Текст книги "Тайная дочь"

Автор книги: Шилпи Сомайя Гоуда

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 22 страниц)

9
УТЕШЕНИЕ

Дахану, Индия, 1985 год

Кавита

Кавита поднимается еще до рассвета, как делает каждое утро в течение последних нескольких месяцев. Пока все спят, она моется и совершает пуджу. С момента возвращения из Бомбея эти ранние часы стали ее единственным утешением.

После того как они с Рупой побывали в приюте, Кавита сделалась угрюмой и отрешенной. С Джасу она едва разговаривала и отвергала его, когда бы он к ней ни прикоснулся. В первое время после свадьбы некоторая неловкость между ними была естественной. Но сейчас супруги избегали общения, потому что знали друг о друге слишком много.

После того как Кавита лишилась двоих детей, она начала испытывать к мужу только глубокую обиду и недоверие. Ей хотелось, чтобы он тоже почувствовал те стыд и скорбь, что она принесла с собой из Бомбея вместо Уши. Кавита также понимала, что своим открытым неповиновением мужу, отказом от интимной близости она сумела показать Джасу силу своей власти. И через несколько месяцев он не без усилий над собой предоставил ей личные время и пространство. Это стало первым проявлением уважения по отношению к жене за четыре года их брака. Родня Джасу на такие уступки не пошла. Их скрытое разочарование переросло в безжалостное осуждение Кавиты за то, что она не может родить мужу сына.

Кавита выходит из дома, расстилает коврик на жестких каменных ступенях и садится лицом к восходящему на востоке солнцу. Она поджигает пропитанный маслом гхи фитилек и тонкую палочку благовоний, закрывает глаза и молится. Ароматный дымок медленно поднимается в воздух, окутывая Кавиту. Она глубоко вдыхает его и, как всегда, думает о двух малышках, которых потеряла. Женщина звонит в миниатюрный серебряный колокольчик и тихонько поет мантру. Перед ее глазами встают лица дочек, она видит их маленькие тела, слышит плач и чувствует, как крошечные пальчики обхватывают ее пальцы. Каждый раз она слышит отчаянный крик Уши за закрытыми дверями приюта. Кавита позволяет себе раствориться в своем горе. Почитав мантры и поплакав некоторое время, она представляет, что с ее малютками все хорошо, где бы они ни находились. Уша предстает в ее воображении маленькой девочкой с двумя косичками, перевязанными белыми лентами. Мать ясно видит, что девочка улыбается, бегает и играет с другими детьми, ест и спит в приюте со всеми.

Каждое утро женщина сидит с закрытыми глазами в одном и том же месте возле дома до тех пор, пока буря чувств не достигает своего пика, а потом снова не успокаивается. Она ждет, чтобы дыхание выровнялось, а затем открывает глаза. Ее лицо залито слезами, а палочка благовоний превратилась в маленькую кучку пепла. Солнце оранжевым шаром встает из-за горизонта, и деревня оживает. Кавита заканчивает пуджу, прикасаясь губами ко второму серебряному браслету на запястье, пытаясь смириться с тем, что это единственное, что осталось у нее в память о дочерях.

Ежедневные ритуалы принесли ей покой, а со временем – даже частичное исцеление. Благодаря им она может прожить остаток дня, представляя себе Ушу в мире и спокойствии. И каждый день становится еще немножечко легче. Дни превращаются в недели, а недели – в месяцы. Озлобленность Кавиты на Джасу постепенно проходит. Еще через некоторое время она позволяет ему прикоснуться к себе и уже не отвергает ночью.

Забеременев снова, Кавита не позволяет себе думать о ребенке, как делала это предыдущие два раза. Она не обращает внимания на чувствительность груди и не трогает начавший расти живот. Даже Джасу она рассказывает не сразу. А когда мысли о зародившейся в ней жизни приходят на ум, просто смахивает их, как пыль, которую каждый день сметает с пола. Она научилась этому за многие месяцы, прошедшие со дня возвращения из Бомбея.

– Хорошо бы, наверное, съездить в клинику на этот раз, да? – говорит Джасу, когда она наконец делится с ним новостью. Кавита замечает в его интонации плохо скрываемую настойчивость.

В новой медицинской клинике в соседней деревне будущие мамы могут сделать ультразвуковое исследование и, как говорят, проверить состояние плода. Но понятно, что на самом деле все, кто обратились туда, хотели узнать пол неродившегося ребенка. Процедура стоит двести рупий – месячный заработок семьи с плантации. К тому же на поездку придется потратить целый день. Им придется отдать все деньги, которые они копили на новый сельскохозяйственный инвентарь. Но несмотря на все эти сложности, Кавита соглашается.

Она понимает: если результаты исследования покажут еще одну девочку, последствия будут разрушительными. Джасу может потребовать, чтобы Кавита сделала аборт прямо там, в клинике, если на это хватит денег. Или просто выгонит ее и обречет на вечный позор растить ребенка одной. Тогда она превратится в изгоя, как все деревенские бичари. Но даже перспектива стать отбросом общества не так ужасна, как тот, другой вариант. Она не может снова вынести родовые муки и взять младенца на руки только для того, чтобы его опять отобрали. В глубине души Кавита знает, что она этого просто не переживет.

10
БОЛЬШОЕ ДЕЛО

Сан-Франциско, Калифорния, 1985 год

Сомер

Сомер сидит на краешке ванны, поставив голые ноги на холодный кафельный пол, и сжимает в руке до боли знакомую пластмассовую полосочку. Сквозь слезы ей видны две параллельные линии. Они такие же четкие, какими были восемь месяцев назад, когда она только узнала о своей беременности. Сегодня ребенок должен был родиться. Этот день мог стать для них с Кришнаном праздником. Но вместо этого она будет рыдать в одиночестве. Люди перестали выражать сочувствие спустя несколько недель после выкидыша. И единственными доказательствами того, что этот ребенок существовал, остались домашний тест на беременность, который она сейчас держит в руке, и чувство всепоглощающей пустоты, которую она ничем не может заполнить.

Звук сирены где-то на улице возвращает Сомер к действительности, и она слышит, что в соседней комнате заработал радиобудильник Криса – знакомые звуки утренних новостей на Национальном общественном радио. Сомер встает и прячет пластиковую полосочку в карман своего потрепанного махрового халата. Ей ясно, что терпение Криса истощается. Он очень расстраивается из-за ее, как он считает, навязчивой идеи. Ему хочется двигаться дальше. Она берет зубную щетку, и тут в ванную врывается Крис.

– Доброе утро, – говорит он. – Ты чего так рано?

Сомер включает душ и снимает халат.

– У меня рейс в девять.

– Точно! Передавай привет родителям.

Она заходит в душ и крутит кран с горячей водой, пока из него не начинает литься кипяток.

* * *

Сомер видит, как в зону прилета аэропорта Сан-Диего въезжает серый седан «вольво». Мама выходит из машины и спешит к ней.

– Привет, милая! Ох как же здорово, что ты приехала!

Сомер переступает через свою спортивную сумку и бросается в мамины объятия. Она зарывается лицом в мягкий кардиган матери и чувствует едва уловимый аромат масла «Олэй». Дочь не может сдержать слез и снова чувствует себя девятилетней девочкой.

– Полно, милая, – успокаивает мама, поглаживая ее затылок.

* * *

– Поставлю чай, – говорит мать уже дома. – А еще я испекла банановый хлеб.

– Звучит неплохо!

Сомер устраивается на виндзорском стуле за кухонным столом.

– Значит, Криса вызвали в эти выходные на дежурство? Очень скверно, мы будем по нему скучать.

Родителям нравится Крис. Когда Сомер вела своего индийского парня знакомиться с ними, она не знала, как мать с отцом встретят его. Но, к счастью, они приняли Кришнана. Оба родителя Сомер выросли в Торонто во времена послевоенной волны иммиграции 1940-х, и у обоих были соседи, разговаривавшие на русском, итальянском и польском языках. Ни один из них не имел предрассудков задолго до того, как это стало модным. Отец, будучи врачом, сразу нашел в Крисе родственную душу и уважал его за то, что молодой человек решил стать хирургом.

– Отец хотел сократить количество вечерних приемных часов. Сначала выходил на работу один вечер в неделю, потом перешел на два, а сейчас вернулся к тому, от чего уходил, – говорит мама, наливая в чайник воды и качая головой.

Сколько Сомер себя помнила, отец принимал пациентов в переоборудованной комнате на первом этаже их дома. Среди его пациентов были и те, кого он лечил в клинике днем. Они приходили к нему по срочным случаям, когда прием в клинике был уже закончен. Но по большей части это были люди, которые иначе вообще не смогли бы попасть к врачу: вновь прибывшие иммигранты без медицинской страховки, забеременевшие девочки-подростки, которых родители выставили из дома, старики, боявшиеся идти в больницу поздно вечером. Вскоре округу облетела молва, что частная практика доктора Уитмана всегда открыта и он не берет денег с тех, кто не может заплатить. Сомер с детства помнила, как в дверь звонили во время семейного ужина или игры в скрэббл.

– Поищи-ка в словаре это слово, Сомер, – говорил, бывало, отец, составив слово из семи букв и уходя открывать дверь. – И придумай с ним предложение к моему возвращению.

Вместе с утренней газетой на крыльце часто оказывались свежеиспеченные пироги или корзины с фруктами от благодарных пациентов. Для отца медицина была больше, чем просто профессией. Это было его призвание. Отделить медицину от остальных сфер его жизни было невозможно, и Сомер училась всему, сидя на отцовских коленях. Когда ей было восемь лет, он научил ее надевать стетоскоп и слушать свое сердце. В десять она могла измерять давление. Сомер и подумать не могла, чтобы стать кем-то, кроме врача. Отец был ее героем. Она с нетерпением ждала выходных, когда могла подсесть к нему, пока он читал, сидя в коричневом кожаном кресле с изогнутой спинкой.

– А ты как здесь, мамуль? Как у тебя дела в библиотеке?

Сомер замечает морщинки возле маминых глаз.

– О, дел полно, как всегда. Убираем книги в разделе справочников, чтобы сделать перестановку и поставить мебель, которую нам подарили. Следующей осенью я организую серию семинаров о жизни знаменитых женщин: Элеаноре Рузвельт, Кэтрин Грэхэм.

– Здорово!

Сомер улыбается, хотя никогда не понимала, как матери может быть интересна такая рутинная работа.

Мама ставит на стол две дымящиеся кружки и тарелку с толстыми кусками бананового хлеба.

– Милая, что у тебя происходит? Мне кажется, тебя что-то беспокоит.

Сомер обхватывает руками кружку и отхлебывает чаю.

– Ну, мы… я… не могу родить ребенка, мам.

– О милая, – мать накрывает своей ладонью руку Сомер. – Все еще впереди, просто нужно время. Выкидыш может произойти у каждой. Многие…

– Нет, – качает головой Сомер. – У меня не получится. Мы ходили к специалисту. У меня началась ранняя менопауза. Яичники больше не вырабатывают яйцеклетки.

Сомер смотрит матери в глаза, пытаясь найти в них объяснение, которое искала везде, и видит, что в них тоже стоят слезы.

Мать откашливается.

– Вот, значит, в чем дело. Больше ничего нельзя сделать?

Сомер отрицательно качает головой и смотрит на свой чай.

– Мне так жаль, милая.

Мать хватает Сомер за руку.

– И как же вы? Как отнесся Крис?

– Крис очень… беспристрастно смотрит на все. Врач ведь. Он считает, что я слишком драматизирую.

Она не решается сказать, что больше не может обсуждать с ним этот вопрос и что ей страшно. Ведь если она не найдет способ двигаться дальше, то может потерять и Кришнана.

– Мужчинам, наверное, тяжело понять, – говорит мать, глядя на свою чашку. – Твоему отцу тоже было нелегко.

Сомер смотрит на мать.

– Поэтому у вас больше не было детей?

Прежде чем ответить, мать делает глоток чая.

– До тебя у меня был выкидыш. А после я так и не смогла забеременеть. Тогда не было никаких исследований, поэтому мы просто смирились. Мы радовались, что у нас была ты, но я конечно же переживала, что не могу подарить тебе братишку или сестренку.

Мать смахивает слезу.

Сомер охватывает чувство вины за то, что она расстраивалась из-за отсутствия братьев и сестер.

– Мама, это не твоя вина, – говорит она. Не твоя. Не моя. Некоторое время они сидят молча. Затем Сомер поднимает глаза на мать.

– Мам, а как ты относишься к усыновлению?

Женщина улыбается.

– Я думаю, это прекрасная мысль. Вы хотите усыновить ребенка?

– Может быть… В Индии очень много детей, которым нужны семья и дом.

Сомер смотрит на свои руки и крутит на пальце обручальное кольцо.

– Просто тяжело осознавать, что ты никогда не сможешь родить, подарить кому-то жизнь.

Ее душат подступившие к горлу слезы.

– Милая, но ты сможешь сделать не менее важную вещь – спасти чью-то жизнь.

Сомер опять начинает плакать.

– Я всего лишь хочу стать мамой.

– И ты станешь прекрасной мамой, – говорит ей мать, касаясь руки дочери. – И когда это произойдет, уверяю тебя, ты поймешь, что это самое главное в жизни.

* * *

Весь обратный рейс Сомер изучает материалы от индийского агентства по усыновлению, внимательно всматриваясь в серьезные лица детей. Было бы большим делом изменить одну из этих жизней: сделать ее лучше. Она вспомнила, почему решила быть врачом. На первом развороте брошюры Сомер видит цитату Махатмы Ганди: «Станьте сами той переменой, которую хотите видеть в мире».

Может, мы страдали не зря? Возможно, наше предназначение именно в этом…

11
ПОТРАТЬ И СЭКОНОМЬ

Тхана, Индия, 1985 год

Кавита

Утром в день исследования Кавита вся на нервах, да и в желудке неспокойно. Подходя к клинике, она кладет на живот руку, как будто пытается защититься. На двери висит плакат с надписью: «Потрать 200 рупий сейчас, сэкономь 20000 рупий впоследствии» – прозрачный намек на избавление от приданого, с которым неразрывно связано появление дочери. В остальном невзрачная дверь, в которую они зашли, может скрывать за собой что угодно, хоть мастерскую портного, хоть обувной магазин. За дверью стоят пары – мужчины и женщины. Кавита замечает, что у нее самый большой среди присутствующих срок беременности, уже пятый месяц.

Джасу подходит к стойке регистратуры, обменивается с администратором репликами, достает из кармана пачку банкнот и монеты, протягивает ему. Тот пересчитывает наличные, прячет их в металлический ящик и кивком головы приглашает Джасу вернуться в зону ожидания. Кавита делает шаг вдоль стены, освобождая немного места для мужа. Она не отводит глаз от пятна на грубом бетонном полу. До нее доносятся сдавленные рыдания, и она заставляет себя перевести взгляд на бегущую к выходу женщину. Ее голова покрыта сари. За женщиной идет мужчина с серьезным выражением лица. Кавита снова возвращается к пятну на полу, замечая краем глаза, как Джасу беспокойно перебирает ногами.

Администратор называет их фамилию и указывает на дверь в глубине клиники. Они заходят в небольшую комнату, в которой стоит импровизированный стол для осмотра и тележка с аппаратом УЗИ. Лаборант протягивает Джасу бумаги, но ни Кавита, ни ее муж не могут их прочитать, и просит Кавиту лечь на стол. Гель, который выдавливают ей на живот, холодный и неприятный. Она испытывает неожиданное чувство благодарности к мужу за то, что он стоит рядом с ней. Пока лаборант водит датчиком по ее тугому животу, каждый из супругов пытается разглядеть что-нибудь на зернистых черно-белых изображениях. Джасу щурится, наклоняет голову и несколько раз с нетерпением поглядывает на лаборанта, стараясь разгадать, кто находится в чреве у Кавиты. Через несколько минут тот произносит:

– Поздравляю! У вас здоровенький мальчик.

– Вах! – восклицает довольный Джасу. Он хлопает по плечу лаборанта и целует Кавиту в лоб – редкое проявление любви на публике. Кавита испытывает лишь облегчение.

* * *

Спустя несколько недель после процедуры, когда Кавита постепенно осознает, что сможет оставить этого ребенка, она позволяет себе установить связь с ним. Потом, подстегиваемая безудержным энтузиазмом мужа, начинает осторожно предвкушать. После того дня в клинике поведение Джасу сильно изменилось. За ужином он отдает жене лишнюю лепешку чапати, чтобы она ела вдоволь. Заметив, что Кавита держится за поясницу, справляется, отдыхала ли она. По вечерам растирает ее отекшие ноги кокосовым маслом и тихонечко поет растущему животу. Кавита понимает, что эти колоссальные изменения произошли в основном благодаря мальчику, которого она носит. Но ей хочется верить, что причина не только в этом. Кавита чувствует, как ухаживания Джасу в эти месяцы беременности постепенно растапливают ее холодность по отношению к нему. Теперь она видит, что он может быть заботливым мужем и хорошим отцом. Ночь предыдущих родов в хижине почти два года назад изменила и его. Кавита понимает, что нельзя винить во всем только мужа. Он ничем не хуже других деревенских мужчин и не так уж отличается от них. В их деревне сыновья всегда были в почете.

* * *

Понятно, что и их сын не становится исключением. Его появления ждет вся родня. На этот раз все идет по-другому. Кавиту кормят и балуют вплоть до самых родов. К ней сразу же приглашают повитуху. Джасу ждет у двери и вбегает внутрь, как только раздается первый крик младенца. Еще до того, как перерезана пуповина, отец по традиции касается его губ смазанной медом золотой ложкой. Он наклоняется и целует Кавиту в лоб. С блеском в глазах он качает на руках своего новорожденного сына.

Кавита смахивает слезы с глаз. Ритуалы, в которых она участвует вместе с мужем и малышом, красивы и трогательны. Но даже эта радость не заглушает ее горя. Долгие годы она предвкушала этот момент. Теперь, когда он настал, к нему примешивается глубокая печаль из прошлого.

12
РАЗОБРАТЬСЯ, ЧТО К ЧЕМУ

Сан-Франциско, Калифорния. 1985 год

Сомер

Все это остается возможным лишь в теории, пока не приходит конверт. Когда Сомер находит его в пачке писем и газет, у нее подпрыгивает сердце. Она прячет в холодильник бутылку шампанского, сбегает по ступенькам и мчится в больницу. Они с Крисом договорились вскрыть конверт вместе, но пока Сомер бежит и держит конверт в руках, пальцы сами тянутся, чтобы после стольких месяцев ожидания наконец вскрыть его.

Сначала было бессчетное количество вечеров за кухонным столом, когда они изучали бумаги, заполняли анкеты, собирали финансовые выписки, медицинские справки, копии дипломов об образовании и документы об уплате налогов. Потом их внимательно рассматривало агентство по усыновлению: собеседования, визиты соцработников, психологические оценки. Сомер даже хотела оскорбиться, когда социальный работник исследовал каждый угол их квартиры, осмотрел будущую комнату ребенка, заглянул в рабочие кабинеты и даже тайком обнюхал содержимое холодильника.

Они побороли свою гордость и попросили бывших преподавателей, однокурсников и коллег оценить их состоятельность как приемных родителей. Даже местному полицейскому участку пришлось давать свое одобрение. Было несправедливо и оскорбительно подвергаться такому количеству проверок и выставлять душу напоказ, в то время как большинству пар не нужно получать ни от кого одобрения для того, чтобы стать родителями. Но они выполнили все, что от них требовали, подали заявление и долго ждали. Им сказали только, что, скорее всего, это будет уже немного подросший младенец, может быть, не совсем здоровый и почти наверняка девочка.

Тяжело дыша, Сомер подбегает к больнице и направляется в палату, в которой работает Крис.

– Вы его не видели? – спрашивает она медсестру на посту и, не дожидаясь ответа, идет дальше. Она заглядывает в комнату отдыха медперсонала, но там никого нет. Затем просовывает голову в каморку дежурного, ненароком будит задремавшего интерна и наконец снова возвращается на пост.

– Я отправлю ему сообщение на пейджер, – говорит медсестра.

– Благодарю.

Сомер садится на один из жестких пластиковых стульев, стоящих рядом. Постукивая ногой от нетерпения, она борется с искушением взглянуть на конверт. До нее доносится голос Криса, а в следующий миг Сомер уже видит, как муж идет по коридору в ее сторону. По холодному выражению его глаз и двигающимся по лицу желвакам Сомер понимает, что он распекает молодого ординатора, с удрученным видом шагающего рядом. Лицо Криса остается серьезным даже после того, как он замечает жену. Только когда она встает и протягивает большой конверт, у него на лице проступает слабая улыбка. Крис отпускает ординатора и большими шагами подходит к ней.

– Это оно?

Сомер кивает. Муж ведет ее за локоть к ближайшей лестничной клетке. Супруги садятся рядом на верхней ступеньке, вскрывают конверт и вытаскивают пачку документов с прикрепленным сверху полароидным снимком. У малышки на фотографии черные кудрявые волосы и поразительные миндалевидные светло-карие глаза. Она одета в простое платьишко, а на ножке виден тонкий серебряный браслет. Девочка с любопытством смотрит в объектив.

– Боже ты мой, – шепчет Сомер, невольно поднося руку ко рту. – Она прекрасна.

Кришнан копается в сопроводительных документах и читает:

– Аша. Так ее зовут. Возраст – десять месяцев.

– Что означает ее имя? – спрашивает Сомер.

– Аша? «Надежда», – муж с улыбкой смотрит на Сомер. – Оно означает «надежда».

– Правда? – Сквозь слезы у нее вырывается короткий смешок. – Значит, она будет нашей? – Сомер хватает Криса за руку и, переплетя его пальцы со своими, целует. – Это прекрасно, просто удивительно.

Она кладет голову мужу на плечо, и вместе они любуются девочкой на фотографии.

Впервые за долгое время у Сомер становится легко на душе. Как такое может быть? Я влюбилась в этого ребенка, хотя нас разделяет полмира.

Уже следующим утром супруги отправляют в приют телеграмму, где сообщают, что едут за своей дочерью.

* * *

В эйфории долгий перелет в Индию проходит незаметно. Сомер много из-за чего беспокоится. Это ее первая поездка в Индию, она впервые встретится с большой семьей Кришнана, увидит места, где он вырос и о которых рассказывал ей все эти годы. Но в первую очередь, закрывая глаза, Сомер представляет себе тот миг, когда возьмет на руки своего ребенка. Фотография Аши лежит у нее в кармане, и женщина часто достает ее, чтобы взглянуть еще раз.

Этот единственный снимок напрочь лишил ее сомнений и заставил воплотить задуманное в жизнь. Она не могла заснуть всю ночь и представляла себе милое личико дочки. На работе Сомер сверилась с таблицами веса и роста и заволновалась по поводу Ашиного веса. Они подготовили дом, другие родители из агентства поделились с ними своим опытом, но Сомер и Крис все равно не вполне понимали, чего ждать после прилета в Индию. Их предупредили о боязни чужих, культурном шоке, отставании в развитии, плохом питании детей и прочих сложностях такого усыновления. Тем не менее, пока другие пассажиры, услышав детский визг, закатывали глаза, Кришнан и Сомер только крепче сжимали руки друг друга и обменивались взволнованными взглядами.

Они выходят из самолета в Бомбее, и аэропорт окатывает Сомер волной океанского воздуха, специй и человеческого пота. Борясь с дремотой, она проталкивается сквозь толпы народа к контрольно-пропускному пункту. Еще до того, как супруги успевают добраться до багажной ленты, к ним подбегают несколько мужчин. Они хватают Криса и Сомер за одежду и что-то тараторят. Сомер охватывает паника, но она идет через сутолоку вслед за Кришнаном, наблюдая за тем, как он спокойно управляется с народом, очередями и парой случаев мелкого вымогательства по ходу дела.

Оказавшись на улице, Сомер ощущает, как влажность, подобно шали, опускается ей на плечи. У выхода из аэропорта автомобили слепят фарами и сигналят. Они с Кришнаном усаживаются на потрескавшееся виниловое сиденье чахлого такси. Сомер смотрит, как муж крутит ручку, опуская стекло, и делает так же. Кришнан глубоко вдыхает и с улыбкой смотрит на Сомер.

– Бомбей, – говорит он, сияя, – во всей своей красе. Как тебе?

Сомер только кивает. По дороге Кришнан показывает достопримечательности: изящную мечеть вдали, известный ипподром. Но все, что видит Сомер, – это ветхие здания и грязные улицы, проплывающие за окном подобно бесконечной кинопленке. В первой же пробке машину окружает толпа попрошаек в рваной одежде. Они суют руки в открытое окно со стороны Сомер, пока Кришнан не наклоняется, чтобы поднять стекло.

– Просто не обращай на них внимания. Отвернись, и они сами уйдут, – объясняет он, уверенно глядя вперед.

Сомер смотрит на стоящую у машины женщину. К ее ноге прижимается истощенный ребенок. Она молча подносит пальцы ко рту, показывая, что хочет есть. От такси женщину отделяет не более чем тридцать сантиметров. Даже через стекло Сомер ощущает нужду и отчаяние несчастной. Усилием воли она заставляет себя отвернуться.

– Ты привыкнешь, – говорит Крис и берет жену за руку. – Не волнуйся, мы уже почти добрались.

Сомер любопытно увидеть дом, в котором прошло детство Кришнана. Он никогда не рассказывал подробностей о своей семье, только самое главное, что его отец – уважаемый врач, а мама дает частные уроки и занимается благотворительностью. Сомер встречалась со свекрами лишь раз, пять лет назад, когда те приезжали к ним на свадьбу в Сан-Франциско.

Родители Криса пробыли у них неделю, но это было очень занятое время, она разрывалась между работой и приготовлениями к свадьбе. Когда у Сомер наконец появлялась возможность побеседовать с гостями, разговор крутился только вокруг погоды. Родители Криса сетовали на то, что на дворе лето, а на улице холодно, обсуждали предстоящую свадебную церемонию на сорок человек в парке Золотые Ворота и заведения поблизости, где подают вегетарианские блюда, – пиццерию и пекарню. Мать Криса каждое утро готовила на плите чай и исследовала скудное содержимое их кухонных шкафов. Отец изучал газету, словно собирался прочитать каждое напечатанное в ней слово. Убегая на работу, Сомер чувствовала смесь вины и облегчения. В какой-то момент она поинтересовалась у Криса, все ли в порядке. Сомер не покидало ощущение, что его родители что-то скрывают.

– Для них многое здесь непривычно, – ответил Крис. – Они просто пытаются разобраться, что к чему.

И теперь, глядя из окна машины на силуэты бомбейских зданий, проплывающих на фоне неба, Сомер задавалась вопросом, сможет ли она во всем разобраться.