказание. Мухсин проводил его сочувственным взглядом, потом опустил глаза и стал вертеть пуговицу пиджака, избегая смотреть на родителей. Ему было стыдно!

Дождавшись конца обеда, Мухсин вышел из дому на простор, на свободу. Его потянуло к наивным, простым феллахам с благородными сердцами. Первый, кого он увидел, был шейх Хасан. Сидя на скамье с четками в руках, очень бледный, он дрожащим голосом просил о чем-то бедуина Абд аль-Ати, сторожа поместья.

– Клянусь Аллахом! Клянусь Аллахом! Пусть только Аргави явится еще раз. Клянусь честью бедуина, я снесу ему череп этой винтовкой! – грозно кричал сторож.

– Не надо шуметь, Абд аль-Ати! Бек приехал. Сделай милость.

– Клянусь Аллахом, этот феллах здесь больше ни разу не переночует.

– А разве староста не помирил вас?

– Мы свободные бедуины и не подчиняемся старосте феллахов.

Сказав это, Абд аль-Ати отошел от шейха Хасана и, презрительно улыбаясь, гордо удалился. Мухсин стоял неподалеку, все видел и слышал, но не хотел прерывать их разговор. Когда Абд аль-Ати проходил мимо, Мухсин подозвал его и спросил, о чем он говорил с шейхом и почему так зол на феллаха Аргави. Бедуин надменно ответил, что этот феллах хочет жениться на его сестре, бедуинке, и та тоже в него влюбилась. Ее не заставишь от него отказаться ни побоями, ни просьбами, ни упреками. Ее не останавливает даже то, что она, бедуинка, унижается до брака с феллахом. В конце концов девушка обещала Аргави убежать и выйти за него замуж вопреки воле своего брата. Тогда он, Абд аль-Ати, поклялся убить этого Аргави, если еще хоть раз увидит его. Их пробовали помирить, девушка пыталась умилостивить брата и подсылала к нему посредников, чтобы те убедили его изменить решение, но тщетно. Разгневанный Абд аль-Ати твердо решил исполнить свой приговор.

Мухсин взглянул на сторожа и коротко спросил:

– Значит, бедуин лучше феллаха, Абд аль-Ати?

Удивленный глупостью мальчика, сторож пристально посмотрел на него.

– А как же, бек? Разве бедуин и феллах – одно и то же?

– А какая между ними разница?

– Что ты говоришь, бек? Бедуин – благородной крови.

– А феллах – неблагородной крови?

– Феллах – раб и сын раба. А мы, бедуины, свободны и никому не подчиняемся.

Мухсин ушел от Абд аль-Ати, раздумывая над тем, что услышал. Ему вспомнились слова учителя истории Египта, который рассказывал, что современные феллахи – потомки древних египетских землепашцев, живших на этой земле в те незапамятные времена, когда бедуинов еще и в помине не было. Проходили века, на их земле сменялись народы, но феллахи жили в своих селениях, вдали от городов и культурных центров, вдали от кипевших там бурь политической и общественной жизни. В городах селятся завоеватели, они смешиваются с коренным населением, и народы вырождаются. Но на феллахах пронесшиеся века и все превратности времени не отразились. Как же можно упрекать феллахов в том, что их род лишен корней, когда они – корень всех корней? В этих упреках виноваты сами феллахи. Они ничего не знают о своем происхождении; не создали никаких преданий, тогда как бедуины из уст в уста передают сведения о том, что они называют своей «родословной», от деда к отцу, от отца к сыну, от племени к племени. Разве не свидетельствуют о древнем происхождении феллахов их природное добродушие, любовь к покою и мирному труду? Разве эти качества не являются следствием древней культуры и оседлой жизни? Ведь у бедуинов все еще живы черты настоящего варварства: жажда войн, мести, кровопролития, сохранившиеся от прежней дикой, беспокойной жизни, полной набегов и грабежей. Феллахи даже не хотят защищаться. Они объясняют свойственное им миролюбие своим происхождением от многих поколений земледельцев, ведь жизнь земледельца требует мира и покоя, а не вооруженных набегов и грабежей. Миролюбие и спокойствие феллаха свидетельствует об его древнем благородном происхождении, а отнюдь не о раболепии и ничтожестве раба, сына раба.

Мухсин подошел к шейху Хасану и сел на скамейку возле него. Он посмотрел на белобородого старца и спросил:

– Дядя шейх Хасан, кто лучше – бедуины или феллахи?

Шейх взглянул на него и ответил, перебирая четки:

– Эти бедуины, бек, свора разбойников и бродяг. У них нет ни веры, ни религии. Они не знают милости и ислама.

– Как так?

– Ведь они всем обязаны феллахам. Мы оказываем им уважение, помогаем им и обращаемся с ними как с братьями, а они кичатся и похваляются, словно их кровь настоящая кровь, а наша кровь – простая вода. Душа феллаха для них не дороже меры дроби ценой в пиастр. Вот в прошлом году, Абу-Митвалли аль-Гарф оказал услугу Басису аль-Бадави. Он вспахал ему землю, приготовил ее под посев. Ведь бедуины не умеют ни сеять, ни пахать, их дело только драться и грабить. А кончилось это тем, что за его добро и милость бедуины натравили Басиса аль-Бадави на Абу-Митвалли, и Басис исхлестал его бичом.

– Он убил его?

– Ведь бедуины на все способны! Они словно дикие звери, бек. Если бы ты видел, как они едят кашу, прямо с огня, ты тоже сказал бы, что это не люди.

Старик замолчал. Мухсин смотрел на него, надеясь еще что-нибудь услышать. Через минуту шейх Хасан снова заговорил о том, как едят бедуины, и рассказал, что однажды его пригласили на бедуинскую свадьбу в пустыню. Праздник начался игрой в биргас^[51] и стрельбой в воздух из ружей, потом подали полную миску белого риса, и бедуины предложили ее гостям. А было это в период хамсина^[52], дул сильный горячий ветер с песком, в воздухе носилась пыль. Гости и не заметили, как белый рис в миске стал желтым, точно шафран. Он, шейх Хасан, вежливо отказался от угощения – не станет же он есть пыль! – а бедуины набросились на еду, не разбирая, где рис, где пыль, хватали ее руками и пожирали, как голодные звери.

Мухсин улыбнулся и пылко воскликнул:

– Феллах лучше бедуина! Благородней бедуина, добрей бедуина! Правда, дядя шейх Хасан?

Глава пятая

Прошло два дня, а письма от Саннии все не было. Тревога закралась в душу Мухсина. Бо́льшую часть времени он сидел на скамейке, ожидая прибытия почты и думая о Саннии и об их последней встрече. Он вспоминал поцелуй, который она ему подарила, когда из его глаз полились слезы, и сердце его трепетало от счастья. Ему казалось, что то был сон. Он удивлялся, что это великое счастье досталось ему так легко, ведь он ничего для этого не сделал. Может быть, он был рассеян, задумчив и ему все это померещилось? Или приснилось? Дважды счастье коснулось его, но он не понял этого вовремя и догадался о нем, лишь когда оно уже улетело. Санния поцеловала его! Он до сих пор ощущает ее поцелуй на своей щеке.

Мухсин бессознательно поднял руку и коснулся ею щеки, словно желая удостовериться, что поцелуй еще не стерся. Не может быть, чтобы он не оставил следа! Ведь это же не воздух! Нет! Этот поцелуй имеет для него величайшее значение. Она любит его, а он не понял вовремя, что такое любовь. Да, она его любит! Что же еще могло заставить молодую, застенчивую египтянку первой поцеловать его? И разве она не предложила Заннубе написать ему письмо? Так чего же волноваться? О чем тревожиться? Может быть, в отсутствии письма виновата Заннуба? Возможно, она еще не сказала Саннии, что от него уже пришла весточка. Надо подождать. Незачем беспокоиться и терзать себя. Лучше со спокойной душой пойти в поле и предаться мечтам, наслаждаясь свежим воздухом. Там всюду царит любовь, она в птицах, растениях, животных, во всех божьих созданиях.

Так рассуждая, Мухсин рассеял свою тревогу и приободрился. Весело принялся он бегать по полю, следить за полетом жаворонков и прислушиваться к журчанию воды под тенью толстого инжира. Он подбегал к брошенной молотилке, потом бежал дальше к нурии^[53] и смотрел на приводивших ее в движение быков, которым завязали глаза, чтобы они ничего не видели и не отвлекались от работы.

Но самое сильное впечатление осталось в душе Мухсина от вида феллахских хижин, мимо которых он осторожно пробирался по тесным закоулкам деревни, стараясь не потревожить ее обитателей.

Увидев полуоткрытые ворота, Мухсин заглянул в них. Там никого не оказалось, очевидно хозяева ушли в поле. Тогда он нерешительно вошел в маленький двор, наполовину прикрытый навесом из стеблей хлопчатника и сушеного навоза. В глубине его стоял крошечный домик. Мухсин заглянул в открытую дверь, и перед ним предстало зрелище, которого он никогда в жизни не забудет. В клетушке, служившей хозяевам спальней, находилась печь, на которой лежала циновка и несколько одеял. В углу Мухсин увидел корову. Перед ней была охапка клевера, а между ее задними ногами стоял красивый теленок-сосунок, который тянулся к ее вымени. Мухсин был потрясен, когда рядом с ним увидел маленького ребенка, вероятно сына хозяина. Он изо всех сил отталкивал теленка от сосков коровы. А корова стояла спокойно и величаво, не мешая ни тому, ни другому, и, видимо, никому не отдавала предпочтения. Казалось, они оба, теленок и младенец, – ее дети. Какое прекрасное зрелище, но как страшен его смысл!

Мухсин взглянул на сосунка, который удовлетворенно мычал, потом посмотрел на младенца, издававшего довольные возгласы, и ему показалось, что оба эти создания понимают друг друга и между ними существует какая-то незримая связь. Дитя человеческое и животное жили в полном согласии.

Мухсин любовался этим зрелищем, и его чувства были глубоки и сильны, но разум его молчал. Чувство – мудрость ангелов, а разум – мудрость людей. Если ощущения Мухсина перевести на язык разума и логики, то окажется, что он от всей души радуется единению этих столь различных существ, незримо связанных своей чистотой и невинностью. Но пройдет время, и ребенок вырастет, вместо ощущения единства со всеми земными созданиями в нем появятся такие желания и страсти, повинуясь которым он начнет презирать все, что не создано по его образу и подобию. Свет ангельский, чистота и невинность покинут его, и душа его погрязнет в эгоизме, индивидуализме, в человеческом ослеплении, в мелких корыстных интересах. Ощущение единства всего сущего есть ощущение бога. Поэтому ангелы и дети ближе к богу, чем взрослые люди.

Хотя Мухсин и не сознавал этого своим еще не созревшим умом подростка, он, сам того не подозревая, постиг все сердцем.

Но одно Мухсин мог понять и разумом. Ведь он изучал историю древнего Египта. Зрелище, которое он видел в жилище феллаха, вдруг напомнило ему, хотя тут и не было прямой ассоциации, о поклонении древних египтян животным, вернее, символу единого бога в образе различных животных.

Чем объясняется это поклонение?

Не сознавали ли древние египтяне единства всего сущего? Не служит ли изображение божества в виде получеловека-полуживотного доказательством восприятия мира как чего-то единого? Воплощая божество в образе человека, они изображали его также и в образе животных, птиц, насекомых. Разве все эти создания не сотворены богом и разве не свидетельствует всякая тварь о творце? Все живущее есть прообраз создателя. Почему же не воплощать в животном, как и в человеке, образ творца?

Ощущение слияния в бытии или слияния в боге – это ощущение двух сосунков – теленка и младенца. Таково же чувство ангелов и чувство древнего благородного египетского народа.

Разве современные египетские феллахи в душе не почитают животных? Они не гнушаются жить с ними под одной крышей и спят с ними в одной комнате. Феллахи, эти ангелы с чистым сердцем, – вот подлинный Египет. Не живо ли в нем, несмотря на бег веков, неосознанное чувство всеобщего единства?

Мухсин вышел из дома феллаха со светлым чувством в душе и пошел по деревне, исполненный высокой радости. Но Аллах, видимо, решил послать ему расплату за эту радость и довершить образ феллаха, запечатлевшийся в душе Мухсина. Мальчик вдруг услышал крики, доносившиеся с гумна, и увидел женщин, бивших себя по лицу. Он ускорил шаги, спеша узнать, что случилось, и подошел к группе феллахов, возвращавшихся с клеверного поля. Мужчины несли мертвую буйволицу, за ними шли рыдающие женщины. Мухсин подумал, что они кричат и вопят оттого, что кто-то умер или случилось какое-нибудь другое несчастье. Даже увидев, что несут буйволицу, он не понял, что происходит, и, когда толпа подошла ближе, спросил, в чем дело. Ему объяснили, что эта буйволица принадлежит Аргави. Она чем-то отравилась, и ее поспешили зарезать, а теперь вся деревня утешает ее владельца. У феллахов был такой грустный и несчастный вид, словно умер близкий человек.