Текст книги "Неизвестные Стругацкие. От «Отеля...» до «За миллиард лет...»:черновики, рукописи, варианты"

Автор книги: Светлана Бондаренко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 38 страниц)

– А пистолет, который вы нашли, он Хинкусу принадлежит?

– Почти наверняка. Хинкус и есть наш охотник за вурдалаками. Кстати, тоже вопрос: как пистолет Хинкуса попал к Олафу? Конечно, очень возможно, что это Олаф скрутил Хинкуса. Парень он был здоровенный, а Хинкус – мозгляк мозгляком. Но зачем? Вообще-то покойник был глуп, как пень, если верить вашей племяннице… У дураков бывает странное понятие о юморе… А тогда что у нас получается? – Некоторое врем: Глебски размышляет. Затем произносит со вздохом: – Ничего у нас не получается. Каша какая-то… Мозес, Хинкус… Как не удачно с этим обвалом! Сейчас позвонить бы в Мюр, прислали бы сюда специалистов, медицинского эксперта…

Госпожа Сневар придвигается к инспектору и тихонько кладет голову ему на плечо. В эту минуту портьера раздвигается, в холл снова выходит Мозес, теперь уже в обычном своем старомодном костюме. Госпожа Сневар поспешно отодвигаете от Глебски. Мозес, опираясь на трость, подходит к столику.

– Один небольшой, но важный разговор, – объясняет он.

– В чем дело? – осведомляется Глебски. – Вы готовы отвечать на мои вопросы?

– Не надо никаких вопросов, – говорит Мозес – Надо быстро убрать из отеля чемодан. Это не чемодан. Это футляр. Внутри футляра прибор. Олаф умер от этого прибора. Это очень опасный прибор – угроза для всех. Олаф дурак – он умер. Мы умные – мы не умрем. Скорее давайте чемодан.

– Так, – говорит Глебски. – Хорошо. Я вам дам чемодан. Что вы станете с ним делать?

– Увезу прибор подальше. Попробую разрядить. – Прекрасно, – говорит Глебски и поднимается. – У меня есть машина. Поехали вместе. – Он делает шаг к двери. – Ну? Что же вы стоите?

Мозес молчит.

– Не годится, – произносит он наконец. – Попробуем по-другому. – Он лезет за пазуху и достает из внутреннего кармана толстенную пачку банкнот. – Я даю вам деньги, много денег. А вы даете мне чемодан – Он кладет деньги на столик.

– Сколько здесь? – спрашивает Глебски.

– Мало? Тогда вот еще. – Он лезет в боковой карман, достает еще одну такую же пачку и кладет рядом с первой. – Теперь хватит, мне кажется…

– Господи… – ошеломленно шепчет хозяйка.

– Сколько здесь денег? – снова спрашивает Глебски, повысив голос.

– Я не считал, но все они ваши, – отвечает Мозес.

– Ах, не считали… Ладно, посчитаем сами. Эти деньги я конфискую, Мозес. Госпожа Сневар, вы свидетель: попытка подкупа.

Он берет обе пачки и, сложив их в одну, взвешивает на ладони.

– Так вы взяли деньги? – оживляется Мозес – Давайте скорее чемодан.

– Деньги я конфисковал, – поправляет Глебски.

– Конфисковали, и бог с вами. Где чемодан?

– Вы что – не знаете, что такое «конфисковать»? Пауза.

– Значит, чемодан вы не отдадите… – произносит Мозес.

– Только в том случае, если вы ответите…

– Нет.

Мозес поворачивается и, волоча ноги, сильно хромая, уходит за свою портьеру. Глебски и госпожа Сневар глядят ему вслед.

– Бедный… – бормочет госпожа Сневар.

– Что? – не сразу отзывается Глебски. Он глядит на пачки денег. – Ничего себе – бедный… Здесь, наверное, тысяч сто…

– И это всё за чемоданчик Олафа… Неужели он столько стоит?

– Наверное, гораздо больше… А это всё мы сейчас пересчитаем, и я спрячу в сейф…

Они принимаются считать деньги.

– А все-таки мне его почему-то очень жалко… – произносит госпожа Сневар. – Весь он какой-то больной и одинокий.

Глебски молчит. Он считает банкноты, шевеля губами и изредка слюня пальцы.

* * *

Утреннее солнце ярким светом заливает столовую. В столовой пока только Глебски и Брюн. Глебски сидит за общим столом лицом к входной двери, лицо его сильно осунулось, но гладко выбрито, волосы влажны после душа и аккуратно причесаны. Брюн, по-прежнему в огромных черных очках и по-прежнему с нахально задранным носом, ходит вокруг стола расставляет приборы. На Глебски она старается не смотреть.

Часы бьют девять, и в столовую входит Симонэ – в толстом пестром свитере, тоже свежевыбритый, но с помятой физиономией.

– Привет, Брюн! – жизнерадостно здоровается он и усаживается рядом с инспектором. – Ну и ночка, друзья мои! Я пяти часов не проспал, честное слово. Нервы разгулялись. Все время чудится, будто мертвечинкой тянет по дому…

– Приятного аппетита, – неприязненно говорит Глебски.

– Пардон… – говорит Симонэ. Он тянется к блюду с сэндвичами, шевелит над ним пальцами, но, так ничего и не взяв убирает руку. – Как, Глебски, нашли еще что-нибудь?

– Сто шестнадцать тысяч двести восемьдесят пять крон, – мрачно отвечает Глебски.

Симонэ присвистывает, а Брюн впервые коротко взглядывает на Глебски.

– У кого? – спрашивает Симонэ. – Неужто у Хинкуса?

– Нет, не у Хинкуса… Кстати, – инспектор лезет в карман за ключами, выбирает один и протягивает Симонэ. – Не сочти те за труд, отоприте этого сукина сына, пусть идет завтракать

– Ага, – говорит Симонэ. – Сию минуту.

Он вскакивает, устремляется к двери и, едва не столкнувшись с входящим дю Банрстокром, вылетает в коридор. Дю Барнстокр, как всегда элегантный и прилизанный, потирая ладошки, приближается к столу.

– Добрый день, господин Глебски, – блеет он. – Доброе утро, дитя мое… Разрешите присоединиться?

Он усаживается напротив Глебски, наливает себе кофе со сливками и выбирает бутерброд.

– Ничего нового, господин Глебски? – робко осведомляется он.

Инспектор мотает головой. Дю Барнстокр вздыхает и принимается за еду. Возвращается Симонэ, бросает перед инспектором ключ и сообщает:

– Сейчас придет…

Брюн тоже садится и, ни на кого не глядя, начинает завтракать.

– Коньяку бы сейчас выпить… – понизив голос, произносит Симонэ. – Но ведь неприлично, наверное… Или ничего? А, Глебски?

Глебски пожимает плечами и берется за кофейник.

– Нет, я бы выпил рюмку, – уже громче говорит Симонэ. – Как вы полагаете, Брюн?

Брюн молча поднимается, достает из буфета початую бутылку и рюмку, с треском ставит перед Симонэ и возвращается на свое место.

– Спасибо, дорогая, – растроганно бормочет Симонэ и наполняет рюмку. – Разодолжили…

– Гм… – произносит дю Барнстокр. – А где же наша прелестная хозяйка?

Ему не отвечают.

– И господина Мозеса что-то не видно… – упавшим голосом говорит дю Барнстокр и замолкает.

Дверь приоткрывается, и в столовую осторожно протискивается Хинкус. Старательно глядя себе под ноги, он семенит вокруг стола, усаживается рядом с Глебски, поднимает глаза и вдруг замирает, приоткрыв рот. С совершенно обалделым видом глядит он на дю Барнстокра, затем на лице его явственно проступает радость, и он совершенно по-детски улыбается во весь рот.

Глебски сбоку пристально рассматривает его.

– Как ваше драгоценное самочувствие, господин Хинкус? – любезно осведомляется дю Барнстокр.

– Я-то себя ничего чувствую, – каким-то сдавленным голосом отзывается Хинкус – А вот вы-то как себя чувствуете?

Дю Барнстокр в изумлении откидывается на спинку стула.

– Я? Благодарю вас… – Он глядит на Глебски, на Симонэ и снова обращает взгляд на Хинкуса. – Может быть, я как-то задел, затронул… В таком случае, я приношу…

– Не выгорело дельце! – говорит Хинкус, с остервенением запихивая себе за ворот салфетку. – Сорвалось, а, старина?

Симонэ, Глебски и Брюн смотрят попеременно то на него, то на дю Барнстокра.

– Право, я боюсь… – жалобно блеет старый фокусник. – имел в виду исключительно ваше самочувствие…

– Ладно, замнем для ясности… – ответствует Хинкус и запихивает в рот угол сэндвича.

– А хамить-то не надо бы! – говорит вдруг Брюн. Хинкус коротко взглядывает на нее и сейчас же опускает глаза.

– Брюн, дитя мое… – говорит дю Барнстокр.

– Р-распетушился! – продолжает Брюн, постукивая ножом о тарелку. – Пьянствовать меньше надо!

– Господа! – умоляюще блеет дю Барнстокр. – Господин Хинкус, на мировую!

Он протягивает через стол длинную руку, и в ней вдруг возникает чудесная горная фиалка. Хинкус отшатывается и вскакивает, уронив стул.

– Но-но! – злобно и испуганно шипит он. – Не смейте со мной эти ваши штучки! Знаем мы вас!..

– Сядьте, Хинкус, – ровным голосом произносит Глебски. – Ешьте и молчите.

Хинкус садится. Дю Барнстокр роняет фиалку и, сгорбившись, берется за свою чашку.

– Это так понятно… – бормочет он. – Нервы у всех напряжены… Такое несчастье…

– Кстати, – четко и раздельно говорит Глебски. – Не все еще осведомлены. Вчера вечером произошел обвал, лавина разрушила телефонные провода и, скорее всего, завалила дорогу. Мы все временно отрезаны от внешнего мира…

– Какой такой обвал? – изумленно вопрошает Хинкус, обводя всех круглыми глазами. – Что за чертовщина?

– Далее, – продолжает Глебски. – По моим сведениям какие-то типы избрали этот отель местом для сведения своих личных счетов. Предупреждаю, что два часа назад я воспользовался любезностью госпожи Сневар и отправил с почтовым голубем донесение в окружную полицию. Полицейский вертолет должен быть здесь с часу на час. И я предлагаю вышеупомянутым типам прекратить преступную деятельность, дабы не ухудшать своего и без того безнадежного положения. Благодарю за внимание.

Наступает молчание. Все украдкой переглядываются. Затем дю Барнстокр поднимается, коротко кланяется и выходит из столовой. Поднимается и Симонэ, вопросительно глядит на Глебски.

– Ступайте вниз и подмените госпожу Сневар, – негромко говорит тот. – И пусть она узнает, как себя чувствует Мозес.

Симонэ кивает и выходит. Хинкус, дожевывая, утирается салфеткой, тупо глядя перед собой. Затем он делает движение, чтобы подняться тоже, но Глебски останавливает его.

– Подождите, – Хинкус. Нам надо поговорить.

– Это насчет чего? – угрюмо осведомляется Хинкус.

– Да насчет всего.

– Не о чем нам говорить. Ничего я по этому делу не знаю.

– А это мы сейчас увидим. Пойдемте-ка в бильярдную… Они идут к двери в бильярдную, Брюн, прибирая со стола, глядит им вслед огромными слепыми окулярами. Глебски распахивает дверь, пропуская Хинкуса вперед. Здесь все тоже залито ярким солнечным светом. Хинкус входит и останавливается на жарких солнечных квадратах, засунув руки в карманы и жуя спичку. Инспектор берет у стены стул, ставит на самое солнце и говорит: «Сядьте». Хинкус садится и сразу прикрывается рукой – солнце бьет ему прямо в лицо.

– Полицейские штучки… – произносит он с горечью.

– Служба такая, – отзывается Глебски и присаживается в тени на край бильярдного стола перед Хинкусом. – Ну, Хинкус, так что там у вас произошло с дю Барнстокром?

– С каким еще Барнстокром? Я его и знать не знаю…

– Это вы тоже не знаете? – Глебски вынимает пистолет показывает и кладет на бильярд рядом с собой.

Хинкус быстрым движением губ и языка перебрасывает спичку из одного угла рта в другой.

– Ничего я про эти ваши дела не знаю, – ворчит он. – А вот точно знаю, что жалобу на вас подам – за истязание больного человека.

– Хватит болтать, Филин! – гаркает Глебски. – Ты гангстер! Тебя разыскивает полиция! Ты влип, Филин! Твои ребята не поспели, потому что случился обвал! А полиция будет здесь самое большее через два часа! И если ты хочешь отделаться семьдесят второй статьей, тяни на пункт «п» – чистосердечное признание до начала официального следствия! Понял, какая картинка?

Хинкус выплевывает изжеванную спичку, копается в карманах и извлекает смятую пачку сигарет. Подносит пачку ко рту, вытягивает губами сигарету и задумывается. Глебски сидит перед ним на бильярдном столе, свесив одну ногу, а друге упираясь в пол, курит и, зло усмехаясь, следит за струйкам дыма в солнечном свете.

И тут Хинкус вдруг нырком наклоняется вперед, хватает егоза свисающую ногу, изо всех сил дергает на себя и поворачивает. Глебски сносит с бильярда, и он всем своим весом, плашмя, физиономией, животом, коленями грохается об пол.

Хинкус кошкой бросается к бильярду и тянется к пистолету, но в этот момент сзади на него, занося для удара тяжелый кий, набегает Брюн. Толстый конец кия со всего размаха с треском обрушивается Хинкусу на макушку. Охнув и схватившись за голову, Хинкус валится на Глебски.

Некоторое время они лежат неподвижно. Затем Глебски, застонав, приподнимается, сваливает с себя бесчувственное тело Хинкуса и садится, прислонившись спиной к ножке бильярдного стола. Медленно, с усилием разлепляет веки. Брюн стоит перед ним, не сводя черных окуляров с Хинкуса и держа кий наготове.

– Здорово… – бормочет Глебски. – Молодцом, девочка…

– Тетка прислала меня сказать, что Мозесу совсем плохо, еще она велела спросить, не надо ли вам чего из бара… – Надо, – говорит Глебски. – Обязательно надо. Там коньяку не осталось? Симонэ не всё вылакал?

– Сейчас взгляну. Вы уже в порядке?

Глебски смотрит на Хинкуса. Тот валяется рядом, скорчившись, обхватив голову руками.

– В порядке. Не беспокойся.

– Бандит, сволочь, – произносит Брюн и выходит.

Глебски пытается поднять правую руку, морщится и достает левой рукой из правого кармана носовой платок. Промакивает ссадину на лбу. Хинкус стонет, ворочается, пытается сесть.

Возвращается Брюн с коньяком и стаканом.

– Подай воды, пожалуйста, – просит Глебски.

Брюн берет с подоконника графин и подает ему. Глебски льет из графина воду на Хинкуса. Тот рычит и отрывает руки от макушки.

– Я не перестаралась? – озабоченно спрашивает Брюн.

– Ничего, детка, все будет в порядке. Сейчас мы его живо приведем в порядок.

Глебски наливает в стакан коньяк, разжимает Хинкусу рот и вливает ему в глотку половину. Хинкус кашляет и плюется. Глебски пьет прямо из горлышка, ставит бутылку на пол и принимается хлестать Хинкуса по щекам. Хинкус открывает глаза и принимается громко дышать.

– Еще коньяку? – спрашивает Глебски.

– Да… – сипло выдыхает Хинкус.

Глебски протягивает ему стакан. Хинкус залпом допивает остатки, облизывается и произносит:

– Так что вы там говорили насчет семьдесят второй статьи, пункт «п»?

– Чистосердечного признания пока еще не было, – напоминает Глебски.

– Сейчас будет… – сипит Хинкус – Вот только отдышусь немного. Все сейчас будет.

– Брюн, – говорит Глебски. – Быстренько сбегай за Симонэ, пусть немедленно идет сюда…

Брюн выскакивает из бильярдной. Глебски ощупывает себе рот.

– Подонок… – ворчит он. – Ты мне два зуба расшатал, подлец. Ну, смотри мне, если будешь врать… Признавайся, Олафа ты прикончил?

– Да ну что вы… Когда бы я мог? Я его вчера и не видел почти!

– Ну, а если ты его не вчера? Порошочек какой-нибудь ему подсыпал, понюхать дал чего-нибудь… или укольчик… У тебя ведь шприц есть.

– Да когда же…

– А ты его чем-нибудь таким… замедленного действия…

– Как бог свят! – честно тараща глаза, говорит Хинкус. – Я по мокрым делам вообще никогда…

В бильярдную почти бегом врывается Симонэ, за ним по пятам – госпожа Сневар и Брюн. Глебски, кряхтя, поднимается на ноги и стоит, опершись на бильярдный стол. Госпож Сневар подбегает к нему.

– Что случилось, Петер? – почти кричит она. – Вы ранены? Этот негодяй ранил вас?

– Ерунда, – отвечает Глебски. – Царапина и ушибы…

– Я перевяжу вас… Глебски отстраняет ее.

– Потом. Что с Мозесом?

– Мозесу очень плохо, он не может встать…

– Кайса, будь умницей, ступай к нему…

– Но ведь ты…

– Ступай, тебе говорят! Госпожа Сневар, опустив голову, покорно выходит. Брюн хихикает. Симонэ с бесконечным изумлением смотрит на Глебски.

– Ну-ну-ну… – бормочет он. – Вот так полиция у нас нынче пошла!

– Хватит болтовней заниматься, – сердито говорит Глебски. Он берет со стола пистолет и засовывает в карман. – Я не для того вас позвал, Симонэ. Слушайте, что будет рассказывать этот бандит, и запоминайте…

Хинкус по-прежнему сидит на полу.

– Но семьдесят вторую «п» вы мне обещаете? Вот в присутствии этого химика-физика… и вот еще свидетель… Обещаете?

– Дурак! – с сердцем произносит Глебски. – Ты же не впервой по судам… Как я могу обещать? Короче, не тяни, выкладывай!

– Значит, так… – начинает Хинкус – Меня намылил сюда Чемпион. Слыхали про Чемпиона? Еще бы не слыхать… Так вот, полгода назад пригребся в нашу компанию один тип. Звали его у нас Вельзевулом. Откуда он взялся, кто такой – про то, может, один только Чемпион и знает, но работал он самые трудные и неподъемные дела. Например, работал он Второй Национальный банк – помните? Потом задрал броневик с золотыми слитками… Очень красиво работал, чисто, но вдруг, видно, решил завязать. Почему – не знаю, я ведь человек маленький, но слыхал я, что Вельзевул поцапался с самим Чемпионом и рванул когти… да еще половину добычи с собой увел. Вот Чемпион и намылил нас по всем семи дорогам, кого куда, ему наперехлест. Приказ нам был такой: кто его засечет, пусть возьмет на мушку и свистнет Чемпиона. Награда была обещана, конечно. Ну, мне повезло. Уж как он старался – и обличье менял, и глаза мне отводил, а оторваться не смог. У Филина глаз острый, сквозь землю на аршин видит… Позапрошлым вечером я его здесь настиг. И сразу утром – телеграмму Чемпиону: так, мол, и так, птичка в клетке. Вот и все мое чистосердечное признание.

– Гм… – произносит Глебски. – И кто же у нас в отеле Вельзевул?

– Ясно кто – Барнстокр этот, под фокусника работает… Дурак, фокусами этими он себя и выдал…

– А Олаф? Он тоже из вашей шайки? Хинкус трясет головой.

– Нет, шеф. Про Олафа я ничего не знаю. Он вчера утром сюда пригребся, и тогда я его впервые в жизни увидел. И я его, конечно, пальцем не трогал. Но, между прочим, и не Вельзевул это. Он бы на мокрое дело тоже нипочем не пошел. У него зарок такой: не убивать. У него тогда вся чародейская сила пропадет, если он живую душу загубит…

– Постой, постой… Какая еще чародейская сила?

– Ха! – говорит Хинкус – Вельзевул – это же не простой вам человек! Он ведь колдун, оборотень, ему чары всякие подвластны…

– Понес, понес! – предостерегающе произносит Глебски.

– Конечно, кто не видел, тот не поверит. Но он, во-первых, любой облик принимать может. Я вот, пока гонялся, сто потов с меня сошло… Теперь второе: я своими глазами видел, как он сейф в две тонны весом по карнизу нес…

– Филин, Филин!

– Что, не верите? – Хинкус криво усмехается. – А как броневик с золотом был взят? Подошел человек, голыми руками перевернул броневик на бок, и пошло дело… Да вы сами, небось, знаете, протокольчики читали…

Хинкус замолкает на несколько секунд, затем, не дождавшись реплики Глебски, продолжает:

– Теперь хоть такую штуку возьмите. Вот сейчас я вас, извините, как ребенка положил, шеф, а ведь вы мужчина рослый, умелый… Сами посудите, кто ж это меня мог таким манером скрутить и к вам в ванну засунуть? Хоть бы и сзади подкравшись врасплох, а это какую же силу надо иметь, чтобы я и пикнуть не успел и не пошевелился? Не-ет, такое простому человеку не по, силу. Такое только Вельзевул может…

– Кстати, что ты там на крыше делал?

– Как – что? Следил, чтобы он не смылся, ежели догадается… С крыши ведь все на десять километров вокруг видно, живьем бы я его ни за что не выпустил. Пули у меня серебряные это для них, оборотней, самая смерть…

– Стоп, Филин. Оставим это. Объясни мне лучше, почем он тебя просто не шлепнул.

– Так я же вам говорю: нельзя ему людей убивать, нельзя Это же все знают! Господи, да кто бы осмелился его выслеживать, кабы не это?

– Пусть так. А почему же он не смылся, когда тебя связал?

Хинкус качает головой.

– Не знаю. Тут я уже ни черта не понимаю. Как вы меня тогда развязали, я уверен был: выпустил я его, открутит мне теперь Чемпион башку. А нынче за завтраком смотрю – он здесь. Не знаю… Может быть, дорогу завалило? Так ведь этому колдуну завал разобрать – раз плюнуть…

– Каким образом? – спрашивает вдруг Симонэ.

– Что?

– Ну, как он может разобрать завал?

– Обыкновенно, как бульдозер… Как он подкоп под банк делал… Только дым шел! Он и на человека-то был тогда не похож – паук какой-то, а то и рак…

– Ничего себе – фокусник… – тихонько говорит Брюн.

– Ну, хорошо… – произносит Глебски и не без труда поднимается. – Что же мы имеем?

– Врет он все! – выпаливает Брюн. – Чепуха все это – про дю Барл… Бран… Никакой он не вурдалак и не оборотень, я его знаю, еще в прошлом году на его представлении была… Он вам здесь заливает, а вы уши развесили…

– Я? – визжит Хинкус – Вру?

– Молчите, Хинкус, – говорит Глебски. – Хинкус не врет, Брюн. Он просто все перепутал. Выследил он не дю Барнстокра, а Мозеса.

– Как так? – вскидывается Хинкус.

– Да так, Филин. Гнался ты за Мозесом, но между Мозесом и тобой в отель приехал дю Барнстокр. И ты его принял за Вельзевула.

Глаза Хинкуса вылезают из орбит.

– Как… Как же так?

– А вот так. Но не об этом сейчас речь. Чемпион должен был приехать один?

– Нет… – бормочет совершенно подавленный Хинкус – При нем всегда трое…

– Что он собирался сделать с Вельзевулом?

– Шлепнуть… – бормочет Хинкус – От Чемпиона не завяжешь… И молитесь все, чтобы полиция вперед него успела! – с тоской, едва не плача, говорит он. – Потому что он всех вас шлепнет, он свидетелей не любит! И меня с вами заодно…

– Ладно, вставай, – говорит Глебски. – Пойдем, я тебя где-нибудь запру.

Хинкус со стоном поднимается, держась за голову. Симонэ, кусая ногти, невидяще глядит на него. Брюн стоит, держа кий наперевес, словно копье.

– Вот это уже настоящая жизнь… – негромко говорит она.

* * *

В холле, у известного нам столика (винтовка стоит на полу, прислоненная к спинке кресла), госпожа Сневар ловко и быстро перевязывает инспектору голову. Брюн расхаживает по холлу, ссутулившись и заложив руки за спину. Она без очков, очки торчат из нагрудного кармана ее джинсовой курточки. Глебски делает движение правым плечом и морщится.

– Больно? – с беспокойством спрашивает госпожа Сневар.

– Рука… Эта скотина сломала мне ключицу, кажется…

Из-за портьеры, ведущей в коридор, где помещается контора, выходит Симонэ, кладет перед Глебски ключ.

– Запер, – говорит он. Глебски сует ключ в карман.

– Еще немного, и у меня соберутся все ключи в отеле… ворчит он. – Кстати, где дю Барнстокр?

– У себя, наверное, – отвечает Симонэ.

– Надо бы поставить кого-нибудь на крышу… следить небом…

– Слушайте, госпожа Сневар, – говорит Симонэ. – Ведь Глебски наврал насчет почтовых голубей?

Госпожа Симонэ не отвечает. Она заканчивает перевязку, прячет оставшиеся бинты в санитарную сумочку.

– Конечно, наврал, – говорит Глебски. – Надо же мне бы расколоть этого мерзавца… Ждать сюда мы можем только Чемпиона…

– Но ведь дорога завалена… – неуверенно возражает Симонэ.

– А вы думаете, вертолеты есть только у полиции? – усмехается Глебски. – Нет, Симонэ, надо готовиться к драке… Кайса, – обращается он к госпоже Сневар. – Помнится, ты говорила, что есть у тебя на случай надобности что-то посерьезнее револьверов…

– Есть, Петер, – отвечает госпожа Сневар, преданно глядя на инспектора. – Есть. А как же… Принести?

– Принеси…

– Брюн, дитя мое… – произносит госпожа Сневар. – Идем, помоги мне, пожалуйста…

Брюн, не говоря ни слова, присоединяется к тетке, и они уходят за портьеру. Симонэ, кусая ноготь, смотрит на Глебски.

– Что ж, драться так драться, – произносит он. – Чем не чувственное удовольствие! Хотя, если говорить откровенно, я…

– А к вам у меня просьба, Симонэ, – прерывает его Глебски. – Я останусь здесь – что-то неважно себя чувствую… а вы ступайте к Мозесу и сообщите ему, что он арестован по подозрению в ограблении Второго Национального… ну, вы сами слышали, что говорил тот подонок…

– Но Кайса… госпожа Сневар говорила, что Мозес болен… – нерешительно произносит Симонэ.

– Меня интересует, что он скажет на это. И не мнитесь, Симонэ, все мы сейчас в одной галоше и в случае чего пойдем ко дну все вместе…

Симонэ кивает и угодит за портьеру к Мозесу. Глебски откидывается на спинку кресла и закрывает глаза.

Слышатся приближающиеся шаги… металлическое побрякивание… Глебски, не раскрывая глаз, морщит нос и принюхивается. Ладонь госпожи Сневар мягко касается его щеки.

– Ты заснул, Петер? – тихонько спрашивает ее голос. Глебски раскрывает глаза, секунду сидит в прежней расслабленной позе, затем резко выпрямляется.

– Ого! – произносит он.

На столике перед ним, блестя и лоснясь от смазки, стоит, упираясь в полированную столешницу концом приклада и двумя сошками, черный ручной пулемет немецкого образца.

– Хорош… – с уважением говорит Глебски.

Госпожа Сневар гордо улыбается. Брюн, ухмыляясь во весь рот, снимает с плеча длинную пулеметную ленту и с лязгом складывает ее на ковер рядом со столиком.

– Откуда это здесь? – спрашивает Глебски.

– Покойный Алек хранил со старых времен, – объясняет госпожа Сневар. – Так это и осталось в подвале…

– Надо бы тебя за незаконное хранение… – говорит Глебски.

– Фараон, как есть фараон! – восклицает Брюн. – Что ты в нем нашла, тетка?

Глебски неловко, едва двигая поврежденной рукой, оттягивает рукоять затвора, щелкает курком, откидывает крышку магазина.

– Да, в полном порядке… – бормочет он.

И тут к столику подходит и останавливается над ним Симонэ. Он странно строг и решителен, и что-то торжественное видно в его осанке, в выражении лица, в руках даже, плотно прижатых к бокам.

– Глебски, – говорит он. – Послушайте, Глебски… Глебски поднимает голову.

– В чем дело?

– Глебски, вы должны меня выслушать… – говорит Симонэ и поворачивается к госпоже Сневар и к Брюн. – И вы тоже должны выслушать, что я сейчас скажу…

Глебски поднимается.

– Что такое? Мозес умер? Симонэ отчаянно мотает головой.

– Нет. Нет, Глебски! Все гораздо… Только я прошу верить мне!

– Да говорите же! – рявкает Глебски. – Какая муха вас укусила?

– Дело в том, господа, – неожиданно спокойно произносит Симонэ, – что Мозес… и Олаф тоже – это не люди.

Воцаряется молчание.

– Так, – говорит тупо Глебски. – Не люди. А кто же? Оборотни?

– Они нелюди, господа. Это пришельцы с другой планет!

– Во дает! – вполголоса произносит Брюн. – Аж глаза белые…

– Собственно, пришелец – это Мозес. Он попал в ужасное положение, и мы должны… обязаны помочь ему! Вы слышит Глебски? Мы обязаны! Ему очень плохо!

– Симонэ, вы сошли с ума, – холодно говорит Глебски.

– Я знал, что вы мне не поверите… – Симонэ проводит полицу дрожащей ладонью. – Единственное, о чем я прошу вас, оставьте на минуту это ваше огнестрельное железо и поговорите с ним сами…

Глебски сжимает губы.

– Ладно, – говорит он. – Я поговорю с ним сам. Брюн! Отправляйтесь на крышу и глядите в оба…

– Да не желаю я… – Ма-арш! – ревет Глебски, и Брюн, поперхнувшись, бежит к лестнице – Кайса, бери винтовку, ступай за мной…

Он отталкивает Симонэ и быстро идет за портьеру в апартаменты Мозеса.

Здесь опущены занавеси на окнах, сумеречно и голо. Стол сдвинут к кровати, посередине комнаты возвышается продолговатый металлический сундук, на его крышку брошен меховой комбинезон, а на диване, застыв в странной нелепой позе, лежит Мозес. Лицо его, обвисшее, складчатое, имеет противоестественный оранжевый оттенок, голова свернута вперед и вбок, мутные глава смотрят исподлобья.

Глебски подходит и останавливается в двух шагах от него. Симонэ и госпожа Сневар с винтовкой становятся за его спиной и по сторонам.

– Господин Мозес, – холодно произносит Глебски. – Вы арестованы по обвинению в участии в гангстерской шайке Джона О'Хара, известного под кличкой Чемпион. Оружие у вас есть?

– Черт бы вас подрал, Глебски! – кричит Симонэ. – Нет у него никакого оружия! Это пришелец с другой планеты, понимаете? Он попал в беду, ему помочь надо!

– Предупреждаю, – как бы не слыша Симонэ, продолжает Глебски, – что все, что вы с этого момента скажете, может быть использовано против вас на суде…

– Я же говорю вам, полицейская вы балда!.. – кричит Симонэ и делает шаг к инспектору, но в грудь ему упирается ствол винтовки.

– Назад! – тихо произносит госпожа Сневар.

Мозес медленно поднимает голову. Видно, что каждое движение дается ему через силу.

– Оружия у меня нет, – говорит он сиплым шепотом. – И я не совершил никаких преступлений. Вы заблуждаетесь. Я не участвовал в гангстерской шайке. Я считал, что помогаю людям бороться за справедливость. Ваша жизнь оказалась слишком сложной для меня. Когда я увидел, как вы здесь живете, я понял, что не могу быть просто наблюдателем. Я хотел помочь, я задыхался от жалости…

– Он был наблюдателем, понимаете? – вмешивается Симонэ. – Ему было запрещено вступать в контакт!

– Да, – продолжает Мозес – Мне было запрещено. Я нарушил запрет, и оказалось, что меня обманули. Оказалось, что это не борцы за свободу, а просто бандиты. Мафия. Гангстеры. Как только я понял это, я бежал. Часть убытков я уже возместил… внес в Государственный банк миллион крон… Остальное возмещу золотом, когда вернусь домой… если вернусь… чистым золотом…

– Кто такой Олаф? – спрашивает Глебски. – Как вы связаны с Олафом?

– Да. Олаф. – Мозес замолкает, глаза его мучительно съезжаются к переносице. – Вы тоже здесь заблуждаетесь. Олаф не умер. Потому что никогда не жил. Он не живое существо. Просто мой инструмент. Как вы говорите, кибернетический робот. Запрограммирован, чтобы походить на среднего человека… мужчину… плясать, петь, ухаживать… Все может. Но – инструмент по преимуществу. Может принимать любой внешний вид…

– А вы?

– Тоже. Вернее, мой скафандр. То, что вы видите, – не я. Мой скафандр. Могу как сейчас. Могу в любом обличье. Совсем без скафандра не могу. Кислород, бактерии, пыль – смерть. И еще кое-что. Для вас сложно… Я бежал от Чемпиона. Выпустить меня он боялся. Погоня. Я раздвоился – пустил Олафа самостоятельно. Чемпион не знал, что есть Олаф. Думал, все мои обличья, все обличья Олафа – это всё я один. Не удалось. Этот… Филин… Я его здесь увидел, узнал…

– И телеграфировали в полицию?

– Да. Надо было, чтобы Филину было не до меня…

– И записку вы подсунули?

– Я.

– Глупо.

– Знаю. Но это мне непривычно. Не умею такого… Мы там у себя не такие. Да… Я готовился покинуть Землю вчера ночью. Здесь в горах наша посадочная площадка. Но тут авария… Обвал… И при взрыве погибла энергетическая станция, которая питает робота… и еще питает мой скафандр… Олаф – конец. Но у него был аварийный аккумулятор, чемоданчик, вы знаете… Если бы я успел… Но я поздно спохватился. Вы уже нашли… Олаф почему-то не успел подключиться, наверное, из-за девушки… черные очки… И так я застрял. Питания нет. Прошу помощи. Дайте мне возможность вернуться домой.

– Вы могли уже двадцать раз уйти отсюда, – угрюмо возражает Глебски. – Мне пришлось арестовать вас, чтобы узнать об этом вашем желании…

– Я не могу уйти. Повреждение мне не исправить. Я не механик. Механик – Олаф. Универсал. А аккумулятор у вас. Отдайте мне чемодан, и я уйду…

– Ах, чемодан! – неприятно улыбается Глебски. – Не выйдет. Я готов поверить, что вы пришли к нам из другого мира. С Марса, Венеры, откуда-то там еще… Я даже сочувствую вам. Как человек. Но из своих рук я выпущу вас только под суд. Только суд решит, виновны вы или нет. И с чемоданчиком этим то же самое… Один раз вы ошиблись. Можете ошибиться и второй. Я не уверен, что смогу удержать вас под арестом до суда, если вам на помощь придет какой-нибудь паук или рак, который запросто переворачивает броневики…