Текст книги "Тайная дочь"

Автор книги: Шилпи Сомайя Гоуда

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 22 страниц)

25
ПРОСРОЧКА

Мумбай, [1]1
  До 1995 года – Бомбей. – Здесь и далее – прим. ред.


[Закрыть] Индия, 1998 год

Кавита

Кавита пробует дал и добавляет соли, чтобы поменьше чувствовался недостаток чечевицы. Она готовит две тхали риса и дал, добавляет чуть-чуть пикулей манго в порцию Виджая, чтобы немного приукрасить вкус основного блюда, которое они в последнее время едят слишком часто. Джасу опять работает допоздна. Он берет дополнительные часы почти каждый день и выходит на смены за других сотрудников. После полицейского рейда на велосипедную фабрику, из-за которого ее закрыли, ему понадобилось несколько месяцев, чтобы найти новую работу. До того как Джасу устроился на текстильную фабрику, им пришлось занимать деньги под проценты, чтобы оплатить жилье и школу Виджая. И хотя им кажется, что ростовщику уходит каждый заработанный пайс, оставшаяся сумма долга по-прежнему внушительна. Они уже просрочили оплату за школу, а теперь еще и опоздали с арендой. Джасу с Кавитой надеялись, что хозяин жилья Маниш пойдет им навстречу, поскольку за те восемь лет, что семья живет здесь, у него не было с ними никаких проблем. Но арендная плата поднимается по всему Мумбай, и Манишу хочется избавиться от старых жильцов, чтобы сдавать жилье по более высоким ценам.

– Что вы сегодня проходили в школе, Виджай?

Кавита всегда с нетерпением ждет этого момента.

– Ничего особенного, мамочка. Умножение, возведение в степень. Учитель говорит, что мне надо как следует усвоить эти темы, чтобы не отставать от остальных.

– Хорошо, – медленно произносит Кавита. Она переносит пустой поднос тхали в раковину и начинает усердно отмывать посуду, чтобы сын не видел, что она вот-вот заплачет.

Это она виновата. Последние несколько недель после обеда Виджай подрабатывал с ней в доме сагиба. Когда один из постоянных посыльных сагиба заболел, мемсагиб попросила Виджая забрать у портного ее блузки. Она заплатила ему пятьдесят рупий и попросила прийти и на следующий день. Так Виджай во второй половине дня занимался доставками, вместо того чтобы делать уроки. Они с Джасу решили, что не будет ничего плохого, если он поможет им поскорее расплатиться с ростовщиком. Но теперь она поняла, насколько глупо они поступили. Они пожертвовали образованием сына, его единственной возможностью на лучшую жизнь, ради нескольких сотен рупий. Кавита с остервенением отскребает засохшие рисины со дна кастрюли.

Входная дверь открывается.

– Привет! – Джасу останавливается, взъерошивает волосы Виджая и направляется на кухню, где Кавита уже разогревает ужин. – Здравствуй, чакли! – Он обнимает жену сзади и кладет подбородок ей на голову. – Мм… дал, – констатирует Джасу, учуяв запах еды. – Как здорово, что мне досталась жена, которая каждый раз может приготовить дал по-разному. – Широко улыбаясь, он подходит к Виджаю и похлопывает его по животу. – Что, Виджай, скажи – нам повезло, что наша мама отлично готовит?

Мимолетная веселость улетучивается от громкого стука в дверь и свирепого голоса Маниша.

– Джасу? Эй, Джасу! Я знаю, что ты там. Я слышу, как ты таскаешь свою тушу у меня над головой. Быстро открывай, или я выломаю дверь.

– Что этот мерзавец здесь делает в такой час?

Джасу большими шагами подходит к двери и, распахнув ее, видит перед собой Маниша, одетого в потасканную исподнюю рубаху, из-под которой торчит нависающее над затянутыми шнурком штанами волосатое брюхо. На лице недовольного рантье недельная щетина, глаза красные, от него несет спиртным. Кавита хватает Джасу за локоть в надежде, что тот отреагирует на приход Маниша спокойнее.

– Маниш, уже поздно. Неужели дело настолько важное, что нельзя подождать до утра? – твердым голосом произносит Джасу и начинает закрывать дверь.

С поразительной проворностью Маниш умудряется вставить свою дряблую руку в проем, чтобы дверь не закрылась.

– Слышь, ты, ленивый ублюдок. Ты задерживаешь плату за жилье уже две недели, и я не собираюсь больше это терпеть, – орет ему в ответ арендодатель.

Джасу стоит в дверях, загораживая собой Кавиту и Виджая.

– Маниш, бхаи, – обращается к хозяину уже более мягким тоном Джасу. – Я заплачу. Разве я когда-нибудь подводил тебя за те восемь лет, что мы живем здесь? Недавно у меня произошла неприятность с работой, и… мне нужно немного времени.

– Времени? У меня нет для тебя времени, Джасу. Ты крадешь эти деньги из моего кармана, слышишь?

Маниш трясет кулаком в воздухе.

– Думаешь, тебе одному нужна эта квартира? Да у меня очередь отсюда и до самого океана из тех, кто хочет жить здесь, и все они готовы платить вовремя. Я не могу тебя ждать, Джасу!

– Маниш, бхаи, пожалуйста. Ты не можешь просто выкинуть нас отсюда. Мы говорим сейчас о моей семье. – Джасу открывает дверь шире, чтобы хозяин увидел Кавиту и Виджая. – Ты ведь нас знаешь. – Он старается говорить с уважением. – Я обещаю, что достану деньги за жилье. Пожалуйста, Маниш, бхаи.

Джасу умиротворяюще складывает ладони. Кавита от волнения едва дышит.

Маниш качает головой, тяжело выдыхая.

– Пятница, Джасу. У тебя есть время до пятницы, и все. Потом пойдете на улицу.

Он разворачивается и, разгоняя тараканов, живо припускает вниз по лестнице своей переваливающейся походкой.

Джасу запирает за ним дверь и, прислонившись к ней лбом, тяжело вздыхает, прежде чем взглянуть на жену и сына.

– Жадный ублюдок. Мы вовремя платили ему каждый месяц на протяжении восьми лет.

Широкими шагами Джасу возвращается в кухню.

– Мы мирились с загаженностью его туалетов и отключениями воды без предупреждения и ни разу не пожаловались. – Джасу грозит кулаком в сторону двери. – И вот он легко и просто готов выкинуть нас. Негодяй! – Он берет из трясущихся рук Кавиты тхали, снова шагает на кухню и садится за стол. – Ему повезло, что я за него не взялся, – добавляет Джасу, кладет в рот большую порцию дал-бата и энергично жует.

– А почему, пап? – в дверях кухни возникает Виджай.

– Что? – переспрашивает Джасу, не отрывая взгляда от еды.

– Почему бы тебе не сделать так, чтобы Маниш перестал сходить с ума и заявляться сюда всякий раз? Он вчера приходил и напугал маму…

По глазам сына Кавита видит, как он расстроен и разочарован, и она знает, что Джасу тоже заметит это.

– Да ладно, полно, ничего страшного. Я не испугалась. Папа разберется, хорошо? А сейчас тебе надо пойти доделать домашнее задание, – уговаривает сына Кавита, показывая на книги и листы бумаги, разбросанные по полу.

– А что, Виджай? Что, по-твоему, мне надо сделать? Этот человек негодяй. Он пользуется людьми, которые зарабатывают себе на жизнь тяжелым трудом. Тут уже ничего не поделаешь.

– Я не знаю, пап, сделай что-нибудь. Отдай ему деньги. Врежь ему. Сделай что-нибудь. Хоть что-то. Хватит его упрашивать, – говорит Виджай с набитым ртом.

У Кавиты перехватывает дыхание и она инстинктивно подается вперед. Джасу резко вскакивает и в один шаг оказывается возле Виджая, замахнувшись на него кулаком.

– Прикуси язык! Ты думаешь, ты лучше отца, потому что учишься в школе? Я каждый день гну ради тебя спину. Много ли ты понимаешь! – Глянув на свой недоеденный ужин, Джасу в сердцах толкает тхали, и тарелки звякают. – Я сыт по горло дал-батом. – Он разворачивается, собираясь уйти. – Сыт по горло!

Кавита идет за мужем по коридору.

– Джасу, он еще мальчишка. Сам не понимает, что говорит. – Она смотрит, как муж надевает чаппалы. – Куда ты идешь?

– Куда глаза глядят. Подальше отсюда!

Джасу с грохотом захлопывает дверь.

Некоторое время Кавита стоит, уставившись на закрытую дверь. Она чувствует, как страх перерастает в недовольство всеми – Манишем, Джасу и Виджаем – за то, что каждый из них распыляет вокруг нее зло, словно бензин, и превращает пейзаж ее жизни в выжженную равнину. Она несколько раз глубоко вдыхает, прежде чем повернуться к сыну. Он всего лишь мальчишка.

– Виджай, – говорит она, крепко беря его за плечи. – Что с тобой происходит? С отцом нельзя так разговаривать.

Виджай сверлит ее твердым взглядом.

– Послушай меня. Папа со всем разберется. – Тыльной стороной ладони мать касается его щеки и замечает первые волоски. – Тебе незачем об этом беспокоиться, бета. Ты должен думать об учебе.

Она берет его за руку и отводит обратно к книжкам.

Виджай уворачивается от матери и остервенело пинает книги на полу.

– Зачем? Для чего мне учиться? Это пустая трата времени. Неужели ты не видишь? Что это даст, мама? Ты говоришь, я должен стараться изо всех сил. Но это ни к чему не приведет.

Кавита смотрит, как он разворачивается и выходит на балкон – единственное место в их тесной квартирке, где можно хоть как-то уединиться. Такие грандиозные замыслы, прямо как у отца. Когда у ее маленького мальчика появились заботы взрослого мужчины? Не раздеваясь, Кавита забирается в их с Джасу постель, зарывается головой в тощую прокисшую подушку и беззвучно плачет. Некоторое время она лежит в темноте без сна, потом до нее доносится скрип балконной двери и глубокое, тяжелое дыхание сына, которое она узнает безошибочно, где бы ни находилась.

Под утро Кавита слышит, как хлопает входная дверь. Когда Джасу заваливается на свою половину кровати, Кавита улавливает его дыхание. Она помнит этот запах с первых жутких недель в трущобах Бомбея. Тогда в ночном воздухе стоял запах перегара. Она помнит неприятный запах браги из плодов чику в ту ночь, когда Джасу ворвался в хижину, где она родила дочь. И каждый раз с этим запахом в ее жизнь приходили несчастья.

26
ШЕСТНАДЦАТЬ ЛЕТ

Менло-Парк, Калифорния, 2000 год

Аша

Аша заходит в офис школьной газеты «Харпер Скул Бьюгл» раньше времени. В этом помещении без окон она проводит большую часть своего обеденного и прочего свободного времени. Девушка садится за стол вместе с Кларой, редактором, и миссис Джансен, их консультантом, достает блокнот и карандаш. Аша так и не смогла привыкнуть ни к шариковой ручке, ни к фломастеру. Ее смущает, что их невозможно стереть, словно за написанным сжигаются все мосты и нет пути назад.

– Так, – произносит Клара. – Давайте пробежимся по статьям, которые идут в юбилейный выпуск в честь столетней годовщины школы в следующем месяце. Этот выпуск получат все наши выпускники. Аша?

Аша выпрямляется на стуле.

– Ну, в свете грядущего юбилея я подумала, что нельзя не уделить внимания истории. Как мы все знаем, свое состояние этой школе передала Сьюзан Харпер. – Девушка видит, что все сидящие за столом откровенно скучают. Они, как и сама Аша, уже давно знают про Сьюзан Харпер все. – Но состояние досталось ей от мужа, Джозефа Харпера, владельца компании «Юнайтед Текстайле» – крупнейшего в стране производителя текстиля. Так получилось, что около десяти лет назад у них возникли сложности с профсоюзами. «Юнайтед Текстайле» перевела производство за границу. Сейчас большая часть ее заводов находится в Китае и активно эксплуатирует детский труд… – Она делает паузу, чтобы добиться нужного эффекта. – Десятилетние дети работают на фабриках по двенадцать часов в сутки, вместо того чтобы учиться в шикарных школах вроде нашей.

Закончив, Аша начинает грызть кончик карандаша и с удовлетворением отмечает, что никто из присутствующих уже не скучает.

Клара вставляет свое слово.

– Не думаю, что это подходящая тема. Аша, тебе не кажется?

– На самом деле нет, не кажется. Я думаю, мы должны знать историю своей школы и то, откуда берутся деньги на все это.

Она жестом обводит комнату.

– Они берутся от наших родителей, – бормочет другая ученица.

Аша невозмутимо продолжает:

– Нас всегда учат думать о мире вокруг. И эти детишки в Китае – тоже часть окружающего мира. Мы обязаны добиваться правды. Разве не в этом заключается суть журналистики? Или вы считаете, что мы должны быть цензорами сами себе?

Миссис Джансен медленно выдыхает и произносит:

– Аша, давай обсудим это у меня в кабинете. Завтра после обеда.

Ее тон ясно дает понять, что это не предложение.

* * *

– Ну, ты спросила родителей насчет вечеринки в субботу?

Рита коленом посылает Аше футбольный мяч.

Аша вздыхает.

– Нет, папа всю неделю работал допоздна.

Она отбивает мяч, смотрит, как он взлетает ввысь, и снова ловит его.

– Он строг к таким вещам. Говорит, что не видит смысла во всех этих вечеринках. И почему мне нельзя просто повеселиться, как любому нормальному человеку в шестнадцать лет?

– Ты знаешь, Аша, мой папа тоже никуда не пускает меня по выходным.

Маниша – вторая девочка-индианка из Ашиного класса – перехватывает мяч и продолжает с нарочито индийским акцентом, подняв вверх указательный палец:

– Только если это необходимо в образовательных целях!

Обе смеются, и Маниша бросает мяч обратно Аше.

– Особенности культуры, – пожимает плечами Маниша.

В раздевалке девушки быстро переодеваются в школьную форму и толпятся возле зеркала, чтобы убедиться, что хорошо выглядят. Аша борется со своими густыми черными волосами, пытаясь собрать их в конский хвост, но резинка рвется и щелкает ее по пальцам.

– Оу! Вот дерьмо!

Девушка качает головой, достает из рюкзака небольшую косметичку и идет к зеркалу подкрасить ресницы тушью.

– Боже, Аша! Тебе же вообще не нужна косметика, – замечает одна из школьниц, которая уже несколько минут не может оторваться от зеркала.

– Да уж, что угодно бы отдала за такие глаза. Они очень необычные! Это тебе от мамы или от папы такие достались? – спрашивает другая девочка.

Аша напрягается.

– Не знаю, – тихо отвечает она. – Мне кажется… глазами я пошла в одну из бабушек.

С пылающим лицом она отворачивается от зеркала и подходит к своему шкафчику. «Я понятия не имею, от кого мне достались мои необычные глаза!» – хочется закричать Аше. Только самые близкие подруги знают о том, что она живет в приемной семье; остальным она предоставляет возможность делать собственные предположения. Поверить в то, что она могла появиться естественным путем у папы-индийца и мамы-американки, несложно. Именно это всегда спасало ее от лишних объяснений. Аше не хочется делиться своей историей с этими любительницами покрутиться перед зеркалом. Интересно, позавидовали бы они черным волосам на ногах, которые с каждым днем делаются все заметнее, или смуглой коже, которая даже с кремом от загара темнеет через десять минут пребывания на солнце.

– О, Аша, ты такая необычная.

Откуда-то сзади до нее доносится тихое передразнивание. Обернувшись, Аша видит Манишу, которая с улыбкой закатывает глаза.

– Пойдем. Хочешь замороженного йогурта?

Маниша направляется к двери.

– Конечно, – отвечает Аша.

– Меня бесит, когда люди называют нас «необычными», – говорит Маниша, выйдя из раздевалки. – Я к тому, что поезжайте вы во Фримонт, и увидите, что ничего необычного нет. Там индийцы повсюду.

Девочки садятся на скамейку возле небольшого магазинчика, держа в руках по стаканчику замороженного йогурта. Проглотив очередную порцию ванильно-шоколадной смеси, подружки продолжают болтать.

– Возле нашего дома есть магазин мороженого, – говорит Маниша. – Там продают мороженое с паановым сиропом. Очень хорошее. По вкусу как настоящий паан. Тебе надо как-нибудь попробовать.

Аша просто кивает и продолжает есть. Она не знает вкуса паана, поскольку пробовала его всего раз в жизни. Папа давал ей это лакомство, когда она была еще совсем маленькой.

– Ты пробовала замороженный паан в Индии? Прошлым летом мы с двоюродными братьями и сестрами каждый вечер ходили за ним. Потом не отвяжешься. Обязательно попробуй, когда поедешь в следующий раз.

По всей видимости, Манише не нужен ответ, за что Аша ей только благодарна. Так девушке не придется признаваться, что она не была в Индии, или придумывать объяснение почему. Она помнит, что отец ездил туда пару раз, когда она училась еще в начальной школе. Тогда родители, решив, что дочь уже спит, обсуждали, не взять ли Кришнану девочку с собой. В конце концов они сошлись на том, что Аше не стоит так долго пропускать школу. Каждая поездка начиналась с того, что они с мамой отвозили отца с двумя огромными чемоданами в аэропорт. Один из чемоданов был забит гостинцами и подарками из Америки. Потом каждые несколько дней через помехи международной телефонной связи они слышали голос отца. Когда спустя две недели он возвращался, один из чемоданов был забит чаем и специями, сандаловым мылом и яркой одеждой для Аши. Каждый раз в чемодане была блуза с росписью в технике батик или красивый платок с вышивкой для матери. Мама складывала эти вещи на свободные полки в гардеробе. Как только чемоданы водворяли на их обычное место в подвале, жизнь семьи возвращалась в привычное русло.

Маниша встает, собираясь идти обратно.

– Слушай, а ты едешь на Раас Гарба в следующие выходные? – спрашивает она Ашу. – Не помню, чтобы я тебя там видела, там всегда столько народу.

– Э-э-э… нет. Я не бывала там, – отвечает Аша. – Мне кажется, мои родители не особо интересуются такими вещами.

– Ну, тогда они единственные такие родители-индийцы во всей Северной Калифорнии.

Маниша улыбается и выбрасывает пустой стаканчик в урну.

– Тебе надо побывать там. На самом деле это очень весело. Это, пожалуй, единственный вечер в году, когда папа разрешает мне приодеться и потанцевать с друзьями в выходной, понимаешь?

Аша снова кивает. Но она ничегошеньки не понимает из того, о чем говорит Маниша.

* * *

– Нам надо поговорить о твоей успеваемости.

Тон матери совершенно серьезен. Аша отрывается от ужина. Отец смотрит на дочь, сложив руки перед пустой тарелкой.

– Да, снова высший балл А+ по английскому. Правда, мной можно гордиться? – говорит Аша.

– Аша, у тебя В по математике и С по химии? – спрашивает мать. – Что происходит? Твои оценки стали хуже с тех пор, как ты начала пропадать в этой школьной газете. Может, пора вернуться к учебе?

– Да, я согласен с мамой, – вступает в разговор отец, энергично кивая головой. – У тебя сейчас решающий год. Школьные оценки очень важны для поступления в колледж. У тебя не должно быть никаких В и С. Ты же знаешь, какой конкурс в хороших университетах.

– Вот уж важное событие! – отвечает Аша. – У меня всегда были все А. Просто один неудачный семестр. В любом случае, как закончится этот год, я больше не буду брать математику или химию.

Аша снова начинает внимательно изучать тарелку.

– Что ты хочешь этим сказать? – недоумевает отец. В его голосе слышны столь явные ноты разочарования, что Аша внутренне содрогается. – Тебе еще два года учиться в старшей школе, а такие оценки могут сильно понизить твои шансы на поступление. Пора взяться за ум, Аша. Речь о твоем будущем!

Отец с шумом отодвигается от стола, будто ставя точку в этом споре.

– Смотри, еще не поздно поднабрать хороших оценок в этом году, – говорит мама. – Я могу помочь тебе с химией или мы можем нанять репетитора.

Мать обеими руками берется за столешницу, словно чувствует, что вот-вот разразится буря.

– Мне не нужен никакой репетитор, и я абсолютно не нуждаюсь в твоей помощи, – бросает Аша, специально подбирая слова, чтобы побольнее уколоть мать. – Все, что я от вас слышу, – это оценки и учеба. Вам совершенно нет дела до того, что интересует меня. Мне нравится работать в редакции, и у меня это хорошо получается. Я хочу проводить время с друзьями, ходить на вечеринки и быть обычным подростком. Почему вы этого не понимаете? Почему вы никогда меня не понимали?

Она переходит на крик и чувствует, что у нее стоит ком в горле.

– Милая, – обращается к Аше мама. – Мы любим тебя и желаем тебе только самого лучшего.

– Вы всегда так говорите, но это неправда. Вы не желаете для меня лучшего.

Аша встает из-за стола, отходит спиной и прижимается к стене кухни.

– Вы даже не знаете меня. Вам всегда хотелось, чтобы я соответствовала идеальному образу ребенка, который вам был нужен. Вы просто переселили меня в свою маленькую иллюзию, но меня вы не видите. Вы не любите меня. Вам надо, чтобы я была похожа на вас, но я другая.

Во время своей тирады Аша неистово мотает головой.

– Вот в чем правда. Может быть, если бы вы были моими настоящими родителями, вы понимали и любили бы меня такой, какая я есть.

Девочка чувствует, что дрожит, а ладони становятся влажными. Ей кажется, будто в ее тело вселился кто-то чужой, кто заставляет ее произносить все эти ядовитые слова. Ни пустой взгляд отца, ни слезы на щеках матери не могут заставить ее остановиться.

– Почему вы никогда не рассказывали мне о настоящих родителях? Вы боитесь, что они любили бы меня больше, чем вы.

– Аша, мы уже говорили тебе, – дрогнувшим голосом отвечает мама, – мы ничего о них не знаем. Тогда в Индии была такая система.

– А почему вы никогда не возили меня в Индию? Все дети индийского происхождения, которых я знаю, постоянно ездят туда. В чем дело, пап? Тебе за меня стыдно? Я недостаточно хороша для вашей семьи?

Аша в упор смотрит на отца, который не отрывает взгляда от своих рук, сжатых в кулаки настолько крепко, что побелели костяшки пальцев.

– Это нечестно.

Теперь и Аша не может сдержать слез.

– Все знают, кто они и откуда. Я же не имею об этом ни малейшего представления. Я не знаю, откуда у меня эти глаза, которые замечает каждый встречный. Мне непонятно, как быть с этими ужасными волосами. – Аша кричит, держа себя за волосы. – Я не понимаю, почему я помню все слова из семи букв в скрэббле, но не могу запомнить периодическую систему. Мне просто нужно знать, что где-то есть кто-то, кто меня понимает!

Она уже рыдает во весь голос, вытирая нос тыльной стороной руки.

– Лучше бы меня вовсе не было, – хлещет словами Аша. Боль и потрясение, отразившиеся на лице матери, приносят Аше удовлетворение. – Лучше бы вы никогда меня не удочеряли. Тогда я не стала бы большим разочарованием для вас! – Аша уже вопит, испытывая непривычное удовольствие оттого, что мать тоже начинает кричать.

– Хорошо, Аша. Но я, по крайней, мере старалась. Я хотя бы пыталась стать тебе матерью. В отличие от тех… людей в Индии, которые бросили тебя. Я хотела ребенка, и я была с тобой, Аша. Каждый божий день, – говорит мать, сопровождая каждое слово отстукиванием по столу. – Больше, чем отец, больше, чем кто-либо другой.

Неожиданно голос матери опускается до хриплого шепота:

– Я хотя бы хотела, чтобы ты была у меня.

Аша сползает вниз по стене, ложится на бок и рыдает, уткнувшись лицом в колени. В этой кухне, где проходили ее дни рождения, где в ее честь пекли печенье, в самом сердце ее единственного на свете дома, она чувствует себя такой одинокой и лишней, какой не чувствовала себя никогда в жизни. Несколько минут все хранят молчание. Наконец Аша поднимает голову. Ее лицо залито слезами, а светло-карие глаза покраснели.

– Просто это неправильно, – тихо произносит она, хлюпая носом. – Я провела шестнадцать лет, ничего не зная и задавая вопросы, на которые никто не может ответить. Я не чувствую себя на месте ни в этой семье, ни где-либо еще. Как будто во мне не хватает какой-то части. Неужели вы не понимаете?

Она глядит на родителей, пытаясь отыскать на их лицах хоть намек на то, что ее страдания попробуют облегчить. Мать уставилась в стол. Отец закрыл глаза, оперевшись лбом на руку. Его лицо неподвижно. Только желваки ходят туда-сюда под скулами. Никто из них не смотрит на Ашу.

Всхлипывая, Аша поднимается с пола и бежит наверх, в свою комнату. Захлопнув дверь и заперев ее на ключ, она бросается на кровать и рыдает на стеганом одеяле в белом кружевном пододеяльнике. Когда она приходит в себя, в комнате уже темно, а небо за окном стало темно-серым. Аша открывает нижний ящик прикроватной тумбочки, достает оттуда маленькую квадратную шкатулочку из белого мрамора и кладет ее перед собой. Она проводит дрожащими пальцами по геометрическому орнаменту, вырезанному на тяжелой крышке. Эту шкатулку отец купил на блошином рынке, когда ей было восемь лет. Он сказал, что она напоминает ему об Индии, о барельефах на стенах Тадж-Махала.

Аша снимает крышку и достает из шкатулки несколько сложенных записок. Бумага тонкая и потертая на сгибах из-за того, что записки неоднократно читали и перечитывали. Аша достает тонкий серебряный браслет, хранящийся под записками на дне шкатулки. Он потерял форму и потускнел. В него едва проходит самая широкая часть ладони. Но Аша умудряется его надеть. Она сворачивается в позу эмбриона, обхватив и прижав к груди большую, отороченную кружевом подушку, и закрывает глаза. Девочка лежит в своей комнате в сгущающейся темноте и слушает голоса родителей внизу. Последнее, что она слышит, прежде чем уснуть, это звук захлопнувшейся входной двери.