Текст книги "Неизвестные Стругацкие. От «Отеля...» до «За миллиард лет...»:черновики, рукописи, варианты"

Автор книги: Светлана Бондаренко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 38 страниц)

У двери номера десятого Глебски принимается возиться, освобождая замочную скважину от ключа, торчащего изнутри. Госпожа Сневар, Симонэ и дю Барнстокр стоят у него за спиной.

– Какого черта, Глебски! – ворчит Симонэ. – Вы уверены, что имеете право…

– Заткнитесь, – цедит Глебски сквозь зубы. – Я из полиции…

Симонэ и дю Барнстокр с мистическим ужасом взглядывают на госпожу Сневар. Та только молча кивает.

Освободив путь для своего ключа, Глебски отпирает и распахивает дверь. Прямо у порога лежит ничком человек. Света в номере нет, и видны только его гигантские подошвы.

Глебски зажигает свет. Все ахают. Перед ними лежит Олаф Андварафорс. Он явно и безнадежно мертв. Руки его вытянуты и лежат на небольшом чемоданчике. Окно настежь распахнуто, покрывало на постели смято.

– Боже мой… – бормочет дю Барнстокр.

– Что с ним? – дрожащим голосом спрашивает хозяйка.

– Мертв, – отзывается Глебски. – Возможно, задушен. Или… – Он наклоняется и ощупывает тело. – Не знаю… Всем оставаться в коридоре! Не сметь входить!

Он перешагивает через тело, обходит комнату и выглядывает в окно. На карнизах лежит нетронутый снег, внизу под окном не видно никаких следов. Недлинная тень отеля лежит на снегу от лунного света, и отчетливо видна тень человека, сидящего на крыше.

– Так, – говорит Глебски. – Стоять у порога и не двигаться, слышите? Я сейчас…

Он выскакивает в коридор, подбегает к железной лестнице и карабкается вверх. В павильончике рывком распахивает фанерную дверь.

Все залито лунным светом. Хинкус сидит в прежней позе, нахохлившись, уйдя головой в воротник, сунув руки в рукава.

– Хинкус! – гаркает Глебски.

Хинкус не шевелится. Глебски подбегает к нему, хватает за плечо, трясет. Хинкус как-то странно оседает и валится набок.

– Хинкус! – растерянно повторяет Глебски, непроизвольно подхватывая его.

Шуба раскрывается, из нее вываливаются комья снега, падает меховая шапка. Хинкуса нет, есть только снежное чучело, облаченное в шубу и шапку Хинкуса. Глебски хватает горсть снега, яростно растирает лицо и озирается. На крыше множество следов – то ли здесь боролись, то ли собирали снег для чучела.

Глебски с нарочитой неторопливостью спускается в коридор и идет к группке людей, тесно сжавшейся у распахнутых дверей в номер умершего Олафа Андварафорса.

– Так, – говорит он. – У кого есть оружие?

Симонэ пожимает плечами. Дю Барнстокр разводит руки.

– Оружие есть, – чуть помедлив, говорит госпожа Сневар.

– Револьвер?

– И револьвер, – произносит она, чуть усмехаясь, – и кое-что посерьезней, если понадобится…

– Госпожа Сневар, – нетерпеливо говорит Глебски. – Возьмите револьвер и сядьте в холле… Есть еще выходы из отеля, кроме как через холл?

– Есть через кухню, но там дверь заперта.

– Сядьте в холле с револьвером. Если кто-нибудь попытается выйти, задержите. В случае надобности стреляйте.

– Господи! – бормочет дю Барнстокр.

– Вы, господин дю Барнстокр, ступайте в свой номер, запритесь и никого не впускайте. Откликайтесь только на мой голос. Понятно?

– Понятно, – одними губами шепчет дю Барнстокр.

Госпожа Сневар круто поворачивается и уходит. Дю Барнстокр открывает дверь на противоположной стороне коридора, скрывается за нею и щелкает ключом.

– Остаюсь один я, – говорит Симонэ.

– Правильно. Помогите мне.

Вдвоем они входят в номер Олафа. Глебски внимательно осматривает труп.

– Помогите перевернуть, – говорит он.

Вместе с Симонэ они переворачивают труп на спину. Симонэ издает невнятное восклицание. Под трупом обнаруживается огромный черный автоматический пистолет. Глебски берет пистолет, вынимает обойму и выщелкивает на ладонь патрон.

– Правильно, – бормочет он. – То же самое. Серебряные пули.

– Что за бред? – раздраженно говорит Симонэ. – Что вы прицепились к этими серебряным пулям? В чем дело?

Глебски серьезно смотрит на него.

– Вы же слышали, что говорила госпожа Сневар, – говорит он. – Серебряными пулями убивают вурдалаков.

Симонэ молча машет рукой и вытирает ладонью пот со лба. Глебски засовывает патрон обратно в обойму, вставляет обойму в рукоять пистолета и прячет пистолет в карман. Затем наклоняется и внимательно осматривает труп «с лица».

– Никаких ранений, – говорит он, выпрямляясь. – Что скажете, Симонэ?

– Он весь как каменный, – неохотно бормочет Симонэ. – Словно его всего судорогой свело… Надо же! Всего два часа назад играл в карты…

– А еще раньше выиграл у вас на бильярде…

– Дурная шутка, Глебски, – неприязненно ворчит Симонэ. – И потом, я все это время пил с вами в баре…

– Да, я пошутил, извините… – рассеянно произносит Глебски, оглядывая комнату.

– Как же все-таки он умер? – говорит Симонэ. – Ранений нет… знаков на теле никаких… Может быть, ему незаметно впрыснули яд? Знаете, шприцем… Подкрались и впрыснули… Такое ведь бывает…

Глебски молча смотрит на него, затем на труп. Перед его мысленным взглядом встает коробочка, выстланная ватой, шприц, ампулы с желтоватой жидкостью.

– Да, бывает, – говорит он. – Ну-ка, посмотрим, что у него в этом чемоданчике…

Он берет чемоданчик, кладет на стол и раскрывает. В чемоданчике, занимая весь его объем, помещается какой-то прибор – черная металлическая коробка с шероховатой поверхностью, какие-то разноцветные кнопки, стеклянные окошечки, никелированные верньеры.

– Видно, это по вашей части, господин физик, – говорит Глебски. – Ну-ка, взгляните, что это, по-вашему?

Симонэ быстро оглядывает прибор, осторожно извлекает его из чемодана и, посвистывая сквозь зубы, принимается рассматривать его со всех сторон. Затем он взвешивает его на руках и так же осторожно вкладывает его обратно в чемоданчик.

– Не моя область, – говорит он. – Судя по тому, как это компактно и добротно сделано, это либо военное, либо космическое… Даже догадаться не могу. И у кого, надо же! У Олафа! У этакой дубины… Впрочем, пардон… Я, конечно, могу понажимать клавиши и покрутить ручки, но предупреждаю – это весьма нездоровое занятие…

– Не надо, – говорит Глебски и закрывает чемодан. – Закройте окно и пошли…

Симонэ тщательно закрывает окно. Они выходят. Глебски с чемоданчиком в руке сбегает первым по лестнице в холл. Там, у столика рядом с входной дверью, сидит госпожа Сневар. На столике перед нею лежит немецкая армейская винтовка, ствол ее направлен на лестницу. Глебски подходит к хозяйке,

– Госпожа Сневар, – говорит он. – У вас, если не ошибаюсь, в конторе есть сейф…

– Есть… – отзывается госпожа Сневар, поднимаясь.

– Дайте ключ от сейфа.

Госпожа Сневар сует руку в карман безрукавки, молча протягивает инспектору ключ, Симонэ ворчит:

– Что-то вы много на себя берете, господин полицейский…

– Это не ваше дело, господин Симонэ! – резко обрывает его госпожа Сневар.

– Нет, почему же… – говорит Глебски. – Понимаете, Симонэ, я приехал сюда по вызову… меня послали, потому что подвернулся начальству под руку. А на самом деле – я простор чиновник, моя специальность – подлоги и хищения. Я никогда не имел дела с такими происшествиями, как убийство, насилие… И я буду вам очень благодарен, если вы, господин Симонэ, будете всюду сопровождать меня и наблюдать за моимповедением, чтобы потом, в случае надобности, показать в должных инстанциях…

– А, да провалитесь вы! – раздраженно говорит Симонэ. – Я ведь понимаю в этих делах еще меньше…

– Но вы не отказываетесь?

– Конечно, нет. Как добрый гражданин республики и все такое прочее… Куда теперь? В контору?

Глебски берет руку госпожи Сневар и, наклонившись, целует ее.

– Извините, – говорит он. – Да, Симонэ. В контору. Они проходят через дверь, закрытую портьерой, по темному коридору и входят в контору. Глебски открывает ключом дверцу сейфа, ставит на полку чемоданчик покойного Олафа изахлопывает дверцу.

– Вот так, – произносит он, – А теперь, раз уж вы согласились быть моим свидетелем… вы еще не раздумали, Симонэ?

– Я буду следить за вами во все глаза.

– Тогда пошли. Посмотрим, что делается в этом богоспасаемом доме и немножко подумаем. Они выходят в холл, поднимаются по лестнице, идут по коридору и останавливаются перед дверью в номер Хинкуса.

– Держитесь позади меня… – вполголоса произносит Глебски и толкает дверь.

Дверь открывается. Глебски зажигает свет. Ничего не изменилось в помещении с тех пор, как Глебски приходил сюда с госпожой Сневар. По-прежнему нежилой вид, по-прежнему стоят на полу посередине два закрытых баула. Глебски, пользуясь пилкой для ногтей, открывает один из них. Симонэ, увидев пистолетные обоймы, тихо присвистывает. Инспектор, все так же молча, берет картонную коробку и раскрывает ее. При виде шприца и ампул Симонэ присвистывает второй раз. Затем протягивает руку, берет одну из ампул и осматривает.

– Ну? – спрашивает Глебски.

– По-моему… – неуверенно говорит Симонэ – Знаете, Глебски, это никакой не яд. Конечно, поручиться я не могу, я не аптекарь, но случайно я видел точно такие же ампулы… Это морфий.

Глебски кивает и, положив коробочку на место, закрывает баул.

– Пошли ко мне, – говорит он. – Надобно подумать, пораскинуть мозгами, Симонэ.

Они выходят в коридор и идут к номеру Глебски.

– Странно все это, – задумчиво говорит Симонэ. – Ведь это были обоймы к тому пистолету?

– Ага, – отзывается Глебски. – И тоже с серебряными пулями.

– Значит, пистолет принадлежал Хинкусу?

– Похоже на то…

Инспектор отпирает дверь своего номера, пропускает вперед Симонэ и входит следом за ним. Зажигает свет. И сейчас же оба замирают на месте. Где-то, совсем рядом, раздается мягкий стук, кто-то возится и сопит.

Глебски выхватывает пистолет, отпихивает Симонэ в угол и бросается в ванную. Симонэ бросается за ним. Щелчок выключателя…

В ванне, в страшно неудобной позе, обмотанный веревками и с кляпом во рту, лежит, скорчившись в три погибели, гангстер и ходатай по делам несовершеннолетних Хинкус и таращит на Глебски и Симонэ слезящиеся мученические глаза.

Глебски с Симонэ вытаскивают его из ванны, переносят в комнату, и Глебски вырывает у него изо рта кляп.

– Что это значит? – рявкает он.

В ответ на это Хинкус принимается кашлять. Он кашляет долго, с надрывом, с сопением, а тем временем Глебски и Симонэ торопливо освобождают его от веревок. Бормоча ругательства, Хинкус ощупывает шею, запястья, бока.

– Кто это вас? – опрашивает Глебски.

– Почем я знаю? – плаксиво отзывается Хинкус. Задремал я… там, на крыше… Вдруг схватили, скрутили… я и охнуть не успел… – Он поднимает левую руку и отгибает рукав. – А, черт… Часы раздавил, сволочь… Сколько сейчас, не скажете?

– Около одиннадцати.

– Около оди… – Хинкус вскакивает, озирается. – А где… Послушайте, это же не мой номер!

– Да, это мой номер, – говорит Глебски.

– Понятно… Ладно, пойду я тогда… Глебски легким толчком усаживает его снова.

– Нет, Хинкус. Погодите, Сначала несколько вопросов.

– Подите вы! – визжит Хинкус – Сначала чуть не убили, теперь с вопросами какими-то лезут… Пустите меня!

Он опять пытается встать, но Глебски прочно держит его за плечо.

– Сидите, Хинкус! – рычит он – Сидите, вам говорят!

– Да кто вы такой, чтобы мной распоряжаться? – визжит Хинкус.

– Господин Глебски – полицейский инспектор, – веско произносит Симонэ. – Не валяйте дурака, Хинкус.

Несколько секунд длится молчание. Хинкус, приоткрыв рот, с ужасом смотрит на Глебски.

– А я… – бормочет он наконец, – я ничего такого… Меня самого чуть не прикончили… сами видите…

– Кто? – жестко спрашивает Глебски.

– Что – кто?

– Кто вас чуть не прикончил?

– Не знаю… Как бог свят – не знаю! – Врете!

– Точно – не знаю! Я задремал… Вдруг схватили, скрутили…

– Не ври, Филин!

Снова секундное молчание. И вдруг Хинкус дико взвизгивает, валится на пол и принимается кататься по ковру, колотя себя кулаками по голове.

– Отпустите меня! – визжит он. – За что вы меня? Отпустите! Я подохну сейчас! Подохну! Подохну! Меня убьют! Убьют!

– Кто? – кричит Глебски, наклоняясь над ним. – Кто тебя убьет, Филин? Говори!

Хинкус умолкает и, сжавшись в комок, трясется мелкой дрожью.

– Ладно, Филин, – говорит Глебски. – Вставай. Ступай к себе. Поговорим потом.

Сморкаясь и всхлипывая, Хинкус поднимается на ноги, бредет к двери и выходит в коридор. Глебски и Симонэ следуют за ним. Войдя в свой номер, Хинкус набрасывается на один из своих баулов, раскрывает его и хватает знакомую нам картонную коробку. Затем, не стесняясь присутствием Глебски и Симонэ (или попросту не замечая их), спускает штаны, ломает наконечник у одной из ампул, набирает желтоватой жидкости в цилиндрик шприца и вонзает шприц в правую ляжку. На лице его, истасканном и измятом, с еще не высохшими слезами недавней истерики, появляется выражение крайнего блаженства.

Симонэ сплевывает с отвращением. Инспектор выводит его из номера Хинкуса, закрывает дверь и запирает ее ключом снаружи.

Они медленно идут по пустому коридору.

– Ничего не понимаю… – бормочет Глебски.

– Да, дело запутанное, – сочувственно произносит Симонэ. – Этот Хинкус…

– Нет, тут не в Хинкусе дело, – нетерпеливо перебивает Глебски. – То есть Хинкус, конечно, тип подозрительный, мы им еще займемся, но к смерти Олафа он явно отношения не имеет.

– Почему вы так думаете?

– Да это очень просто. Если принять, что часы Хинкусу раздавили, когда связывали его, то это произошло примерно в половине девятого… Большая стрелка там, правда, отвалилась, но маленькая остановилась между восемью и девятью…

– Вот так штука! А я и не догадался поглядеть…

– Вот. А в это время Олаф еще дулся с Мозесом и фокусником в карты. Он тогда еще был жив. А когда он умирал… или его убивали… Хинкус валялся у меня в ванной.

– Тогда кто же…

– Я и говорю, что ничего не понимаю. Кто связал Хинкуса? Кто убил Олафа? А тут еще серебряные пули эти… И этот ложный вызов, который, оказывается, совсем не ложный, вернее, не совсем ложный…

– Какой вызов?

– Кто-то передал отсюда по телефону телеграмму в нашу мюрскую полицию от имени госпожи Сневар…

– Так вы приехали по вызову?

– Да.

– Понятно… Постойте, Глебски!.. – Симонэ останавливается и хватает инспектора за рукав. – Я вспомнил!

– Что?

– Когда же это было… М-м… Я околачивался возле бара ждал эту… это… ну, Брюн я ждал, хотелось пропустить рюмочку, а в это время Хинкус звонил в Мюр по таксофону… Теперь я все понял! Конечно же, он диктовал телеграмму! Правда, тогда особого внимания не обратил… увидел я его тогда впервые в жизни… но запомнились мне такие слова: «Жду, поторопитесь…»

– Когда это было?

– Сегодня утром, перед завтраком…

– Не получается… – произносит Глебски. – Вызов был послан прошлой ночью… Но все равно, интересно. Значит, Хинкус кого-то ждет.

– Если обвал забил дорогу, ждать ему придется долго…

– И на том спасибо.

– Что вы имеете в виду?

– Хинкус – это Филин. Гангстер. Кого он может, по-вашему, ждать?

– Гм… Да, пожалуй… Погодите, Глебски. Давайте пока оставим этого типа и попробуем рассуждать методически… – Давайте.

– Значит, как все было? Мы сидели в баре и трепались. Четверо. Хозяйка, вы, Брюн и я. Так? Про серебряные пули, про вурдалаков, про всякую такую чушь. Затем, где-то около десяти, в холл спустились старики… Мозес и дю Барнстокр. То есть карточная игра у них закончилась. Надо понимать, Олаф пошел прямо к себе, Мозес тоже прямо к себе, а дю Барнстокр решил пропустить рюмку кюрасо… Пока все правильно. Так?

– Так.

– Затем дю Барнстокр удаляется к себе наверх, а следом за ним удирает наверх Брюн… Так?

– Постойте, постойте, Симонэ… Затем происходит обвал…

– …и через минуту Брюн возвращается, – подхватывает Симонэ, – неделикатно посылает меня к черту…

– Подождите, Симонэ… – медленно, прикрыв глаза, произносит Глебски. – Вспомните: гул обвала, затем тишина… и наверху как будто хлопнула дверь! Дверь! Чья дверь? Кто хлопнул дверью? Хинкус сидит связанный у меня в ванной, дю Барнстокр уже у себя в номере, Олаф тоже у себя… и Брюн! Вы молодчина, Симонэ! Как это я не обратил внимания? Пошли!

Они почти бегом устремляются к лестнице и спускаются в холл. Госпожа Сневар с удивлением и любопытством смотрит на них.

– Госпожа Сневар, – говорит Глебски казенным голосом. – Мне совершенно необходимо немедленно поговорить с вашей… с вашим племянником. С Брюн.

– С Брюн? Но бедное дитя спит…

– Почти уверен, что не спит. А если и спит, то придется его… ее… разбудить. Кстати, вы сообщили ему… ей… про смерть Олафа?

– Нет, конечно…

– Прекрасно. Пойдемте. Симонэ, сделайте одолжение, посторожите тут, пока мы не вернемся…

Госпожа Сневар поднимается. Лицо ее выражает испуг и беспокойство. Симонэ молча занимает ее место возле винтовки.

– Но вы уверены… – нерешительно произносит хозяйка.

– Это совершенно необходимо, – твердо говорит Глебски.

Они идут за портьеру, вступают в коридор и останавливаются перед дверью напротив двери в контору. Госпожа Сневар легонько стучит. Ответа нет. Госпожа Сневар оглядывается на Глебски и стучит громче.

– Кто там? – откликается сонный басок.

– Это я…

– Ты, тетка? Чего тебе?

– Открой, пожалуйста…

– Входи, не заперто…

Глебски отстраняет хозяйку и рывком распахивает дверь Комната погружена в полумрак, светит только ночник.

– Кто это? – слышится от постели испуганный голос.

– Зажгите свет!

В постели происходит какое-то движение, затем щелкает выключатель. Вспыхивают лампы торшера. Брюн, в огромных черных очках, в пижаме, с растрепанной прической, восседает на пуховиках.

– Какого дьявола?.. – яростно осведомляется «оно». – Что вам здесь нужно среди ночи? Тетка, что это за новости?

– Брюн, дитя мое, – дрожащим голосом произносит хозяйка, – Господин инспектор настоял…

Глебски подходит к постели.

– Снимите очки! – приказывает он.

– Еще чего…

Глебски протягивает руку и срывает очки. Конечно, это девушка, и премиленькая, с припухшими со сна глазами.

– Чего вы хамите? – кричит она. – Отдайте очки! Фараон чертов!

– Брюн, дитя мое… – плачущим голосом бормочет госпожа Сневар.

– Так, – говорит Глебски. – Слушать меня! Быстро и не медленно говорите: когда и где вы расстались с Олафом? Живо!

– С каким еще Олафом? Отдайте очки!

– Олаф убит, и вы – последний человек, кто видел его живым. Когда это было? Где? Живо! Ну?

Брюн отшатывается и, словно защищаясь, вытягивает перед собой руки ладонями вперед. – Неправда… – шепчет она. – Это неправда… Не может быть!

– Давеча, около десяти, вы закрыли бар и отправились – куда?

– К-куда?

– Да, куда вы отправились, когда закрыли бар?

– Я… Я поднялась наверх… Я забыла в столовой книжку… Инспектор качает головой.

– Попробуйте еще раз.

– Это правда!

– Так. Вы пошли в столовую и взяли книжку. Так?

– Т-так…

– Врете. Когда вы спускались по лестнице, никакой книжки у вас не было. Говорите правду.

– Брюн, деточка! – чуть ли не со слезами говорит хозяйка. – Не запирайся, говори все, как было…

– Что вы ко мне пристали? – истерически визжит Брюн. – Никому никакого дела нет, где я была и с кем ходила! Не желаю говорить! Ну, Олаф убит, а я тут при чем? Оставьте меня! Оставьте!

– Молчать, скверная девчонка! – гаркает инспектор. – Говори все немедленно, как на духу! Если будешь лгать и отпираться, я надену на тебя наручники и отправлю в тюрьму! Дело идет об убийстве! Ты это понимаешь?

Некоторое время Брюн молчит. Она сидит, съежившись, натянув одеяло до подбородка. Затем опускает голову и закрывает лицо руками. Говорит шепотом:

– Ладно. Все скажу. Он мне сразу понравился, как только приехал. И я ему тоже. Он сразу понял, что я не мальчишка. Он добрый был, сильный… Глупый, конечно, до невозможности… Но так даже лучше было… Мы еще до ужина сговорились, что я к нему приду… когда все угомонятся… Я сама так захотела, хотя он меня отговаривал…

– Брюн, ох, Брюн… – стонет госпожа Сневар.

– Он согласился, чтобы я пришла в полночь, но я не вытерпела… Увидела, что они играть кончили, и сразу пошла… Тихонько открыла дверь и вошла…

– Дальше, – говорит Глебски.

– Он был там в темноте… Стоял у раскрытого окна… Очень холодно было у него… Я ему говорю: зачем окно раскрыл, холодно ведь… Он еще постоял молча спиной ко мне, расставив руки крестом, а потом повернулся и подошел… и обнял меня весь холодный от мороза…

– Дальше, дальше, – торопливо говорит Глебски.

– Ну и вот… Вдруг раздался грохот, и я сказала: слушай, это лавина! И тут он схватился за голову, будто что-то вспомни снова бросился к окну, но сейчас же вернулся, схватил меня плечо и выбросил в коридор. Я чуть не растянулась… И дверь хлопнул и на ключ заперся… И всё. Я разозлилась ужасно пошла к себе и сразу завалилась спать…

– Так, – произносит Глебски – Он бросился к окну… Может быть, кто-нибудь позвал его снаружи?

– Нет. Я не слышала.

– А в коридоре вы никого не видели?

– Никого. Пауза.

– Больше вы ничего не можете мне сообщить? Брюн трясет головой. Глебски поднимается.

– Ладно, – говорит он. – Пока на этом закончим. Вы понимаете, конечно, что вам придется повторить этот рассказ, когда начнется официальное следствие. Покойной ночи.

Он выходит, оставив госпожу Сневар с племянницей. В холле он садится рядом с Симонэ и некоторое время молчит. Симонэ терпеливо ждет.

– Теперь я уже вообще ничего не понимаю, – говорит Глебски. – Девчонка, конечно, говорит правду…

– Так это все-таки девчонка?

– Угу… У нее с Олафом был романчик, она к нему заявилась, и он ее почему-то выставил… Да мне и раньше было ясно, что она к убийству не причастна, иначе почему номер Ола был заперт изнутри?

– Слушайте, Глебски… – начинает Симонэ и останавливается.

– Ну?

– А почему мы, собственно, так уверены, что имело место убийство? Почему именно убийство? Инспектор с интересом смотрит на него.

– А вы что предлагаете?

– Конкретно я ничего не могу предложить… Имеет место мертвое тело со свернутой шеей и вывернутыми руками. Так? Но мы ведь не врачи! А может быть, у него был приступ… или еще что-то в этом роде… Вот ведь вы говорите, что он выставил девушку… Должна же быть причина, по которой здоровенный парень, кровь с молоком, отказывается вдруг от… гм… ну, вы понимаете…

– Понимаю, – уныло соглашается Глебски. – И мы, конечно, не врачи… Но сопоставьте все остальное. Ложный вызов. Присутствие по соседству гангстера. Пистолет. И тут же – труп.

Некоторое время они молчат. В холл выходит госпожа Сневар, приближается к столику и останавливается, глядя на Глебски сверху вниз. Глебски поднимает голову.

– Ну, как она?

– Немного успокоилась. Вы не сердитесь, господин Глебски, за нашу маленькую мистификацию… ну, по поводу того, что мальчик она или девушка…

– Да я не сержусь. В конце концов, какое мне дело, всяк по-своему с ума сходит…

– Понимаете, она как приехала, так сразу наказала мне скрывать.

– Ладно, ладно. Не имеет значения… Ну, что же, друзья мои, идите-ка вы спать, а я уж здесь подежурю… А завтра с утра снова за дело возьмемся.

Симонэ поднимается.

– Действительно, – произносит он. – Пойду посплю. Спокойной ночи, Глебски. До свидания, госпожа Сневар.

Он уходит и начинает медленно подниматься по лестнице. Госпожа Сневар еще стоит некоторое время, глядя на инспектора, затем поворачивается и быстро уходит за портьеру.

* * *

Ночь. Тишина царит в отеле «У Алека Сневара». В холле спит, растянувшись в кресле, полицейский инспектор Глебски. И на столике перед ним лежит немецкая армейская винтовка, и тускло отсвечивает под лампами потолочной люстры вороненый зловещий ствол.

Тикают ручные часики инспектора – показывают без четверти час. Пальцы инспектора беспокойно вздрагивают – как будто ловят и никак не могут поймать преступника. И снится ему далекое прошлое, герои которого – настоящие, герои трагедии, которая столь загадочно разыгралась перед полицейским инспектором за последние сутки…

Инспектор в полной своей полицейской форме сидит в окопе, а на него, размалывая гусеницами проволочные заграждения, движется танк, украшенный ненавистным черным крестом. Танк надвигается на инспектора, а в руке у инспектора превосходная, испытанная противотанковая граната, и он прикидывает ее перед броском, прилаживает перед броском в руке, а танк все надвигается, и инспектор – нет, он уже просто солдат в пропотевшей куртке, в круглой каске – отводит руку перед броском, как вдруг появляется госпожа Сневар, хватает его за руку и кричит: «Что вы делаете? Разве вы не знаете, что против вурдалаков годятся только серебрянные пули?» И инспектор пытается оттолкнуть ее и кричит физику Симоне: «Я же должен убить эту машину! Помоги!» А Симоне, отвернувшись, бормочет: «А откуда вы взяли, что здесь– убийство?» А танк все ближе и ближе, и уже виден в раскрытом люке злорадно ухмыляющийся лик Хинкуса, а госпожа Сневар крепко держит его за руку с гранатойи кричит: «Мое бедное дитя!..» И инспектор просыпается.

Медленно, совсем медленно он поднимает веки. И видит: тихонько отодвигается портьера напротив входа в коридорчик, где контора и жилища хозяйки и Брюн, портьера, за которой имеют место апартаменты «люкс», которые снимает старый чудак Мозес.

Инспектор, чуть приподняв веки, глядит, как из-за портьеры выходит на цыпочках, нащупывая перед собой путь толст суковатой тростью, старый Мозес. Все очень странно, как во сне. Мозес одет в мохнатый меховой комбинезон, длинные уши меховой шапки свисают чуть ли не до колен, и он сгорблен, словно пригнут к земле чудовищной тяжестью, и он всем телом опирается на толстую суковатую трость и через каждые три-четыре шага останавливается и отдыхает, шумно вдыхая и выдыхая воздух.

А Глебски следит сквозь приспущенные веки. Мозес оглядывается на него, рассматривает его устало-внимательно, затем начинает подниматься по лестнице.

А Глебски следит. И рука его непроизвольно извлекает из брючного кармана огромный автоматический пистолет. И ствол пистолета без звука ложится на край стола. А старый Мозес, сопя и задыхаясь, опираясь на чудовищную трость, продолжает подниматься по лестнице, а кругом тишина, ни звука, кроме сопения и одышки старого Мозеса. И когда Мозес, поднявшись до лестничной площадки, исчезает из виду, Глебски кошкой бесшумно вскакивает на ноги и огромными прыжками, без единого звука, взлетает вверх по ступенькам. На площадке он останавливается и тихонько выглядывает в коридор, держа пистолет наготове.

Мозес стоит перед дверью покойника Олафа Андварафорса. Низенький, тучный, поникший, он стоит, приподняв трость, словно только что стучал ею в дверь. Потом опускает трость и берется за ручку двери. И тогда инспектор выходит в коридор.

– Господин Мозес! – негромко окликает он. – Вы интересуетесь Олафом?

Мозес медленно поворачивается к нему, все его движения вообще замедленные и неуверенные.

– Я? – произносит он. – Да. Пожалуй, я очень интересуюсь Олафом Андварафорсом. Вы тоже?

Инспектор засовывает пистолет в карман, подходит ближе.

– Я тоже, – говорит он. – Но я хотел бы знать: зачем вам нужен Олаф? Разве вы знакомы с ним?

– Знаком? Я бы не сказал. А вам есть до этого дело?

– Представьте себе, есть.

– Не понимаю.

– Олаф Андварафорс мертв. Пауза.

– Мертв, – говорит Мозес. В голосе его нет ни удивления, ни страха, ни горя. – Он мертв. Хорошо. Я хочу его видеть.

– Зачем?

– Зачем вам знать?

– Затем, что я – полицейский. Олаф Андварафорс мертв, и мне надо знать, кто и почему им интересуется. Вы его знали?

– Это неправильный вопрос. И этот вопрос не нужен. Я хочу его видеть.

– Кого?

– Олафа.

– Он мертв, я вам говорю. Зачем…

– Я уже слышал. Я хочу видеть Олафа.

– Вы хотите опознать труп? Так я вас понял?

– Да. Опознать. Я хочу. Мне надо его видеть. Мертв – очень необыкновенно. Я хочу видеть, что это не есть Олаф Андварафорс. Что это есть другой.

– Почему вы думаете, что это – другой? – быстро спрашивает инспектор.

– А вы почему думаете, что это – Олаф Андварафорс? – возражает Мозес.

Несколько секунд Глебски молча смотрит на него, затем достает ключ, отпирает дверь и распахивает ее перед Мозесом

– Прошу, – приглашает он.

Мозес неуверенно входит, Глебски входит следом и включает свет. Мозес молча смотрит на мертвеца. На лице его ни страха, ни брезгливости, ни благоговения. Оно выражает только бесконечную усталость и равнодушие.

– Ну? – говорит Глебски.

– Да, – отзывается Мозес – Это на самом деле Олаф Андварафорс. Я удивлен.

– Что? – сейчас же спрашивает Глебски. – Что вас удивило'

– Вот это… – неопределенно отвечает Мозес. Он озирается, затем ковыляющей походкой идет по номеру, словно бы ищет чего-то. Глебски напряженно следит за ним. – Да, это на самом деле Олаф Андварафорс, – повторяет механически Мозес – Это неприятно. Но это исправимо…

– Вы что-нибудь ищете? – вкрадчиво осведомляется Глебски.

– У Олафа Андварафорса должен быть чемодан. Где он?

– Вы ищете его чемодан? А что в нем?

– Где он?

– Чемодан у меня, – говорит Глебски. – Это хорошо, – говорит Мозес – Я хочу, чтобы он был здесь. Принесите.

Глебски кивает.

– Хорошо, – говорит он, – Но сначала вы ответите мне на мои вопросы.

– Отнюдь, – возражает Мозес – Я не стану отвечать на ваши вопросы. Давайте сюда чемодан.

– А почему, собственно, я должен отдать вам чемодан Олафа? Разве он ваш?

– Мой, – говорит Мозес – Если говорить точно, это мой чемодан.

– Докажите, – предлагает Глебски. Мозес молчит.

– Докажите, что чемодан принадлежит вам, и я вам его отдам. Ну, например, что в нем?

Мозес медленно качает головой.

– Не надо, – бормочет он. – Не хочу. Я очень устал. Мне надо лечь.

Тяжело и часто дыша, он выходит из номера, грузный, обмякший, какой-то жалкий и нелепый в меховом комбинезоне и длинноухой шапке, выходит, хромая, опираясь на свою толстенную трость. Глебски молча выходит следом, запирает дверь и, сдерживая шаг, спускается за Мозесом по лестнице в холл.

В холле, возле столика с винтовкой, сидит, кутаясь в халатик, госпожа Сневар с распущенными волосами, в больших расшитых шлепанцах на голых ногах. Мозес, не глядя на нее, проходит и скрывается за своей портьерой. Глебски садится рядом с госпожой Сневар.

– Вы чего не спите? – спрашивает он.

– Не знаю… Не могу… – отвечает она. – Что это выделали с господином Мозесом? Я вышла, смотрю – нет никого… Даже испугалась немного…

– Мозес был связан с Олафом, – говорит Глебски. – Все это до неприятности странно.

– Да, странно… – Госпожа Сневар кладет руку на руку инспектора. – Вам нужно быть очень осторожным, господин Глебски… Было бы ужасно, если бы с вами что-нибудь случилось…

– Вы думаете, что-нибудь еще может случиться?

– Кто его знает… У меня из ума не идут эти серебряные пули

– Да, вот… Мало нам хлопот, а тут еще и серебряные пули… Понимаете, госпожа Сневар…

– Зовите меня просто – Кайса, – просит госпожа Сневар.

– Ладно, – улыбается Глебски. – А вы меня тогда – проси Петер. Так вот, понимаете, Кайса, вурдалаки и всякие там привидения – это всё скорее по ведомству церкви, а не полиции… Не знаю, что и подумать…