Текст книги "Тайная дочь"

Автор книги: Шилпи Сомайя Гоуда

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 22 страниц)

5
ДОЛГАЯ ДОРОГА

Дахану, Индия, 1984 год

Кавита

Едва забрезжил утренний свет, как Кавита и Рупа вышли из деревни. Шрамы Кавиты совсем свежие, тело еще восстанавливается. Но несмотря на беспокойство сестры, она твердо намерена отправиться в дорогу.

Вчера Кавита упросила Рупу показать ей расположенный в городе детский приют. За шесть лет Рупа уже родила четверых детей. Поэтому, когда появился пятый, она отыскала сиротский приют в Бомбее. Кавита знала об этом, хотя в деревне ни о чем не говорили. Рупа согласилась помочь сестре, хотя это было рискованно. Даже если женщины одолеют дорогу и не пропадут в городе, им придется столкнуться с гневом мужей после возвращения.

Уже достаточно тепло, вода почти впиталась в грунтовые дороги, и о дожде напоминают лишь редкие лужи на обочинах. Но к концу дня исчезнут и они, высушенные солнечными лучами. Пешком до города нужно идти несколько часов. Но женщинам улыбается удача: в соседней деревне их сажает на арбу мужчина, который везет в город урожай сахарного тростника. Закрывая кончиками сари глаза и рты от летящих из-под копыт животных клубов пыли, сестры сидят между мешками из грубой джутовой ткани. Арбу сильно трясет, а жгучее солнце нещадно палит, поднимаясь в небо все выше.

– Бена, приляг ненадолго. Отдохни хоть чуть-чуть, – предлагает Рупа, протягивая руки, чтобы взять младенца. – Я подержу ее. Ну же, отпусти ее к маси, – говорит она и слабо улыбается сестре.

Кавита качает головой, не отрывая взгляда от простирающихся вдоль дороги полей. Она понимает, что Рупа пытается облегчить ее боль, которая только ждет ее впереди. Сестра рассказала, с каким трудом в прошлом году она отдала в приют собственного ребенка, хотя у нее уже было четверо детей. Она призналась Кавите, что не перестает ночами думать о том младенце, о своей кровиночке, оставленной неизвестно кому. Но Кавита не упустит ни мгновения из того недолгого времени, что дано ей провести с дочкой. В Бомбее она перенесет все уготованные ей муки, но не раньше.

* * *

Уже в детстве Кавита выделялась среди остальных детей своими взрослыми поступками. Вместо того чтобы резвиться под первыми струями муссонных дождей, она бежала снимать сушившееся на веревках белье. Когда они нашли на краю поля сноп срезанного сахарного тростника, Рупа ухватила столько, сколько могла унести, и жевала волокнистые стебли всю обратную дорогу. Кавита взяла всего один стебель, чтобы после обеда приготовить чай родителям. Когда настало время подыскивать Кавите жениха, ее родные сделали все, чтобы заурядная внешность не помешала ей устроить жизнь. Тщательно подводя сестре веки черной сурьмой, Рупа напоминала:

– Не забудь, когда он придет, поглядывай на него мельком, так, чтобы не встретиться с ним взглядом, но чтобы он успел увидеть твои глаза.

Сестра надеялась, что потенциальный жених Кавиты будет пленен самым большим достоинством девушки – удивительными светло-карими глазами.

Но когда к ним приходили свататься, Кавита с трудом выдавливала из себя даже сдержанную, как ее учили, улыбку. И перспективный жених находил причины и отказывался от партии. Только когда родители наскребли для Кавиты несоразмерное с их доходом приданое, им удалось выдать дочь замуж. Они считали это своим долгом. И хотя с Джасу бывало сложно, Кавита понимала, что должна быть им благодарна. Другие мужья в деревне были ленивыми, били своих жен или спускали заработок на спиртное. Но ни одна девушка не пожелала бы стать старой бичари – бедной одинокой женщиной, лишенной мужского покровительства.

* * *

Каждая кочка, попадающая под колеса арбы на пыльной дороге, отдается простреливающей болью в тазу. Кавита истекает кровью с самого начала путешествия. Она украдкой вытирает складками сари стекающую по ноге кровь, чтобы Рупа ничего не заметила. Кавита понимает, что приют в городе – это единственная возможность для Уши жить дальше. «Уша» означает рассвет. Это имя пришло ей на ум в тихий предрассветный час, когда повитуха уже ушла. Оно звучало у нее в голове, пока она рассматривала малышку, стараясь запомнить мельчайшие особенности ее личика. С первыми лучами солнца и криками петухов Кавита безмолвно дала своей дочери имя.

Глядя на ребенка, она размышляет о том, какая сила кроется в имени каждого человека. Когда она вышла замуж за Джасу, его родня дала ей имя Кавита. Вместе с деревенским астрологом они сочли его более подходящим, чем единственное имя, которое выбрали для нее родители, – Лалита. Среднее имя и фамилия давались девушке по отцу, и предполагалось, что жена поменяет их на имя и фамилию мужа. Кавита очень обиделась на Джасу за то, что он отобрал у нее даже первое имя.

Имя Уша Кавита выбрала сама, ни с кем не советуясь. Тайное имя для тайной дочери. При этой мысли женщина улыбается. Тот единственный день, проведенный с малышкой, был бесценен. Несмотря на измождение, она не засыпала. Она не хотела упустить ни одного мгновения. Кавита крепко держала ребенка, наблюдала, как маленькое тельце поднимается и опускается вместе с ее собственными вдохами и выдохами, рассматривала едва наметившиеся бровки и складочки нежной кожи. Она укачивала крошку, если та начинала плакать. А в моменты, когда Уша не спала, Кавита безошибочно узнавала те же золотистые крапинки на радужной оболочке глаз девочки, что были у нее самой. Только у малышки они были еще прекраснее. Кавите не верилось, что она произвела это существо на свет, и не позволяла себе думать ни о чем, что ждало их дальше.

По крайней мере, эта малышка будет жить. У нее будет возможность вырасти, пойти в школу. Может быть, она даже выйдет замуж и родит детей. Кавита знает, что вместе с дочерью оставит в приюте всякую надежду на участие в жизни девочки и возможность оказать материнскую поддержку. Уша никогда не узнает своих родителей, но она сможет жить. А это уже немало. Кавита стягивает со своего запястья один из двух тоненьких серебряных браслетов, которые носит постоянно, и надевает на щиколотку Уши.

– Прости, что не могу дать тебе большего, бети, – шепчет она, уткнувшись в пушистую головку дочери.

6
СПРАВЕДЛИВОЕ ДОПУЩЕНИЕ

Сан-Франциско, Калифорния, 1984 год

Сомер

Сомер хмурится, глядя на свое отражение в зеркале. Она поправляет юбку, которая, несмотря на усилия, все равно сидит слишком плотно. Талия и бедра так и не вернулись к прежним размерам даже спустя пару месяцев. Очередное жестокое напоминание о потере. Светлые волосы вяло лежат на плечах. Она уже забыла, когда последний раз мыла голову. Делая последнюю попытку исправить положение, Сомер сбрасывает сандалии на плоской подошве, надевает туфли-лодочки с ремешком на щиколотке и подкрашивает губы. Если уж на душе отвратительно, то выглядеть так же совершенно ни к чему.

Сомер подходит к дому. К перилам на крыльце привязаны две связки бледно-голубых воздушных шаров, сообщающих всем, что это мальчик! Женщина глубоко вздыхает и нажимает кнопку звонка. Почти сразу дверь распахивается, и перед Сомер предстает лучезарно улыбающаяся брюнетка в цветастом платье.

– Здравствуйте! Я Ребекка. Все зовут меня Бекки. Заходите. Можно я возьму?

Она протягивает руку к торчащей у Сомер из-под мышки коробке с буквами пастельных цветов.

– Это так волнующе для Габриэллы, не правда ли? – восклицает Бекки, хлопая в ладоши и слегка приподнимаясь на носочках. Сомер осматривается и видит, что в комнате много похожих на Бекки женщин с тарелками, на которых нарисованы голубые пинетки.

– Как вы познакомились с Габи? – спрашивает у Бекки Сомер, понимая, что не слышала полного имени подруги с первого дня учебы на медицинском факультете.

– О, мы просто соседи. Знаете, здесь прекрасное место для жизни с детьми. Гораздо лучше, чем в городе. Мы так обрадовались, когда Габриэлла и Брайан сюда переехали. Маленькому Ричарду будет с кем поиграть, – смеется Бекки и проводит рукой по волнистым коричневым волосам.

– А вы?

– Медицинский факультет, – отвечает Сомер. – Мы вместе учились.

В поисках пути к отступлению она замечает столик с чашей для пунша, наполненной подозрительной голубой жидкостью. Сомер вздыхает с облегчением, увидев идущую вперевалку Габи, и старается не обращать внимания на огромный живот подруги.

– Привет, Сомер! – говорит Габи, наклоняясь к Сомер боком и пытаясь обнять ее. – Спасибо, что проделала такой длинный путь к нам в пригород. Смотрю, вы уже познакомились с Бекки.

– Габриэлла, я только что рассказывала твоей подружке, как нам нравится жить в Марине, – вставляет Бекки. – Сомер, вы замужем?

– Да, она сжалилась над одним из наших сокурсников, скромным нейрохирургом, – отвечает за подругу Габи и подмигивает.

Сомер начинает готовиться к неизбежному и болезненному для нее вопросу, но его задают чересчур скоро.

– У вас есть дети?

Сомер с трудом сглатывает. Ей кажется, будто кто-то открыл у нее перед носом морозилку в жаркий день.

– Нет… пока, – произносит она, чувствуя, как перехватывает дыхание.

– О! Это очень плохо, – констатирует Бекки, скорчив на лице гримасу преувеличенной жалости. – Это действительно самое важное, что только может быть в жизни. Ну что ж, когда решитесь, переезжайте к нам.

Бекки уходит открыть кому-то дверь, и у Сомер перед глазами возникает картина, как она хватает эту женщину за волосы и яростно наматывает их на кулак.

– Сомер, прости, пожалуйста, – извиняется Габи и берет ее под локоть.

– Все в порядке, – отвечает Сомер, скрещивая руки на груди. Она чувствует, как к горлу подступает комок, а лицо заливает румянец.

– Я сейчас вернусь. Мне надо в ванную.

Она проскальзывает в коридор и выбегает на улицу, минуя дверь в ванную, запутывается в голубых шарах и быстро спускается по подъездной дорожке. Женщина садится на бордюр. Она не может этого видеть, участвовать в конкурсе на поедание детского питания или в игре «какого размера у Габи животик». У нее нет сил смотреть, как все охают и ахают над каждой вещицей из младенческого гардероба. Она не хочет слышать, как другие женщины обсуждают растяжки и родовые схватки, будто совершают своеобразный обряд перехода. Все ведут себя так, словно быть женщиной – значит обязательно быть матерью. Справедливое допущение. Она и сама так считала. Только теперь жизнь ясно дала ей понять, как она заблуждалась.

* * *

Первый выкидыш она приняла с облегчением. Они с Крисом были на тот момент женаты всего пару лет и продолжали учиться в ординатуре. Именно тогда две полоски на тесте на беременность стали поводом для семейных обсуждений. Сомер и Кришнан планировали отложить рождение ребенка до момента, пока она не закончит ординатуру по педиатрии и у кого-то из них не появится стабильный доход и наработанные часы практики. Поэтому, когда через несколько недель беременность оборвалась, они сошлись во мнении, что это даже к лучшему. Но после этой беременности, которая неожиданно наступила и так же внезапно закончилась, для молодой женщины все изменилось. Сомер поймала себя на том, что начала обращать внимание на будущих мам и их гордо выпяченные животы.

После выкидыша она стала винить себя за то, что с ней произошло. Как врач она понимала, что внутренние противоречия не могли стать причиной выкидыша. Но в учебниках по акушерству ничего не было сказано про огромное чувство утраты, которое заменяет собой развивавшегося в материнском чреве крошечного ребенка. Учебник не сообщал, что она будет чувствовать себя потерянной без того, о ком узнала всего месяц назад. После первой беременности в Сомер проснулась сильная тоска, которая, видимо, дремала в ней всегда. Родители дали девушке установку, что ее пол не должен мешать ее же стремлениям. Сомер занималась карьерой и была абсолютно уверена, что она не такая, как остальные женщины. А теперь, впервые в жизни, почувствовала себя в чужом лагере.

Все свободное время Сомер проводила за медицинскими журналами, изучая вопрос деторождения и выявляя все возможные причины выкидышей, вела график овуляции и меняла рацион питания. Она докладывала обо всех своих открытиях Крису, но вскоре поняла по тусклому взгляду мужа, что ему это неинтересно. Он по-прежнему был в ординатуре по нейрохирургии и не понимал ее стремления забеременеть. К счастью, энергии Сомер хватало на двоих, поэтому она не придала особого значения тому, что впервые с момента знакомства они не пошли одной дорогой.

* * *

Теперь, вместо того чтобы пить голубой пунш, Сомер сидит в одиночестве на бордюре где-то в загородном захолустье и понимает, что тот день три года назад разделил ее жизнь на до и после. До первого выкидыша она была довольна своей работой, домом с видом на мост Золотые Ворота и друзьями, с которыми они с Кришнаном виделись по выходным. Всего этого было достаточно, чтобы чувствовать себя счастливой. Но после выкидыша она стала ощущать нехватку чего-то важного и значительного, чего-то такого, что затмевало все остальное. С каждым прожитым годом и каждым отрицательным тестом на беременность пустота в их жизни росла, пока не стала похожа на нежеланного родственника, вклинившегося между ней и Кришнаном.

Иногда ей хочется, чтобы наивное счастье их прежней жизни вернулось. Но чаще она мечтает двигаться дальше, туда, где никак не желает оказаться ее собственное тело.

7
«ШАНТИ»

Бомбей, Индия, 1984 год

Кавита

Когда хозяин арбы ссаживает Кавиту и Рупу в городе, солнце стоит высоко в небе, и сестры страдают от жажды и голода. Они тонут в шумном хаосе: сигналящие машины, орущие водители. На улице полно переполненных грузовиков, скота всех видов и мастей, дерзких велосипедистов, рикш и мотоциклистов. Сестры перекусывают одной на двоих порцией чаата и кокосового молока возле уличного лотка. По обеим сторонам улицы тянутся самодельные лачуги с жестяными гофрированными крышами. Возле жилищ сидят на корточках женщины и готовят пищу на небольших кострах, стирают одежду в ведрах с грязной водой.

Рупа спрашивает у торговца чаатом, как найти приют «Шанти». В ответ на вопрос Рупы он лишь качает головой, хотя и впускает двух босоногих женщин в деревенских одеждах в свою лавку. Тогда Рупа обращается к одному из водителей, лениво облокотившемуся на свой автомобиль. Мужчина сплевывает на дорогу остатки семян бетелевой пальмы и меряет Кавиту взглядом. Все начинают выяснять, не изуродован ли младенец, нагуляла ли она ребенка или просто слишком бедна, чтобы оставить его себе. Наконец им на помощь приходит бородатый старик, жарящий на углу улицы арахис. Он рассыпает теплые орехи по газетным кулькам и в перерывах между выкрикиванием «Арахис, горячий арахис» рассказывает им, куда надо идти.

Рупа крепко держит Кавиту за руку и тащит за собой по забитым людьми тротуарам и улицам с оживленным движением. Кавита старается поспевать за сестрой и останавливается лишь раз, чтобы укачать малышку. Рупа смотрит на темнеющее небо и спешащих прохожих. Она наклоняется к сестре и говорит:

– Чалло, бена. Возьми ее вот так.

Сестра подсказывает Кавите, как держать девочку, чтобы можно было укачивать на ходу.

– Надо идти быстрее. Когда стемнеет, тут будет небезопасно.

Кавита подчиняется и ускоряет шаг. Она знает, что через несколько часов Джасу поужинает, посидит у костра, выпивая и раскуривая тонкие сигареты биди с другими мужчинами, и пойдет к ней. Она скажет, что ему не нужно беспокоиться о ребенке, потому что малышку забрали. Наверное, он рассердится. Возможно, даже побьет ее. Но это наказание не идет в сравнение с тем, что она уже выстрадала. Почти два часа Кавита с Рупой молчат. Наконец они подходят к двухэтажному облупившемуся зданию синего цвета. У ворот Кавита чувствует, как ноги наливаются свинцом, каждый шаг дается ей с трудом. Повернувшись к сестре, она трясет головой и повторяет: «Най, най, най…»

– Бена, ты должна, – мягко уговаривает Рупа. – Ты ничего не можешь поделать. Что тебе еще остается?

Рупа подводит сестру к двери и звонит. Все расплывается перед глазами, но Кавита различает, что на двери красными буквами написано «Шанти», то есть «покой». Дверь открывает согбенная старушка в линялом оранжевом сари с рисунком. В руках у нее веник.

Кавита видит, как Рупа разговаривает с пожилой женщиной, но не слышит ничего, кроме звона в ушах. Кто позаботится о моей малышке? Эта женщина? Будет ли она любить Ушу? Во рту у Кавиты сухо, словно туда насыпали песка. Старуха жестом приглашает сестер зайти и ведет их в конец коридора. У входа в кабинет стоит высокая женщина в синем шелковом сари.

– Спасибо, Сарладжи. Увидимся, – доносится мужской голос из глубины небольшого кабинета. Высокая женщина поворачивается, чтобы уйти. В приюте для сирот ее элегантное сари и бриллиантовые серьги смотрятся так же неуместно, как смотрелся бы бенгальский тигр. Увидев сестер, она улыбается, слегка кивает и проходит мимо.

В кабинете мужчина средних лет с копной черных волос на голове, прищурившись, смотрит через очки в роговой оправе на печатную машинку.

– Сагиб, – говорит Рупа, – мы принесли в твой приют ребенка.

Мужчина поднимает взгляд на дверь. Сначала он видит Рупу, потом замечает стоящую позади нее Кавиту, и наконец его взгляд останавливается на ребенке.

– Да-да, конечно. Садитесь, пожалуйста. Меня зовут Арун Дешпанде. Должно быть, вы проделали долгий путь, – говорит он, глядя на их потрепанный вид. – Хотите чаю или воды? – спрашивает господин Дешпанде, подавая знак старухе.

– Да, спасибо, – отвечает Рупа за обеих.

От этого небольшого проявления доброты Кавита начинает тихо плакать. Слезы катятся, оставляя на запыленных щеках две дорожки. Конечно, она очень хочет пить, еще бы ей не хотелось! Голова раскалывается от жары и голода. Ступни ноют от порезов и волдырей после долгого хождения по городу. Дорога, роды и несколько часов мучительных схваток до них совершенно вымотали ее. Последние несколько дней она мало спала. Кавита очень устала. Но еще больше за весь день ее вымотало одинаковое выражение на лицах людей и эти укоризненные взгляды.

– Всего несколько вопросов, – произносит господин Дешпанде и берет планшет-блокнот и ручку. – Имя ребенка?

– Уша, – тихо отвечает Кавита. Рупа оборачивается на сестру с грустью в глазах. Господин Дешпанде записывает.

– Дата рождения?

Это последние слова, которые Кавита успевает четко расслышать. Она покрепче прижимает к себе Ушу. Головка ребенка упирается ей в подбородок. Женщина слегка раскачивается. Где-то вдалеке она слышит, как Рупа отвечает на вопросы Дешпанде. Кавита закрывает глаза и плачет громче и громче, пока вопросы директора приюта и ответы Рупы не превращаются в глухое бормотание на заднем плане. Она почти забывает о существовании этих людей. Бедная женщина уже не понимает, где находится. Кавита продолжает рыдать и раскачиваться, забыв о непрерывной боли в тазу и кровоточащих, израненных ступнях, пока Рупа не начинает трясти ее за плечо.

– Бена, пора, – говорит Рупа, осторожно протягивая руки, чтобы взять у Кавиты ребенка. И теперь все, что слышит мать, – это громкий плач. Она чувствует, как у нее вырвали Ушу, и крик ребенка заполняет все ее сознание. Кавита тоже начинает кричать. Она слышит, как плачет Уша, видит, как ругается Рупа, как движутся губы сестры, повторяя одно и то же. Потом она понимает, что сестра решительно уводит ее по коридору, держа за плечи. Несчастная женщина так и идет со сложенными на груди руками, которым уже некого держать. Когда металлические ворота с лязгом закрываются, Кавита все еще различает пронзительные рыдания Уши.

8
БЕЗ ВАРИАНТОВ

Сан-Франциско, Калифорния, 1984 год

Сомер

– Милая, ты меня слышала?

Супруги сидят на диване в гостиной лицом друг к другу, и Крис кладет руки жены себе на колени. Сомер пытается вспомнить, о чем только что говорил муж.

– Я сказал, что у нас есть и другие варианты.

Она оглядывается и замечает, что Крис зажег свечи и опустил шторы. Бутылка красного вина и два бокала стоят на кофейном столике рядом с толстым коричневым конвертом. За окном она слышит обычный для часа пик шум и звуки трамвая Муни Метро. Давно ли это случилось? Неужели всего час назад мы сидели в кабинете врача?

Сомер наконец настояла на походе к специалисту по зачатию. Она устала ждать милости от природы и больше не могла каждый месяц открывать бутылки красного вина в качестве утешительного приза за отрицательный результат теста на беременность. Если узнать, в чем проблема, рассуждала она, можно будет что-нибудь предпринять. Она подозревала, что дело в ней. У Криса большая семья, и у каждого его брата уже есть по паре детей. А Сомер была единственным ребенком, хотя ее родители никогда не обсуждали с ней этот вопрос.

Сегодня днем на приеме у врача ей поставили диагноз, которого она ужасно боялась. Дело было действительно в ней. Преждевременное угасание функции яичников. Ранняя менопауза. Теперь все встало на свои места. Последний год у нее часто нарушался менструальный цикл: кровотечения то не было совсем, то начиналось очень обильное. Она списывала это на гормональные изменения на фоне ранних сроков беременности. Но оказалось, что все это время ее репродуктивная система медленно останавливала свою работу. Врач сказал, что менопауза окончательно наступит примерно через год. К тридцати двум годам она полностью лишится возможности рожать детей – единственного, что делало ее женщиной. Кем же я стану тогда? Всю жизнь она соревновалась с мальчиками, пытаясь компенсировать неравенство женского пола, и, как ей кажется теперь, тем самым испытывала судьбу.

– Ты подумала о том, что мы обсуждали? – спрашивает Крис. – Об усыновлении? Мама говорит, это не займет много времени. Возможно, даже меньше девяти месяцев, – говорит он, криво улыбаясь.

Крис присмотрел приют в Бомбее, которому покровительствует его мать. Процесс не должен затянуться, поскольку один из предполагаемых родителей – гражданин Индии и может подтвердить, что располагает достаточными средствами.

– Это не смешно. – Она откидывается на подушки. – Ты предаешь нас обоих.

– Нет, милая, я не…

– Тогда зачем ты к этому прицепился? Мы можем попытаться еще. Врач сказал…

– Что возможность ничтожно мала.

– «Мала» не значит «совсем отсутствует». – Сомер кладет руки на колени.

– Милая, но мы уже все попробовали. Доктор Хэйворт сказал, что тебе не очень подходит этот новый метод оплодотворения из пробирки. И даже если бы подходил, я не хочу, чтобы они ставили над тобой эксперименты. Родная моя, посмотри только, до чего ты дошла из-за всего этого. Так из нас не выйдет ничего хорошего. Ты ведь хочешь семью?

Она кивает, впиваясь ногтями в ладони, чтобы сдержать слезы.

– Так что ты можешь либо убивать себя, пытаясь забеременеть при крайне низких шансах на успех, либо мы можем начать процесс усыновления, и в этом случае уже в следующем году ты будешь качать на руках ребеночка.

Она снова кивает, закусив нижнюю губу.

– Но буду ли я принимать его как собственного ребенка?

– Послушай, семьи бывают разные. И не кровь объединяет людей. Неужели ты хочешь, чтобы у нашего ребенка был мой большой нос или чтобы он был левшой?

Крис улыбается, как делает всегда, когда хочет добиться своего. Но на сей раз Сомер не желает ему подыгрывать.

– Из тебя получится изумительная мама, Сомер. Просто позволь этому произойти.

Крис придвигается к жене поближе, пытаясь заглянуть ей в глаза, как будто рассчитывая найти в них ответ.

– Что скажешь?

Что я скажу? Она больше ничего не знает.

– Я об этом подумаю, ладно? Слишком уж много всего и сразу приходится осмыслить, – говорит Сомер, взмахнув рукой в сторону коричневого конверта. – А сейчас я пойду на пробежку, проветрю немного мозги. Хорошо?

Она встает, не дожидаясь ответа.

* * *

Сомер сбегает по ступенькам дома в сторону парка Золотые Ворота. Она не настроена на пробежку, но ей просто необходимо убраться из дома. Крис говорит об усыновлении уже несколько месяцев, а она все отбрыкивается. Сомер знает, что должна решиться, но ей тяжело отказаться от идеи завести собственного ребенка: вынашивать, рожать, нянчить, узнавать в нем свои черты. Как я могу взять и наплевать на все это? Крису проще. Это не он потерпел неудачу.

Запыхавшись, она подбегает к фонтану и понимает, что пробежала уже три мили. Обычно она пробегает две мили по кругу вдоль аллеи Кеннеди. Но сегодня ей хочется бежать до самого океана. Она останавливается, чтобы попить из фонтана. Струя воды сначала едва журчит, а потом бьет ей прямо в лицо. Мимо проплывают обычные для раннего вечера посетители: парень с дредами на скейте, команда велогонщиков, мамочки с колясками, детишки на велосипедах. Она бегает по этим дорожкам уже три года. Целых три года она пытается родить ребенка. Если бы ее первая беременность не прервалась, ребенок бы уже вовсю бегал. И она бы подталкивала его на трехколесном велосипеде, как эти женщины – своих детей.

Преждевременное угасание функции яичников. Глаза снова на мокром месте, но она быстро вытирает их рукавом кофты и опять пускается бежать. Ей всего тридцать один. Когда же она успела упустить свое время? Четыре года учебы на медицинском в университете, еще три – в ординатуре. Она просто делала то, что положено. Стать врачом – это все, чего Сомер хотела в жизни. Но только до недавнего времени. Откуда ей было знать, что организм так ее подведет? Истина ошеломляет, словно струя воды из фонтана вновь окатила ее. Крис прав. И врач тоже прав. Она уже знает ответ и не может ничего изменить.

* * *

Когда Сомер возвращается домой, Криса уже нет. Из записки на кофейном столике она узнает, что его вызвали в больницу. Сомер усаживается на холодный пол из твердого дерева и вытягивает ноги буквой V. В глубокой растяжке она наклоняется вперед, и, как только кончик носа касается колена, рыдания начинают нещадно душить ее. От слез перед глазами плывет выложенный паркетом рисунок. Наружу вырываются глухие страшные завывания. Рыдания копятся и набирают силу. Сомер до определенного момента засовывает их поглубже в себя по сто раз на дню, когда слышит детский голосок или осматривает маленького пациента. Как правило, ее прорывает, когда она меньше всего этого ждет и ничем серьезным не занимается: моет кофейную кружку, развязывает шнурки или расчесывает волосы. В такие минуты ничего не подозревающая Сомер уже не может справиться с потоком рвущихся из самых потаенных и неведомых уголков души слез.

* * *

После душа Сомер садится на диван и замечает, что бутылка вина уже откупорена. Она наливает себе бокал, берет коричневый конверт, который прислала мать Криса, и достает из него брошюры. Сомер начинает читать и узнает, что в детских приютах Индии многие дети на самом деле не сироты. Их приносят родители, которые не могут или не хотят их воспитывать. Детям разрешено жить в приюте до шестнадцати лет. Потом им приходится покинуть приют, чтобы освободить место для других. До шестнадцати?

Она снова слышит слова Криса: «Из тебя получится изумительная мама. Просто позволь этому произойти».