Текст книги "Тайная дочь"

Автор книги: Шилпи Сомайя Гоуда

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 22 страниц)

54
НЕОБЫЧАЙНО СПОКОЙНО

Дахану, Индия, 2005 год

Кавита

– Ты знала, что это лежит тут? – спрашивает Кавита, держа в руках потрепанный номер журнала «Стардаст» за 1987 год.

– Нет. Зачем он был нужен ба? Она ведь даже читать не умела.

– Не знаю. Может быть, ей нравились фотографии? – Кавита пролистывает мятый журнал о кинофильмах. – Арре! Глянь на их одежду, какое все старомодное. О боги!

Рупа подходит к сестре, становится на носочки и заглядывает в металлический буфет, который разбирает Кавита.

– Бхагван! Да их тут сотня! – смеясь, она вытаскивает стопку связанных веревкой журналов.

– Поверить не могу, что она тратила деньги на журналы, да еще и про Болливуд. Наша бережливая мама, которая экономила каждую сахаринку. Интересно, почему она все это хранила? – говорит Кавита.

– Кто бы мог подумать, что ба была такой киноманкой? – Рупа кладет журналы на кровать рядом с сари их матери.

– Ой, как же здорово посмеяться. А то такое ощущение, что, приехав сюда, я только и делала, что плакала, – говорит Кавита, слабо улыбаясь сестре и опять чувствуя себя виноватой.

– Да. Утром и правда было тяжело. А уж бапу…

Рупа вспоминает прошедшую в центре деревни церемонию кремации. Отец упал на колени и заплакал, как только увидел их мать на погребальном костре. Его тщедушное тело сотрясалось от глухих рыданий. Никто из них не смог успокоить его. Видеть его страшное горе и полное отчаяние было для Кавиты невыносимо. Она не могла сказать, на что ей было больнее смотреть: на завернутое в саван тело матери или на обезумевшего от горя отца. Кавита была благодарна Джасу, который обнимал ее сильными руками, пока она рыдала как ребенок. Какое-то время все они просто стояли и смотрели на огонь, пока не погасли последние угли. Пандит собрал пепел маленькой лопаткой, ссыпал в медный сосуд и отдал им. Отец ничего не говорил и не ел с тех пор, как они пришли домой. Позже, когда Кавита обменивалась словами и объятиями с гостями, она поймала себя на том, что объясняла отсутствие Виджая так коротко, как только могла, хотя на самом деле ей хотелось кричать во весь голос. Нет, моего сына здесь нет, но здесь его деньги, они в этих гирляндах из бархатцев и конфетах с начинкой из пасты кешью!

– Да, – говорит Кавита, – очень тяжело. Я рада, что он уснул. Может, для него даже лучше, что память его подводит. Возможно, он уже и не вспомнит ничего, когда проснется.

– К сожалению, та часть его памяти, в которой хранятся воспоминания о ба, похоже, единственная, которая не дает сбоев. Это дорогого стоит, правда, – отвечает Рупа. – Только представь, когда они поженились, ба было шестнадцать, а ему – восемнадцать. Они прожили вместе полвека. Возможно, он и забыл, как жил до нее.

Кавита кивает в знак согласия. Она не может подобрать нужные слова, потому что вот-вот опять расплачется.

* * *

Этим утром река необычайно спокойна. Легкие волны на поверхности воды робко танцуют в первых лучах утреннего солнца. Яркие дорожки солнечного света контрастируют с темной водой, как ложащиеся на темное сари стежки золотой нити. Кавита останавливается у самой реки, и ее ступни погружаются в гладкую прохладную глину. Она пытается представить, каково это – погрузиться на глубину, не прогибаться под бременем забот, освободиться от ответственности, просто плыть, плыть… плыть… и исчезнуть.

Кавита знает, что в стоящем у ее ног медном сосуде с прахом уже нет души матери, но дочери хочется верить, что какая-то ее часть будет сегодня рядом. Мать оценила бы это спокойное утра. Кавита берет сосуд, обхватив руками его широкое основание.

– Ба, – мягко произносит Кавита и улыбается, понимая, что это, должно быть, дух матери дарит ей этим утром такое умиротворение. Только спустя годы после того, как Кавита сама стала матерью, к ней пришло понимание, как сильно выкладывалась ее ба, тихо и незаметно заботясь о них. Держа на коленях этот сосуд, Кавита думает о том, что вклад матери не пропал бесследно. Если мать сдается, сдается вся семья.

– Бена, – рядом появляется Рупа. Ее сари почтительно покрывает голову. – Он ждет нас. – Она кивает в сторону стоящего у неподалеку паромщика.

– Да. Идем.

Кавита медленно встает на ноги, словно боясь побеспокоить сосуд резким движением. Они двигаются вниз по берегу реки к паромщику. Он стоит по пояс в воде и чувствует себя в реке не хуже, чем на суше. На нем нет ничего, кроме набедренной повязки, а кожа загрубела от солнца. Руки и ноги у него тонкие, но мускулистые, все его тело будто создано для того, чтобы бегать по воде, вскакивать в лодки и грести. Кавита и Рупа усаживаются по обеим сторонам плота лицом друг к другу, а паромщик встает в центре между ними. Неторопливо двигая длинным бамбуковым шестом, он отталкивается от речного дна и управляет плотом. Кавита представляет себе прах других людей на дне реки. Останки чьих-то любимых и дорогих – отцов, матерей, сестер, детей – растворены в этой реке. Они доплывают до середины, и паромщик вонзает в песчаное дно свой бамбуковый шест как копье. Солнце уже полностью показалось над горизонтом и греет шеи и лица людей.

Они могли бы пригласить пандита, чтобы он прочитал слоки во время развеивания праха. Но сестрам захотелось отдать матери последние почести без посторонних. Они сошлись на том, что даже отца лучше не брать с собой. Целых два дня после кремации, которая прошла месяц назад, он все спрашивал, где его жена. Сестры не знали, как влияло на старика его помешательство, а иногда оно заботливо ограждало его от горькой правды. В конце концов они решили сказать ему, что мать поехала к сестре в соседнюю деревню и вернется на следующий день. На самом деле их тетка умерла еще несколько лет назад, но этот факт отца не смущал. Такое объяснение помогало дочерям поддержать его спокойствие в течение всего дня. На следующее утро он задал свой вопрос снова, и они просто повторили эту спасительную ложь, говорить которую становилось легче с каждым днем. Проходили дни, и отец постепенно вернулся к прежним повседневным жалобам на слабо работающий вентилятор на потолке или недостаточно горячий чай. Через несколько дней Джасу вернулся в Мумбай, а Кавита решила остаться подольше, чтобы совершить последний ритуал.

Кавита сдвигает крышку и наклоняет медный сосуд к сестре. Хотя в их семье нет сыновей и им не нужно соблюдать иерархию, Кавита проявляет уважение к Рупе как к старшей. Рупа просовывает руку в узкое горлышко сосуда и вытаскивает небольшую пригоршню серого пепла. Когда она медленно разжимает пальцы, часть праха тут же улетучивается с ее ладони от легкого дуновения ветра. Она опускает руку к реке и раскрывает ладонь. Через мгновение весь пепел оказывается на поверхности воды. Первую секунду он плывет по водной глади, а потом исчезает, сливаясь с рекой и всем, что она хранит.

Кавита тоже достает прах из урны и рассыпает его по воде. Это движение ей очень знакомо. Так она рассыпает по столу муку, чтобы катать чапати. Сестры смотрят на пепел, пока он не исчезает, и Рупа снова опускает руку в сосуд. Они по очереди достают по пригоршне, пока в погребальной урне почти ничего не остается. Потом, не сговариваясь, женщины берут медный сосуд каждая со своей стороны, наклоняют его над водой, и из него высыпаются остатки пепла. Тишину нарушает Рупа. Сначала она тихо всхлипывает, потом все сильнее, пока не начинает содрогаться от рыданий всем телом. Кавита обнимает сестру одной рукой, потом второй и не отпускает ее, пока та плачет. Вдвоем они смотрят, как последнее напоминание о теле их матери исчезает под водой.

55
ЭТО И ЕСТЬ СЕМЬЯ

Мумбай, Индия, 2005 год

Аша

– Здесь по-настоящему классный маллигатони.

Санджай сидит в ресторане, аккуратно сложив руки на столе и неотрывно глядя Аше в глаза.

По настоянию дадимы девушка согласилась пообедать с ним сегодня. Она не хотела оставлять бабушку одну после смерти деда, хотя знала, что скоро Санджай уезжает в Лондон. Как бы то ни было, не накрасив глаза, собрав немытые волосы в хвост, она сидит в ресторане хорошего отеля наедине с человеком, который ближе, чем кто-либо, подобрался к роли ее парня. Аша закрывает меню с ламинированными страницами.

– Хорошо, я его попробую, – говорит она. – Санджай, а что значит Уша?

Парень отрывается от меню.

– Уша? Это означает… рассвет. А почему ты спрашиваешь?

– Рассвет, – повторяет Аша, глядя в окно. – Так они меня назвали. Я пробыла у своих биологических родителей три дня до того, как они отдали меня в приют, но они успели дать мне имя – Уша.

Санджай откладывает меню и весь подается вперед.

– Так ты нашла их?

Аша кивает. Она еще никому об этом не рассказывала. Как только она произнесет вслух все, что узнала, эти факты станут неотъемлемой частью ее жизни.

– Я нашла их. Мы не встретились, но я их отыскала.

К столику подходит официант. Санджай делает заказ за двоих и отсылает его.

– Их зовут Кавита и Джасу Мерчант, – продолжает она. – Они живут в многоквартирном доме в Сионе. – Аша делает паузу. – И у них есть сын. Виджай. Он на год или на два младше меня. – Она ждет реакции Санджая, а он кивает ей, давая понять, что слушает дальше. – У них родился сын после того, как они отдали меня. И они оставили его, потому что он был мальчик, а…

– Точная причина тебе неизвестна.

Аша бросает на Санджая гневный взгляд.

– Да ладно, я не вчера родилась.

– Объяснений может быть множество. Возможно, они не могли прокормить ребенка на тот момент. Может быть, они жили в каком-то небезопасном месте. А может, они сожалели, что потеряли тебя, и решили, что им все-таки нужен ребенок. Аша, откуда ты можешь знать, что на душе у другого человека.

Девушка кивает и крутит на запястье серебряный браслет.

– Она пришла из какой-то деревни в нескольких часах езды к северу отсюда. Проделала весь этот путь в город только для того, чтобы… – Аша замолкает, сглотнув комок в горле.

– …отдать тебя в приют? – заканчивает за нее Санджай.

Аша снова кивает.

– И она подарила мне это. – Она показывает на браслет.

– Твои родители дали тебе все, что должны были, – говорит Санджай. Он тянется через стол и дотрагивается до руки девушки. – Как ты себя чувствуешь теперь, когда ты все знаешь?

Аша смотрит в окно.

– Я писала письма, когда была маленькой девочкой, – отвечает она. – Письма к матери, где я рассказывала ей, чему учусь в школе, кто мои друзья, какие книги я люблю. Мне было, наверное, лет семь, когда я написала первое письмо. Я попросила папу отправить его, и я помню, как погрустнели его глаза и он ответил: «Мне жаль, Аша, но я не знаю, где она».

Аша кидает взгляд на Санджая.

– Когда я стала старше, мои письма изменились. Вместо того чтобы рассказывать о своей жизни, я начала задавать ей все эти вопросы. Вьются ли у нее волосы? Любит ли она кроссворды? Почему она не оставила меня себе? – Аша качает головой. – Очень много вопросов. А теперь я знаю, – продолжает она. – Я знаю, откуда я. И я знаю, что меня любили. Я знаю, что сейчас я живу гораздо лучше, чем могла бы, если бы все получилось иначе. – Аша пожимает плечами. – И этого мне достаточно. Часть ответов мне придется додумать самой. – Она глубоко вздыхает. – Ты знаешь, у меня глаза матери. – Аша улыбается, и ее глаза сияют. Она откидывается на спинку диванчика. – Мне бы хотелось найти способ сказать им, что со мной все хорошо без… в общем, что я не вторгаюсь в их жизнь.

Подходит официант и ставит перед ними тарелки с супом. Аша вдруг осознает, насколько она проголодалась. Она почти ничего не ела между ночной работой и кремацией деда. Девушка пробует суп. Некоторое время молодые люди просто молча едят.

– Знаешь, когда я приехала в приют, я узнала, что моя бабушка пожертвовала ему крупную сумму после того, как меня удочерили, – рассказывает Аша. – Наша фамилия указана на табличке, которая висит на фасаде, а бабушка мне ничего не рассказывала. Странно, правда?

Санджай пожимает плечами и качает головой.

– Нет, не думаю. Для меня это как раз очень логично. Она отдала им дань благодарности, – заметив непонимание на лице Аши, Санджай наклоняется к ней и добавляет: – За тебя. Она была благодарна за тебя.

Аша смотрит на свои руки.

– Правда?

– Конечно. Здесь это норма. Мой дед помог восстановить родную деревню. Таким образом он воздал всем, кто помог ему.

Аша тяжело вздыхает.

– Просто я поражаюсь, когда думаю обо всем, что за эти годы было для меня сделано. Причем о многом я даже не знала, а о чем-то не знаю до сих пор. Благодаря усилиям людей, которые меня любят и любили даже до того, как узнали меня, я стала тем, кто я есть.

Санджай улыбается.

– Это и есть семья.

– Знаешь, мне кажется, я всегда обвиняла родителей в том, что между нами нет биологической связи. Я думала, что из-за этого я чего-то лишена. Но сейчас… это поистине удивительно! Оказывается, они столько для меня сделали, даже не имея кровного родства со мной. Они сделали это просто… просто потому, что хотели. – Аша вытирает губы и улыбается. – Похоже, я должна отдать дань благодарности очень многим людям, – она опять вздыхает, – и извиниться перед мамой.

– И раз уж мы заговорили об этом, то мне ты будешь должна копию своей статьи, когда она будет готова. Я отдам ее другу из ВВС. А когда ты прославишься, то будешь обязана мне по-настоящему, – подмигивает Аше Санджай, – как минимум визитом в Лондон.

– Посмотрим, – улыбается Аша. – Ой, а ты не съездишь со мной завтра? Я хочу кое-что завезти в «Шанти».

56
ЧЕРЕЗ ОКЕАН

Мумбай, Индия, 2005 год

Сомер

Сомер смотрит на Кришнана, который расположился на соседнем сиденье, глядя в иллюминатор на бездонное небо. Внешне он ничем не отличается от сотен других индийцев на борту этого лайнера: хорошо одетый, образованный мужчина с хорошей работой летит домой. Но Сомер замечает кое-что, что скрывается от беглого взгляда. Обычно плотно сжатые челюсти Кришнана сегодня расслаблены. Из-за полузакрытых век его карие глаза кажутся печальнее и меньше, чем обычно. Уголок рта слегка подергивается. Такое выражение лица у него бывает нечасто, потому что он привык демонстрировать уверенность в операционной, сосредоточенность на теннисном корте и непроницаемость везде, где бы ни находился.

Сомер кладет свою руку на его. На глаза Кришнана наворачиваются слезы. Не отрывая глаз от иллюминатора, он берет руку жены, и их пальцы переплетаются. Он держится за нее словно утопающий. Точно так же он держался за нее вчера ночью, когда они лежали в темноте в своей спальне вторую ночь подряд после шести месяцев разлуки. Весь вчерашний день, пока они улаживали вопросы с билетами и визами, Кришнан сдерживался. Но ночью, когда чемоданы уже стояли в холле у двери, а на утро было заказано такси, он плакал, как ребенок, у нее на руках по отцу, которого только что потерял.

То, что она поедет с ним, даже не обсуждалось. Сомер предложила это сама, как только Крис сообщил ей печальную весть. Она не хотела ждать, пока муж спросит, и он, судя по всему, был ей за это очень благодарен. Место Сомер было рядом с семьей, и теперь она знала, что для нее это самое важное.

* * *

Они прилетают в Мумбай среди ночи, берут такси в аэропорту, и слуга провожает их в квартиру. Несколько часов беспокойного сна, и наступает утро. Когда супруги вместе выходят в гостиную, Сомер замечает, как постарела мать Криса. Ее волосы поредели и полностью поседели. Кришнан бросается к ногам матери. Сомер никогда не видела такого раньше. Муж обнимается с дадимой и обменивается с ней парой слов на гуджарати. За чашкой чая и тостом во время завтрака все трое немногословны. Их голоса звучат приглушенно.

– Бета, нам нужно разобраться с документами в банке, – говорит дадима Кришнану. Он кивает и смотрит на Сомер.

– Все нормально, вы поезжайте. А я подожду, пока проснется Аша.

* * *

Сомер приоткрывает дверь и заглядывает в комнату дочери. Девушка крепко спит. Волосы разметаны по подушке. Дыхание глубокое и размеренное. В этот момент она выглядит старше, чем до отъезда, но Сомер вспоминает, как она наблюдала за спящей дочкой, когда та была еще ребенком. Женщина тихонько закрывает дверь и возвращается в гостиную. Она смотрит на часы, берет мобильный и звонит.

– Здравствуйте, лаборатория еще работает? Это доктор Тхаккар. Я звоню узнать результаты биопсии молочной железы.

Она сообщает имя своего врача, повторяет по буквам собственное имя и соглашается подождать на линии. Следующие несколько минут она пристально смотрит на скатерть и водит пальцем по цветочным орнаментам. Наконец в трубке раздается голос:

– Хорошие новости. Результат биопсии отрицательный. Доктор говорит, это доброкачественное новообразование. Продолжайте делать самообследование и ежегодные маммограммы.

Сомер закрывает глаза и выдыхает:

– О, слава богу! Спасибо вам.

Она кладет телефон и опускает голову на руки.

– Мам?

Сомер оборачивается и видит Ашу в ночной сорочке со всклокоченными волосами.

– Аша, милая!

Мать встает, раскрывает руки навстречу дочери, и девушка кидается к ней в объятия. Затем Аша отстраняется и смотрит на Сомер.

– Мам, что это было? С кем ты сейчас разговаривала?

Сомер гладит дочку по волосам и замечает, что они стали сантиметров на десять длиннее.

– Иди сюда, милая, мне нужно тебе кое-что рассказать. – Она берет Ашу за руку, и они садятся за стол. – Прежде всего – со мной все в порядке. Пару дней назад я делала биопсию из-за уплотнения в груди, и оно оказалось доброкачественным. Так что все хорошо.

Морщинки у Аши на лбу не пропадают, взгляд остается серьезным.

– Со мной правда все хорошо, – повторяет Сомер, касаясь колена дочери. – Как же я рада тебя видеть, милая.

Аша бросается на шею Сомер.

– О, мамочка! С тобой на самом деле все в порядке? Все замечательно?

– Да, замечательно. – Сомер берет руки дочери и сжимает их. – Как ты?

Аша выпрямляется на стуле.

– Я очень по тебе скучала, мам. И я рада, что ты приехала.

– Конечно, – улыбается Сомер. – Где же мне еще быть?

– Я знаю, что и для дадимы это тоже очень важно, – говорит Аша. – Она старается не показывать этого, но случившееся стало для нее тяжелым ударом. Я слышу, как она плачет по ночам.

– Это, должно быть, невыносимо, – говорит Сомер, – потерять мужа, прожив с ним пятьдесят лет или сколько?

– Пятьдесят четыре. Они поженились через год после того, как Индия получила независимость, – отвечает Аша. – Она удивительная женщина. Я столько от нее узнала. Здесь все очень хорошие. Ты знаешь, что у меня здесь тридцать два двоюродных брата и сестры? Мне здесь понравилось, действительно понравилось.

Сомер улыбается.

– А что с твоим проектом?

Аша выпрямляет спину и с блеском в глазах отвечает:

– Хочешь пойти со мной в редакцию «Таймс» сегодня? Я покажу тебе, что сделала.

* * *

Сомер идет за Ашей по лабиринту отдела новостей, впечатленная тем, как уверенно ее дочь чувствует себя в этой обстановке.

Наконец они останавливаются у какой-то двери, и Аша стучится в нее.

– Мина, – говорит она, – я хочу познакомить тебя со своей мамой.

Со стула вскакивает миниатюрная женщина.

– Ах, так это и есть знаменитая доктор Тхаккар. Аша о вас очень много рассказывала. Для меня честь познакомиться с вами.

Она протягивает руку, и Сомер пожимает ее, осознавая, насколько приятно, когда в ней признают мать Аши.

Мина обращается к Аше:

– Ты уже показывала?

Улыбаясь, девушка качает головой.

– Тогда неси сюда, – говорит Мина, – я выключу свет.

– Мы засняли на камеру все интервью, которые взяли в трущобах, – поясняет Аша, ставя на стол Мины свой ноутбук. – И я смонтировала небольшой фильм.

Женщины прилипают к экрану.

Свет снова включается, а до глубины души тронутая увиденным Сомер не может произнести ни слова. Аше удалось обнаружить надежду в месте, где ее, казалось бы, невозможно найти. Она показала неистовую материнскую любовь среди нищеты и отчаяния трущоб и подчеркнула, что благодаря этой любви мы все похожи. В конце фильма шло посвящение всем матерям, благодаря которым он был создан. Аша перечислила всех женщин поименно. Имя Сомер шло последним на отдельном кадре.

Мина прерывает молчание.

– «Таймс» печатает ее историю в следующем месяце в специальной рубрике. В начале статьи будут имя Аши и ее фотография. – Она приобнимает свою подопечную. – Ваша дочь талантлива. Мне уже не терпится увидеть, что она выдаст дальше.

Сомер улыбается, и в груди у нее расцветает гордость. Крис был прав. Индия пошла девочке на пользу.

– А сейчас я с удовольствием пообедала бы… Мам, ты готова?

* * *

– Здесь просто великолепно, – шепотом говорит дочери Сомер, сидя за покрытым белой скатертью столом. – Недавно открылось?

Меню ресторана в отеле выглядит исконно флорентийским.

– Да, буквально перед моим приездом, – отвечает Аша. – Здесь шеф-повар действительно из Италии. И ресторан находится совсем рядом с домом, поэтому я сюда прихожу, когда устаю от индийской кухни.

Они просят официанта принести салаты и пасту, а сами тем временем набрасываются на корзиночку с хлебом.

– Так папа рассказал тебе новости? – спрашивает Аша.

– Наверное, нет. – Сомер сразу напрягается и начинает быстро перебирать в голове возможные варианты. – А что за новости?

– Я познакомилась с парнем. Его зовут Санджай, – весело говорит Аша. – Он умный, смешной и очень симпатичный. Знаешь, у него такие карие глаза…

– Да уж, могу себе представить, – качая головой, отвечает Сомер. – Наверняка он убийственно красив.

Они смеются и болтают, стараясь наверстать упущенное за время долгой разлуки. Когда приносят тирамису, Аша начинает извиняться:

– Мама, – говорит она, – прости меня, мне… я очень сожалею о том, что произошло между нами перед моим отъездом. Я понимаю, как тебе было неприятно…

– Милая моя, – перебивает Сомер, не дослушав, и протягивает дочери руки: – Ты тоже меня прости. Я вижу, что этот год пошел тебе на пользу. Я так горжусь тем, что ты сделала. Мне кажется, ты многому научилась и очень повзрослела.

Аша кивает.

– Знаешь, – тихо говорит она, – главное, чему я научилась, – это пониманию, что в жизни все гораздо сложнее, чем кажется на первый взгляд. И я так рада, что приехала сюда, познакомилась с семьей, узнала свои корни. Индия – невероятная страна. Я многое здесь полюбила, и это позволяет мне чувствовать себя здесь как дома. Но в то же время тут есть и такое, от чего мне хочется отвернуться, понимаешь? – Она смотрит на Сомер. – Наверное, это звучит ужасно?

– Нет, моя дорогая. – Сомер касается дочкиной щеки тыльной стороной ладони. – Мне кажется, я тебя понимаю, – говорит Сомер как можно искреннее. Эта страна подарила ей Кришнана и Ашу – самых важных для нее людей. Но борьба с захлестнувшим ее жизнь влиянием Индии была нелегкой.