Текст книги "Тайная дочь"

Автор книги: Шилпи Сомайя Гоуда

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 22 страниц)

43
МАРИН-ДРАЙВ

Мумбай, Индия, 2004 год

Аша

Аша слышит, как за окном воркуют голуби, и поворачивается лицом к утреннему свету, струящемуся сквозь темные хлопчатобумажные занавески. Она перекатывается на другой бок, сладко потягивается и выгибает спину. Даже через громкое гудение кондиционера ей слышно, как дадима рассыпает на балконе птичий корм. Она делает так каждое утро. Дадима говорит, что голуби не только священные создания, но и ее самые преданные друзья. Они составляют ей компанию каждое утро на протяжении пятидесяти с лишним лет, пока она живет в этой квартире – с самого переезда к родителям дададжи после свадьбы.

Дадима описала свою покойную свекровь как набожную женщину с доброй душой, каждое утро посещавшую расположенный за углом дома храм. Благодаря ее кротости и доброте, ладить с ней было легче, чем с большинством свекровей. Дадима считает, что именно это счастливое обстоятельство помогло ей с легкостью пережить первые годы замужества. После смерти свекров она унаследовала титул родоначальницы всего клана Тхаккар. Эту подробность семейной истории Аша узнала от бабушки во время утренней прогулки на четвертый день после приезда в Индию. И сейчас только предвкушение очередной задушевной беседы с дадимой заставляет Ашу подняться с кровати в столь ранний час.

* * *

В первый день после приезда, уже почти две недели тому назад, Аша проснулась рано из-за громких фейерверков. Войдя в гостиную с еще замутненным после сна взглядом, девушка с удивлением обнаружила там дадиму. Пожилая женщина сидела за столом, попивая чай.

– Доброе утро, бети. Хочешь составить мне компанию на прогулке? С утра на улице такой приятный ветерок.

И Аша за неимением других утренних занятий надела кроссовки, бейсболку и пошла вместе с бабушкой вдоль Марин-драйв – широкой набережной вдоль залива Бэк Бей. Это была неспешная прогулка. Дадима неторопливо шла в легком развевающемся сари, шаркая своими чаппалами. И весь путь до Нариман Пойнт и обратно занял у них целый час.

В тот первый день дадима показала внучке небольшой белый магазин с зеленым тентом.

– Видишь магазин мороженого? Туда дададжи водил твоего отца и его братьев по воскресеньям. Это был их ритуал в единственный свободный день, когда дададжи не нужно было в больницу.

Шарк, шарк. Когда они шли, поношенные чаппалы дадимы шлепали ее по пяткам. Через каждые несколько шагов пожилая женщина подносила руку к глазам, чтобы прикрыть их от яркого солнца.

– А вон там раньше был детский сад, куда ходили мальчики. Им управляла очень милая монахиня, сестра Кармина.

По дороге Аша с бабушкой отводили взгляд от испражнявшихся с волноотбойной стены людей и полуголых детей, протягивавших руки в надежде получить монетку.

На следующий день Аша дала дадиме свои запасные кроссовки и убедила примерить их. К счастью, они оказались ей впору. И когда старушка свыклась с тем, что ее ноги полностью закрыты, она признала, что ей нравится новая удобная обувь и она согласна считать кроссовки своими. Надевать предложенную Ашей бейсболку она все же отказалась и предпочла скромно покрыть голову сари, хотя это была не самая надежная защита от солнца. Дадима отметила, что обувь хотя бы не будет видна из-под длинной одежды. А вот если люди увидят ее в бейсболке, они подумают, что старушка совсем выжила из ума. От людей ее возраста, объяснила дадима, окружающие только этого и ждут. Поэтому ни к чему давать им лишний повод. В тот день и на следующий дадима расспрашивала внучку о жизни в Америке. Аша подробно рассказывала о колледже, своих занятиях, газете и друзьях. Она не была уверена в том, что дадима все хорошо понимает, учитывая разницу в языке, культуре и поколениях. Но бабушка все время кивала и не задавала дополнительных вопросов. Чуть позже дадима припомнила какую-то из рассказанных внучкой подробностей, и Аша поняла, что от бабушки ничего не ускользнуло.

На четвертое утро где-то рядом с лотками уличных торговцев жареной кукурузой и продавцов, срубающих своими мачете верхушки со свежих кокосовых орехов, дадима поведала Аше о своей свекрови. Она рассказала, что однажды мать мужа привела ее, молодую невестку, на кухню и показала, как готовить карри с жареным баклажаном, чтобы блюдо понравилось ее сыну.

– Это было уже слишком, – сказала дадима. – Я только что распрощалась со своей семьей, а она мне рассказывает, как делается бенган бхарта! Можно подумать, я не знаю! Я годами готовила его вместе с матерью. А уж она-то делала бенган бхарта лучше всех в округе.

– И что же было потом? – любопытствовала Аша.

– Я ушла с кухни и засела в нашей комнате. На несколько часов. Тогда я была очень упрямой девчонкой, – усмехается дадима. – Но потом она все равно пришла ко мне, попросила пойти на кухню и показать ей, как я готовлю «мятые» баклажаны. Мне было сказано, что теперь это моя кухня и я могу делать на ней все, что захочу. Вот какой она была женщиной. Очень щедрой к другим. Никакого эгоизма.

Аша с удивлением слушала, с какой любовью и уважением бабушка рассказывала о своей свекрови. Ведь гораздо чаще люди жалуются на сложные отношения с родственниками.

– А вот храм, в который моя сассу ходила каждый день. – Дадима показала на невзрачный фасад белого цвета в паре кварталов от их дома. – Пойдем, я покажу тебе его.

Аша никогда раньше не бывала в индуистском храме, поэтому не без любопытства последовала за дадимой и сняла у входа кроссовки. Внутри оказалась простая комната с несколькими статуями богов. Дадима остановилась на несколько секунд перед статуей со слоновьей головой, закрыв глаза и сложив вместе ладони.

– Ганеша, – прошептала она Аше, – устраняет препятствия.

Потом она подошла ближе, пронесла развернутую ладонь правой руки над горящей свечой, зачерпнула небольшую горстку арахиса с крупными кристаллами сахара и предложила Аше сделать то же самое.

На улице дадима продолжила рассказ.

– В моей семье было принято молиться дома. Мы бывали в храме только по большим праздникам. Ходили в храм Махалакшми, который тебе обязательно надо увидеть. Красивый храм, очень большой. Туда приходит народ со всего Мумбай. Но как бы то ни было, после замужества и переезда сюда я начала ходить в этот маленький мандир со свекровью. Такой есть в любом районе. Люди останавливаются здесь совсем ненадолго по утрам или по пути домой. Мне кажется, это помогает прожить день в большем спокойствии.

– Дадима, я надеюсь, мой следующий вопрос не покажется тебе чересчур бестактным, – робко начала разговор Аша на пятый день. – Как ты научилась говорить по-английски? Большинство твоих ровесников в нашем доме, кажется, едва ли знают несколько слов.

Дадима тихо засмеялась.

– Это отцовское наследство. Он был настоящим англофилом. Пока все вокруг обвиняли британцев в проблемах Индии, отец настаивал на том, чтобы я брала уроки английского языка. Мой отец был прогрессивно мыслящим человеком. Он хотел, чтобы прежде, чем ко мне пошли свататься парни, я закончила колледж. Он опередил свое время, мой бапу, – сказала дадима с задумчивой улыбкой. – Он по-настоящему ценил женщину. Всегда обращался с моей матерью как с сокровищем.

Так все и шло. Дадима понемногу делилась с Ашей историями, вспоминая то, что происходило в ее жизни очень давно. Аша училась быть хорошим слушателем и соблюдать хрупкое равновесие: задавать нужное количество вопросов, чтобы дадиме хотелось продолжать рассказ, но при этом не перебивать поток ее воспоминаний. В начале второй недели их утренних променадов дадима начала рассказывать о переезде ее семьи во время раздела Индии, когда страна раскололась на Индию и Пакистан вслед за обретением независимости от Британской империи в 1947 году. Семья дадимы жила в Карачи – столице северного индийского штата Синдх. Ее отец владел процветающим зерновым бизнесом и часто бывал по делам на Ближнем Востоке и в Восточной Африке. У них был прекрасный дом, две машины и несколько десятков гектаров земли, на которых свободно резвились дадима, две ее сестренки и брат. Все это им пришлось оставить во время переезда.

Карачи стал столицей Пакистана – нового мусульманского государства. Британцы нанесли на карту Южной Азии новые границы, совершенно не заботясь о тех, кто оставался жить по другую сторону этой линии. Вот так, чтобы оказаться в нужной стране, людям пришлось заколотить свои дома, свернуть все дела, с корнем вырвать семьи с родных мест и уехать. Семья дадимы, как и многие индуистские семьи из Карачи, переехала в Бомбей. Отец остался, чтобы завершить дела и по возможности спасти хоть что-то из имущества. А дадима с матерью, сестрами и братом отправились в Бомбей морем. По словам дадимы, им повезло, что они могли позволить себе плавание на корабле, потому что переселенцы, поехавшие на автобусах или поездах, попадали в кровавые стычки с людьми другой веры, двигавшимися в противоположном направлении.

– Моему брату тогда было только четырнадцать лет, он был на пять лет младше меня, – рассказывала дадима. – Как самый старший мальчик в семье, он встал на место отца. Приглядывал за нами в пути. Когда корабль подошел к бухте, нас высадили в маленькую шлюпку, чтобы везти дальше на берег. В ней мы все – мама и четверо детей – поплыли навстречу огням большого города, где у нас не было ни одного знакомого. Вдруг брат вскочил, начал кричать и махать руками кому-то на корабле. Он сосчитал наши чемоданы. У нас их было в общей сложности десять штук. Так вот, он посчитал их и обнаружил, что в шлюпку погрузили только девять. Брат хотел вернуться на корабль за забытым чемоданом. Он был готов отправиться за ним самостоятельно.

В этих чемоданах было все наше имущество, – покачала головой дадима, вспоминая. – Мать так испугалась. Она не хотела, чтобы он возвращался. Темнота, огромный корабль. Не было никакой уверенности в том, что ему удастся отыскать этот чемодан или что он сможет переправить его к нам. Но он поплыл. Ему было всего четырнадцать, но он знал, что отец доверил ему быть главным мужчиной в семье. Мать плакала и молилась все время, пока его не было. Я начала думать, что же будет, если брат не вернется. Ведь мы уже оставили в Карачи бапу, а…

– И что же было потом? – спросила Аша.

– О, ему удалось. Для брата это стало потрясением, но он смог найти последний чемодан. И мы благополучно прибыли в бухту, – говорит дадима, махнув рукой в сторону воды.

– А что стало с твоим отцом?

– Бапу приехал к нам через несколько недель. Мы снова воссоединились после раздела страны. И нам повезло больше, чем многим, – дадима говорила все тише. – Правда, после переезда из Карачи отец изменился. Я думаю, у него болела душа из-за того, что пришлось покинуть город, который он любил, дело всей жизни, которое он построил с таким трудом. Он уже никогда не стал прежним, – уже совсем тихим голосом добавила дадима. Весь остаток пути они прошли молча.

* * *

Этим утром Аша завязывает шнурки в надежде услышать какую-нибудь историю о себе самой. Родители редко говорили о том, в каких условиях она родилась и как ее удочерили в Индии. А тогда, когда они что-нибудь рассказывали, это были одни и те же скудные подробности. Сразу после рождения ее отдали в приют под названием «Шанти». Она жила там до года. К этому времени в Индию приехали родители, усыновили ее и увезли в Калифорнию. Вот и все, что удалось узнать Аше о своем происхождении. Она не уверена, что дадима расскажет больше, но собирается с духом, чтобы спросить у нее об этом.

– Доброе утро, бети, – приветствует Ашу дадима, как только девушка заходит в гостиную. – Сегодня я не буду от тебя отставать, – улыбаясь, произносит пожилая женщина. – Эта противная боль в колене меня больше не беспокоит.

Аша замечает, что бабушка выглядит моложе, когда улыбается. Порой внучка даже забывает о том, что ее собеседница уже отнюдь не молода. Но тут дадима бросает какую-нибудь фразу о том, что они были первой во всем доме семьей, купившей холодильник, и к Аше возвращается осознание, что этой женщине уже многое пришлось пережить.

– Вот и хорошо. Я тоже готова. Это мне? – Аша поднимает блюдце, которым накрыта чашка горячего чая.

Ей никогда не нравился индийский чай, потому что он казался ей чересчур насыщенным и сладким. Но в фирменном чае дадимы есть что-то особенное. Нотки кардамона и свежих листьев мяты делают его идеальным для начала дня.

* * *

Стоит восхитительное утро. Воздух особенно бодрящий, и с океана на набережную дует легкий бриз.

– Ты впервые увидела Индию в двадцать лет, бети, – говорит дадима. – Что ты о ней думаешь? – Не дожидаясь ответа, она продолжает: – Знаешь, твой отец уехал в Америку, когда был не старше, чем ты сейчас. О! Он был совсем молоденький. Он и представить себе не мог, с какими сложностями ему придется столкнуться.

– Знаю. Он мне частенько рассказывает о том, как усердно учился на медицинском. Ему кажется, что я недостаточно времени трачу на учебу, – отвечает Аша.

– Учиться ему было нетрудно. Он всегда был сообразительным. Самый блестящий ученик в классе, капитан крикетной команды, всегда только лучшие оценки. Нет, мне не приходилось переживать по этому поводу. Я знала, что и в университете у него будет хорошая успеваемость. А вот все остальное… Он никого там не знал. Его мучила тоска по дому. Найти приличную индийскую еду не получалось. Поначалу люди не понимали его из-за акцента. Профессора просили его по два-три раза повторять ответы. Он терялся. Начал слушать аудиокассеты, чтобы научиться говорить как американец.

– Правда? – Аша пытается представить себе, как отец слушает кассеты и повторяет слова.

– Хан, да. Ему было очень тяжело. Когда он позвонил нам в первый раз, он рассказал о трех главных трудностях, но по мере того, как проходило время, он говорил об этом все меньше и меньше. Я думаю, он просто хотел уберечь нас от переживаний.

– А вы переживали?

– Хан, ну конечно! Это бремя каждой матери, которое она несет всю свою жизнь. Я буду волноваться за своих детей и внуков каждый божий день до самой смерти. Не сомневаюсь в этом. Это часть материнства. И это моя карма.

Аша размышляет над бабушкиными словами и какое-то время хранит молчание.

– Что-то не так, бети? – беспокоится дадима.

– Просто я сейчас подумала о своей матери. О моей, так сказать, биологической матери. Мне всегда было интересно, думает ли она обо мне, волнуется ли.

Дадима берет Ашу за руку и крепко держит, пока они идут дальше.

– Бети, – говорит бабушка, – уверяю тебя, не проходит и дня, чтобы твоя мать о тебе не думала.

Глаза Аши наполняются слезами.

– Дадима, а ты помнишь то время, когда я была совсем ребенком?

– Помню ли я? Ты что же, на самом деле думаешь, что я чокнутая, выжившая из ума старуха? Конечно помню. У тебя была маленькая родинка на лодыжке и еще одна на переносице. Да, вот эта. Она и сейчас у тебя есть. – Дадима легонько проводит по родинке кончиком пальца. – Ты знаешь, у нас считается, если у тебя есть родинка на лбу, то это значит, что ты рождена, чтобы достичь величия.

Аша смеется.

– Правда? В Америке это означает, что тебе до конца дней придется пользоваться кремом-корректором.

– А еще тебе понравился рисовый пудинг с шафраном. В тот день, когда тебя привезли, у нас был этот пудинг. И потом мы каждые два дня готовили новую порцию специально для тебя, – рассказывает дадима. – Отцу пришлось перестраиваться. Он привык, что все готовится специально для него, а когда появилась ты, то ты стала центром всеобщего внимания, – улыбается дадима. – О да, а как только мы уложили тебя спать, ты сразу свернулась калачиком и проспала так до самого утра.

– Дадима, – тихо произносит Аша, чувствуя, как сильно бьется сердце.

– Да, бети?

– Я… я думала о том, чтобы найти своих настоящих родителей.

Аша замечает едва уловимую перемену в лице пожилой женщины, тень, пробежавшую в ее взгляде.

– Я люблю маму и папу больше всех на свете и не хочу ранить их чувства, но… я думаю об этом уже давно, сколько сама себя помню. Мне просто интересно узнать, кто они. Я хочу разобраться в себе. А то моя жизнь похожа на шкатулку с секретами, и никто не может открыть ее, кроме меня самой, – вздыхает Аша и смотрит на море.

После очередной долгой паузы дадима отвечает:

– Я понимаю, бети.

Океанская волна разбивается о стену.

– Ты говорила об этом с родителями?

Аша отрицательно качает головой.

– Это больной вопрос для мамы. Она не понимает, и… для начала я хотела убедиться, что это вообще возможно. В Индии живет миллиард человек. А что, если они не хотят, чтобы я их находила? Они избавились от меня. Тогда им не нужны были дети, так с какой стати они захотят встречаться со мной сейчас? Может быть, лучше и не искать.

Дадима останавливается, поворачивается к Аше и берет ее лицо в свои морщинистые ладони.

– Если ты чувствуешь, что для тебя это важно, тебе надо их найти. У тебя особенные глаза, и ты сама тоже особенная. Ты видишь то, чего не замечают другие. Это твой дар. Это, бети, твоя карма.

44
ПЛЯЖ ЧОУПАТТИ

Мумбай, Индия, 2004 год

Аша

– Куда идем?

Напустив на себя беззаботный вид, Аша задает вопрос, который не давал ей покоя с того момента, как Санджай позвонил ей три дня назад. Разглядывая молодого человека с заднего сиденья такси, она заключает, что не переоценила его привлекательность в день свадьбы. Его волосы еще влажные, и Аша улавливает легкий аромат мыла.

– Сюрприз, – отвечает он с улыбкой, спрятав глаза за стеклами солнечных очков. Через несколько минут он что-то говорит водителю и они подъезжают к тротуару.

– О'кей, – говорит Аша после того, как Санджай помогает ей выйти из машины. – Я заинтригована, где это мы?

– На пляже Чоупатти. Обожаю бывать здесь в это время суток, как раз когда заходит солнце. Сейчас ты видишь пляжи и спортивные площадки, но буквально через полчаса везде будут огни и аттракционы. Я понимаю, тут не совсем чисто, но это одно из самых классных мест в Мумбай. Ты не можешь уехать из этого города, не побывав на Чоупатти.

Они вместе идут к воде по засыпающемуся в сандалии песку.

– Ну как продвигается твой проект? – спрашивает Санджай.

– Вроде все по плану. На прошлой неделе я взяла первые интервью.

– И? – молодой человек садится на скамейку, оставив ей место рядом.

Аша садится и смотрит на воду.

– В каком-то плане сложновато.

– Почему?

Ветер растрепал Ашины волосы, и она перекидывает их на одну сторону.

– Не знаю. Просто мне это показалось настолько… тягостным, – девушка ни с кем не обсуждала интервью, даже с Миной. – Тяжело видеть всех этих людей в тех условиях, в которых они живут, слушать их истории… от которых у меня появляется ужасное чувство. Чувство вины.

– За что?

– За то, что я живу по-другому. Лучше. Эти дети просто родились в таких условиях, понимаешь? Они не выбирали. Им не на что-то надеяться.

Санджай кивает.

– Да. Но зато тебе будет что рассказать, верно?

– Даже не знаю. Мне показалось, что я задавала не самые подходящие вопросы. Я потеряла самообладание после первых двух интервью. Куда бы я ни посмотрела, чего бы я ни увидела, все казалось мне сплошной трагедией. Сотрудники «Таймс», наверное, сочли, что я вела себя непрофессионально. Журналисты должны держать себя в руках. А я не смогла.

– Возможно. Но ведь ты не только журналистка, правда?

– Нет, но…

– Ну вот, – не дает договорить Санджай. – Может быть, тебе просто нужно посмотреть на все под другим углом.

Он снимает солнечные очки и заглядывает девушке в глаза. Когда Санджай касается ее щеки, Аша замирает от волнения. Молодой человек наклоняется ближе, Аша закрывает глаза и чувствует, как его губы скользят по ее уху.

– Красиво, – шепчет он ей.

Когда Аша открывает глаза, Санджай уже смотрит на воду и оранжево-красное сияние погружающегося за горизонт солнца.

Красиво? Закат? Ее глаза? Она сама? То, как он произнес это слово, заставляет Ашу поверить, что так оно и есть. Ее мозг готов взорваться от миллиона вопросов, но вопрос Санджая опережает их все.

– Хочешь есть?

Девушка кивает, не в силах выговорить что-либо еще.

Они подходят к одному из лотков с легкими закусками, которые стоят прямо на пляже, с наступлением темноты ожившем прямо на глазах, и Санджай берет две порции бхел пури. Молодые люди перекусывают стоя, наблюдая за преображением Чоупатти. Колесо обозрения включает огни и начинает вращаться. Заклинатель змей привлекает зрителей, играя мелодию на флейте, а возле другого человека танцует обезьянка в костюмчике. Санджай приобнимает спутницу за плечи, и они идут мимо аттракционов. Возле колеса обозрения парень вопросительно смотрит на Ашу:

– Ну?

– Конечно, почему бы и нет?

Они забираются в шаткую кабинку. Колесо приходит в движение, Аша видит разбросанные повсюду огни, и весь Мумбай расстилается перед ней.

В самой верхней точке Санджай спрашивает:

– Тебе нравится Мумбай? Какое у тебя впечатление от первого путешествия сюда? Наверное, для девушки, которая родилась и выросла в Соединенных Штатах, тебе непривычно?

– На самом деле я родилась здесь, – отвечает Аша. Она понимает, что это ничего не меняет, но все же ей хочется рассказать всю историю.

– Правда? – Санджай заинтересован. – В Мумбай?

– Ну, если честно, этого не знаю. Родители взяли меня из мумбайского приюта. Я не знаю, где я родилась. И не знаю, кто мои… биологические родители, – говорит Аша и ждет реакции.

– А тебе любопытно узнать?

– Да… нет… не знаю…

Она отворачивается от проницательного взгляда молодого человека и смотрит вниз, на детей, катающихся на украшенных пони.

– Когда я была младше, мне было любопытно, потом я пыталась выбросить эти мысли из головы. Думала, это детская мечта, из которой я вырасту. Но теперь, оказавшись здесь, в Индии, я понимаю, что все вернулось снова. У меня столько вопросов! Как выглядит моя мать? Кто мой отец? Почему они отказались от меня? Вспоминают ли они обо мне?

Аша прерывает свою тираду, осознавая, что, возможно, оставит не лучшее впечатление.

– Но все-таки… – она встряхивает головой и переводит взгляд на украшенного ярко-розовыми цветочными гирляндами белого пони.

Санджай накрывает ладонь Аши своей.

– Я не думаю, что это по-детски. Мне кажется, это вполне естественное желание каждого из нас – знать о своем происхождении.

Аша молчит, ей кажется, что она и так сказала слишком много. Как только колесо останавливается, она одновременно расстраивается и радуется, что их разговор завершился сам собой.

– Хочешь, пойдем поужинаем? – спрашивает Санджай. – Тут есть места, где делают великолепную пиццу.

– Пиццу? – смеется Аша. – Ты думаешь, эта американская девица ест только пиццу?

– Ну нет, я просто… – Санджай, по всей видимости, впервые смутился.

– Куда бы ты пошел ужинать с друзьями? – спрашивает Аша. – Отведи меня туда.

– Ну хорошо. – Он останавливает такси на Марин-драйв. – Тогда что-нибудь по-настоящему индийское.