Текст книги "Тайная дочь"

Автор книги: Шилпи Сомайя Гоуда

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 22 страниц)

50
ВЕЛИКАЯ СИЛА ЛЮБВИ

Мумбай, Индия, 2005 год

Кавита

Кавита меняет положение, только когда затекает левая нога. Она глубоко ушла в свои мысли, повторяя знакомые с детства мантры и вспоминая мать. В этом храме, где нет окон, время будто бы замерло. Ритмичные мантры пандита уносят Кавиту, словно по волнам, далеко в прошлое. Пандит совершает Лакшми пуджу для молодой пары, возможно, молодоженов. Обычно Кавита молится Лакшми, богине процветания, но сегодня она сидит перед богиней Кали, которая вместе с богиней Дургой воплощает дух материнства. Перед ними Кавита ощущает себя в безопасности. Знакомый аромат тлеющих благовоний и тихий звон колокольчика уносят ее далеко от этого мира и его забот.

Люди в храме приходят и уходят: молодые и старые, женщины и мужчины, местные и туристы. Одни медленно проходят по периметру, будто в музее. Другие поспешно делают подношение в виде кокосового ореха или связки бананов по дороге на собеседование или перед походом в больницу. Группа богатых толстушек в углу собирается здесь каждое утро, чтобы попеть и продемонстрировать всем свое благочестие. А есть те, кто, как Кавита, просто сидят, иногда часами. Теперь ей известно, что это скорбящие. Такие же, как и она, эти люди столь сильно, глубоко и всеобъемлюще переживают свою утрату, что горе вот-вот окончательно поглотит их.

Кавита садится на колени и наклоняется вперед, чтобы, как всегда, последнюю молитву вознести за детей. И хотя сегодня она скорбит как дочь, ее материнские заботы никогда не отступают. Она молится за безопасность и искупление Виджая. Она молится за Ушу, где бы она ни находилась, по-прежнему представляя ее себе маленькой девочкой с двумя косичками. За эти годы ей так и не удалось придумать, как может выглядеть ее дочь, будучи взрослой. Поэтому она сохранила в сердце этот замерший во времени детский образ. Женщина целует сложенные вместе кончики указательных пальцев и единственный серебряный браслет на запястье. Затем она неохотно встает, разминая затекшие ноги. Ей не хочется уходить, но нужно успеть на поезд. Снаружи идет дождь. Промокшая насквозь под ровными потоками воды, Кавита спускается вниз по знакомым ступеням храма Махалакшми и сворачивает за угол, направляясь к центральному вокзалу Бомбея.

* * *

Кавита стоит на платформе, а мимо бегут пассажиры того же поезда. Ее никто не встречает. Рупа должна была прийти, но, должно быть, замоталась с приготовлениями. Кавита набирает полные легкие воздуха, пропитанного знакомым запахом земли, садится на сумку и ждет. Рассыпанные вдоль горизонта поля кажутся ей зеленее, чем она помнит, или, возможно, она просто привыкла к серому однообразию Мумбая. С тех пор как Кавита была здесь три года назад, произошли и другие перемены. Грунтовые дороги замостили, а у станции появилась телефонная будка. Неподалеку припарковано несколько современных автомобилей, совсем как в Мумбае. При виде всего этого на душе у Кавиты становится неспокойно. Дом всегда казался ей местом, неподвластным переменам.

– Бена! – слышит Кавита знакомый голос, встает с сумки и оказывается в объятиях Рупы. Кавита замечает, что старшая сестра тоже изменилась с годами. Ее волосы выглядят скорее седыми, чем черными.

– О, Кави, слава богам, ты приехала, – Рупа крепко сжимает плечи Кавиты, и они стоят, раскачиваясь в объятиях друг друга. – Идем, – говорит Рупа, опуская руки, – чалло, все уже ждут.

* * *

Кавита проводит пальцем по краю высокого металлического стакана. Как странно, что в родном доме ей приносят чай и обращаются с ней как с гостьей. Но заметив, что в самом доме мало что изменилось, она снова обретает уверенность. Стены стали желтее, на полу появилось больше трещин, но в остальном родительский дом выглядит таким же, как раньше. Как же выглядит бапу?

– Не требуй слишком многого, Кави. Он сильно сдал. Все это тяжело отозвалось на нем, – предупреждает Рупа, отпивая чай. – Вчера ночью он проснулся и начал звать ба. Я долго не могла его успокоить.

Сестра вздыхает, ставит чашку на стол и начинает наматывать кончик сари на палец – знак того, что она нервничает, который Кавита помнит с детства.

– Он не понимает, что ему нужно в туалет, но замечает, что впервые за пятьдесят лет жены нет рядом с ним в постели. – Рупа качает головой. – Уж не знаю, как это объяснить, но вот она, великая сила любви.

В комнату входит сиделка и кивком головы дает понять Рупе, что закончила купать и переодевать отца и сестры могут увидеться с ним.

– Она просто чудо, Кави, – тихо говорит Рупа. – Так терпелива с бапу, даже когда он капризничает. И ба ее любила…

Голос Рупы изменяет ей, и Кавита чувствует, что ее собственное лицо тоже страдальчески искажается. Они крепко обнимаются как в детстве.

– Мы должны держаться ради бапу, – говорит Рупа, вытирая скрученным кончиком сари слезы с глаз сестры, а потом и свои собственные. – Пойдем, бена, – она крепко берет Кавиту за руку, и они заходят в спальню.

Первое, что замечает Кавита, увидев сидящего на кровати с вытянутыми ногами отца, – это его осунувшееся лицо. Из-за впалых щек и выпирающего подбородка черты его стали тоньше, чем отложились в памяти. Она бросается к старику, падает у кровати на колени и касается головой его ног, скрытых под простыней. Кавите становится не по себе от того, как они худы. В следующий миг она чувствует знакомое прикосновение руки к своей голове.

– Дитя мое, – произносит отец скрипучим голосом.

– Бапу, – Кавита смотрит на него с надеждой. – Ты узнаешь меня? – спрашивает она и садится на кровать рядом со стариком, нежно взяв его слабые руки в свои.

– Конечно узнаю, дхикри.

Кавита замечает на глазах отца молочно-серую пелену глаукомы, из-за которой он не видит ничего, кроме расплывчатых теней.

– Рупа, бети, куда ушла твоя ба? Скажи ей, пожалуйста, что я хочу ее видеть, – говорит он, глядя прямо на Кавиту. На секунду она отстраняется, не в состоянии принять сразу оба печальных открытия. Отец не только не узнает ее, но так же до сих пор не понимает, что матери уже нет в живых. Кавита не знает, как реагировать, и на помощь приходит Рупа, которая садится на другую сторону кровати.

– Бапу, это Кавита. Она сегодня приехала прямо из Мумбай! – с наигранной оживленностью говорит она.

– Кавита, – повторяет отец и поворачивается к Рупе, ориентируясь по голосу. – Кавита, как ты, бети? – он подносит руку к щеке Рупы. – А ты знаешь, где твоя мать?

Рупа нежно, как ребенку, объясняет ему:

– Бапу, мы говорили с тобой об этом. Ба больше нет. Она долго болела и умерла. В субботу будут похороны.

Кавита видит, как исхудавшее лицо отца на миг озаряется пониманием и в ничего не видящих глазах мелькает страдание. Старик откидывается на тощую подушку и закрывает глаза.

– Ай, Рам, – тихо произносит он молитву. Кавита тоже крепко зажмуривается, и стоявшие в глазах слезы скатываются по щекам. Она прижимает руку отца к своему лицу и целует ее.

* * *

– Не принимай на свой счет, Кави. Меня он тоже иногда не узнает, хотя я каждый день здесь, – утешает Рупа сестру, ополаскивая тхали и подавая его Кавите.

Эти сказанные без злого умысла слова наносят Кавите новую рану, потому что напоминают о том, что она покинула свою семью.

– Акча, я понимаю, все в порядке, – покорно отвечает Кавита, обтирая тряпкой тхали.

– Смерть ба ухудшила его состояние. Как будто вместе с ней исчезло хотя бы слабое желание жить дальше. Я беспокоюсь, как он перенесет похороны. Хорошо, что ты здесь. Ты всем нам придала сил, – Рупа приобнимает сестру и стискивает ее плечо мокрой рукой.

Способность сестры так здраво смотреть на вещи, заботиться обо всех, поддерживать порядок в доме и готовить все к церемонии погребения удивляют Кавиту. Ее собственные чувства сводятся к одному – глубочайшему отчаянию из-за потери родителей: смерти матери и ухода отца в какой-то другой мир. Женщине кажется, что разрушаются основы ее семьи. Кавита оглядывается вокруг, и ей почти не верится, что стены этого дома до сих пор стоят. Без родителей она перестает понимать, кто она в этом мире. Несмотря на то что Кавита покинула Дахану пятнадцать лет назад, в доме отца и матери она никогда не переставала чувствовать себя маленькой девочкой. Она укоряет себя за детское поведение и самовлюбленность по сравнению с тем, какой сильной кажется сестра.

– Когда приедут Джасу и Виджай? – спрашивает Рупа.

– Послезавтра. – Кавита берет у Рупы следующее тхали и не говорит, что Джасу, скорее всего, будет один.

51
ИНДИЯ-МАТЬ

Мумбай, Индия, 2005 год

Аша

Аша сидит за столом в редакции «Таймс», обложившись своими записями. Еще перед ней лежат две записки от Санджая. Девушка не раз вспоминала о нем с тех пор, как съездила в «Шанти» две недели назад, но никак не могла заставить себя позвонить. После того что она узнала в холле дома на Винсент-роуд, она пребывала в замешательстве. Аша сама-то не могла разобраться в своих чувствах, не говоря уже о том, чтобы говорить о них кому-то еще. Девушке не хотелось встречаться с Санджаем и переживать все заново.

Сегодня Аша пыталась расшифровать интервью, но у нее из головы не шли слова Мины, которые она сказала тогда в Дхарави: «Индия-мать любит своих детей неодинаково». Аша идет к компьютеру, чтобы заглянуть в базу данных «Таймс». В окошке поиска она вводит «Индия, уровни рождаемости», но эта формулировка оказывается слишком общей и система выдает Аше тысячи материалов. Тогда она меняет поисковый запрос на «девочки и мальчики» и получает всего с десяток статей. Девушка кликает на первую попавшуюся ссылку и читает написанный по данным ООН от 1991 года материал о постоянном падении рождаемости среди девочек. Линия на графике также показывает стремительное уменьшение числа новорожденных девочек и увеличивающийся разрыв между количеством младенцев мужского и женского пола.

Следующая статья критикует появление в Индии переносных аппаратов для ультразвукового исследования, небольших и доступных по цене, что позволило беспринципным людям свободно разъезжать по индийским деревням и за деньги сообщать будущим родителям пол еще не родившихся детей. И хотя правительство десять лет назад запретило использовать эти устройства, окончательно практика не искоренена до сих пор и способствует распространению селективных абортов в стране. Такой формулировки Аша еще не слышала.

В третьей статье цикла о борьбе за права женщин в Индии упоминаются убийства новорожденных девочек, обряд сжигания невесты и убийства из-за приданого. Эту статью Аша проглядывает лишь мельком, прикрывает глаза и сворачивает окно. Внутри у нее все переворачивается. Она заставляет себя прочитать еще одну историю и ищет хоть что-нибудь более радостное. Ей попадается на глаза краткий биографический очерк о женщине-филантропке из Канады, учредившей в Индии несколько приютов для детей-сирот. Аша рассматривает фотографию немолодой белокожей женщины в сари, окруженной со всех сторон улыбающимися индийскими детишками. Под фотографией стоит цитата о том, что усыновление детей из этих приютов за границу не поощряется.

Аша делает над собой усилие, встает с кресла и возвращается к своему столу. На мониторе застыло изображение Яшоды – живущей в трущобах девчушки с остриженными волосами. Маленькая Яшода, как сосуд, полный энергии и надежд, среди нищеты Дхарави. Яшода мило улыбается, не думает о вшах и о том, что никогда не будет ходить в школу. Так вот какой была бы моя жизнь в Индии? Последние несколько месяцев Аша не переставала завидовать Мине, построившей блестящую карьеру журналистки, и Прии с ее беззаботным стилем жизни, складывающимся из походов по салонам красоты и магазинам. Но теперь Аше стало предельно ясно, что ее жизнь здесь была бы совсем не такой. Она стала бы очередной Яшодой или ее сестренкой Биной – всего лишь очередной единицей в индийской статистике, еще одной маленькой никому не нужной девочкой. Какое будущее у этих малышек? Они что, сначала вырастают сами, а потом сразу начинают растить своих детей в Дхарави, как та женщина в синяках, с которой беседовала Аша? Или, если им посчастливится, выбираются из трущоб и живут как те две женщины из съемных квартир на Шиваджи-роуд, под гнетом мужей, детей и домашних дел?

Аша всегда считала, что чего-то недополучила, не зная своих настоящих родителей: безусловной любви, настоящего понимания и родственных связей. Того ли я была лишена? Или меня скорее избавили от беспросветной жизни? В памяти всплыли слова Аруна Дешпанде: «Самых везучих усыновляют». Аша вспомнила детство, проведенное в Калифорнии, собственную спальню, которая была в два раза больше любой халупы в Дхарави, школьную форму, которую она носила в «Харпер Скул», вспомнила, какое образование она получила в одном из старейших и престижнейших университетов США. И все эти годы она мечтала узнать настоящих родителей. Так, быть может, они оказали ей услугу?..

Уша. Мать любила ее настолько, что даже дала ей имя.

Девушка пристально смотрит на тоненький шнурок на шее Яшоды и думает о том, в какой восторг привело девчушку подаренное Ашей кольцо. Позже Мина объяснила, что эти девочки всю жизнь видят украшения только на других, но у них никогда не бывает своих. А мать так любила ее, что подарила ей серебряный браслет.

Она была смелой женщиной. Должно быть, она на многое была готова, чтобы принести меня сюда. Ее мать так ее любила, что сумела добраться из деревни до города и принести девочку в приют. Она так любила дочь, что смогла расстаться с ней.

Она так любила дочь.

Она ее любила.

Аша вытирает слезы и заставляет себя досмотреть до конца интервью с Виной, стараясь отыскать хоть какой-то проблеск надежды. Глядя на себя в кадре, девушка осознает, какой она была бесчувственной, задавая вопросы о коротких волосах и о школе. Параг лишь пытался избавить девочек от конфуза, а вовсе не мешал проводить интервью. Историю Яшоды затмевает трагедия девочки-калеки, снятая следующей. При появлении ребенка Аша вновь опускает голову, так же как и в день интервью. Потом она медленно переводит взгляд на экран и наклоняется ближе, чтобы получше рассмотреть девочку. Аша не помнит, чтобы до этого разглядывала ее лицо. И сама девочка, и ее мать улыбаются. Женщина выглядит по-настоящему счастливой, отправляясь в двухкилометровый путь до школы со своей безногой дочерью на спине. Как такое может быть?

Героиня следующего сюжета – женщина с синяками в блекло-зеленом сари – совсем не улыбается, только мимоходом, когда Аша дает ей банкноту в пятьдесят рупий. Черт возьми! Почему я не дала ей больше? Может быть, тогда ей не пришлось бы ночь или две продавать себя в борделе, чтобы накормить троих детей и алкоголика-мужа. Женщина смотрит с экрана равнодушным взглядом. Аша заглядывает в свои заметки и вспоминает, что они с ней ровесницы. Ей сложно представить себе необходимость торговать своим телом или что-то еще из того, что приходится делать этим женщинам ради своих семей. Аша быстро делает записи, потом прокручивает видео назад и просматривает его снова, сосредоточившись на рассказах женщин о том, что они каждый день делают ради своих родных. Следующая мысль накрывает Ашу, как опустившийся с неба парашют. Настоящая история жизни в Дхарави – это матери. Они олицетворение надежды для рожденных в нищете и отчаянии детей. Аша делает снимок экрана с изображением улыбающейся матери девочки-инвалида и копирует его в новый файл. Поверх фотографии она печатает заголовок: «Олицетворение надежды. Выживающие в городских трущобах».

Аша начинает набирать текст с историями о мужестве этих женщин. Ее пальцы летают по клавиатуре, стараясь не отставать от мыслей. Быстро глянув на часы в углу экрана, Аша обнаруживает, что уже почти семь вечера. Ее уже ждут дома. Хорошо знакомая волна адреналина пробегает по телу, как это бывало по вечерам в «Херальде», и она понимает, что ей нужно работать дальше, если понадобится, всю ночь напролет. Продолжая печатать, Аша берет телефон и зажимает его плечом. Трубку поднимает Девеш.

– Привет. Это Аша. Передай, пожалуйста, мемсагиб, что сегодня я домой не приду. Я работаю в редакции. Буду дома завтра. – Она произносит каждое слово медленно, чтобы слуга понял ее.

Аша усердно трудится всю ночь, пока ее история не обретает законченную форму. Только тогда девушка роняет голову на стол, чтобы поспать.

* * *

Когда утром приезжает Мина, Аша уже ждет ее в редакции.

– Арре, посмотрите-ка, кто к нам пришел! Ужасно выглядишь. Ты что, проторчала здесь всю ночь?

– На самом деле да, но это неважно. Послушай, мне нужно еще раз съездить в Дхарави и взять еще несколько интервью.

– Что, хочешь на этот раз опросить мужчин? – Мина снимает солнечные очки и бросает сумочку на стол.

– Нет, женщин. Матерей.

Мина поднимает бровь.

– Звучит интригующе. – Она садится. – Я тебя слушаю.

– Ну… я, как ты знаешь, собиралась сосредоточиться на детях. Я пересматривала интервью снова и снова, как вдруг поняла, что все это выглядит так удручающе, потому что дети родились в условиях, которые они не выбирали и не могут изменить. Это грустно, но суть не в этом. Если посмотреть на все под другим углом и рассказать истории детей с позиции матерей, все изменится. Читатель сразу увидит смелость, стойкость, силу человеческого духа.

– Мне это нравится, – говорит Мина, вращаясь на стуле. – Хороший ракурс. Но знаешь, Аша, у меня сейчас завал. Я не смогу поехать с тобой.

* * *

По дороге в Дхарави Аша объясняет Парагу, какие интервью ей нужны. Девушка не знает, почему он согласился сопровождать ее: из чувства профессионального долга или причиной стало мужское благородство.

– Слушай, я очень рада, что ты поехал со мной, – говорит она коллеге, когда они выходят из такси. Тот в ответ по-индийски сдержанно кивает.

– Нет, правда. Я тут не очень хорошо ориентируюсь, как ты уже, наверное, заметил. Поэтому твоя помощь бесценна. – Аша замечает на лице Парага слабую улыбку и решает оставить эту тему.

В Дхарави полно матерей. Ашу обступают желающие поговорить с журналисткой, но девушка идет дальше, пока не замечает женщину, которая подходит для интервью. Она спокойно сидит и стирает одежду в ведре перед своей лачугой, а вокруг нее бегают трое детишек. Аша приветствует женщину жестом намасте, сложив ладони, и ждет, пока Параг получит от индианки разрешение снимать ее на камеру. Аша нашептывает Парагу пару вопросов и отступает назад, чтобы не мешать ему разговаривать с героиней и иметь возможность заснять интервью на пленку. Ответив на несколько вопросов, женщина приглашает их в лачугу. Аше и Парагу приходится пригнуться, чтобы пройти в дверной проем. Внутри Аша видит две тощие постели на полу, а на стене над ними висят фотографии в рамочках. Это портреты пожилых мужчины и женщины. Аше уже знает, что такие фотографии вешают, чтобы почтить память усопших родственников или духовных наставников. Обычно их украшают свежими цветами, а эти снимки увиты завядшими и привлекающими мух гирляндами. Один угол лачуги отведен под статуи богов и палочки благовоний. Засняв внутреннее убранство лачуги, Аша выключает камеру. Она просит Парага поблагодарить женщину за уделенное им время. В ответ он передает Аше вопрос женщины:

– Она интересуется, не хочешь ли ты чаю?

Аша улыбается той, что испытывает нужду во всем, и все равно предлагает гостям чай. В предыдущую поездку подобный жест вызвал бы у девушки чувство вины.

– Да, спасибо. Я бы с радостью выпила чаю.

Они с Парагом садятся у лачуги, пока женщина заваривает чай, и Аша учит ее детей играть в ладушки.

Их остальные интервью, так же как и это, проходят гораздо легче, чем в прошлый раз. Они подолгу беседуют с женщинами о жизни в трущобах, о детях и надеждах на будущее. Их приглашают заглянуть в другие дома и тоже предлагают чай и угощения. Аша просит Парага записать имена всех женщин, с которыми они разговаривали. К тому времени как желудок начинает напоминать об обеде, у Аши уже складывается общее видение всего повествования.

– Мы с тобой отличная команда! Дай пять! – говорит она, поднимая руку, чтобы хлопнуть своей ладонью по ладони Парага. Он неуверенно отвечает на ее жест и улыбается.

– Ой, а ты любишь пав-бхаджи? – спрашивает Аша. – Я знаю тут неподалеку отличное местечко.

* * *

После обеда Параг должен ехать на другой конец города, чтобы выполнить следующее редакционное задание. Прежде чем отправиться на станцию, он предлагает поймать Аше такси. На углу улицы девушка замечает торговца свежими цветами и гирляндами.

– Да не надо, – отвечает она Парагу. – Я побуду здесь еще какое-то время.

Коллега смотрит на Ашу, вопросительно приподняв бровь, а потом переводит взгляд ей за спину, намекая на близкое расположение трущоб. Девушка никогда не бывала в Дхарави одна.

– Поезжай, со мной все будет в порядке, – заверяет она Парага и дружески хлопает его по плечу. Когда он уходит, Аша подходит к торговцу и просит пять цветочных гирлянд. Потом идет к мороженщику и покупает не меньше десяти порций индийского мороженого кулфи на палочках. Аша возвращается в трущобы и шагает по улице, чтобы найти женщину, у которой они брали в то утро первое интервью. Теперь она развешивает белье на веревке. Аша протягивает ей две гирлянды и показывает на лачугу. На лице женщины появляется улыбка, и она двигается навстречу Аше, подныривая под развешенное белье. Приняв цветы, женщина складывает ладони вместе и наклоняет голову. Аша улыбается и протягивает ей три кулфи. Потом девушка отыскивает домик следующей информантки. Уходя, она слышит за спиной детский смех.

Без слов, переводов и камер Аша раздает цветы и кулфи остальным женщинам таким же образом. Когда дело сделано, девушка ловит такси и в изнеможении падает на заднее сиденье. После бессонной ночи у нее ломит все тело и она предвкушает заслуженный отдых. Аша чувствует, что волосы засалились сильнее, чем обычно. Хорошенько промыть их с шампунем будет большим наслаждением. В детстве мать терпеливо расчесывала ей волосы по утрам, пока Аша смотрела мультики. Это был один из лучших моментов всего дня: перед школой оторваться от кролика Багза Банни и увидеть свою непокорную шевелюру укрощенной и стянутой в два аккуратных хвостика.

В последнее время Аша стала часто вспоминать подобные моменты. Изысканные вечеринки в честь дня рождения, которые мать устраивала для нее каждый год, все утро возясь с тортом и пирожными. Ежегодную охоту за пасхальными яйцами для всех соседских ребят. Мама делала для Аши тайник с яйцами в одном и том же углу песочницы. А эта камера… Особенно камера. Поначалу ни матери, ни отцу не пришелся по вкусу интерес дочери к журналистике, но постепенно мама с этим свыклась. Так же как она приняла выбор дочери получать высшее образование вдали от дома и посвятить себя журналистике, а не медицине. Несмотря на то что многие решения дочери огорчали Сомер – а некоторые из них ради этого и принимались, Аша никогда не сомневалась в том, что мама любит ее. Девушка чувствует острый укол совести и за то, что была так сердита на мать перед отъездом, и за то, что все их последующие разговоры были короткими и бессмысленными.

* * *

Аша возвращается в редакцию ближе к вечеру. Хотя бессонная ночь дает о себе знать, остановиться она не может. Девушка пересматривает новые интервью и начинает писать. Она работает до тех пор, пока не вырисовывается план будущей статьи. Проверив его, она откидывается на спинку стула. Нужно добавить побольше фактуры, а потом все тщательно отредактировать, но в целом история уже есть. Это именно то, что она хотела рассказать. Аша закрывает глаза, и по ее лицу расплывается улыбка. Она выдохлась, и во всем мире есть только один человек, с которым ей хочется поговорить. Аша берет трубку и набирает номер родителей. На другом конце провода телефон звонит четыре раза, затем включается автоответчик.

– Мам? – произносит Аша. – Привет, это я. Есть кто-нибудь дома? Папа? – Она ждет еще некоторое время и набирает номер заново. Потом пробует позвонить матери на мобильный. Нет ответа. Странно. Аша кладет трубку и откидывается на своем вращающемся стуле. Девушка заводит руки за голову и не может сдержать сладкий зевок. Она очень устала. Она позвонит еще раз завтра, после того как немного поспит.