Текст книги "Вольный Лекарь. Ученик. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Егор Золотарев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 43 страниц)

Глава 6

Женщина настороженно посмотрела на меня, ожидая продолжения. Я же присел напротив девочки и, улыбнувшись, спросил:

– Как тебя зовут?

– Мафа, – ответила она по-детски.

– Машенька, скажи, а вот этим глазиком ты видишь? – я указал на ее правый глаз.

– Не знаю, – пожала она плечами.

– Давай проверим. Закрой левый глаз и скажи, видишь меня или нет.

Девочка послушно закрыла пухлой ручкой левый глаз.

– Что вы делаете? Зачем это? – вмешалась женщина.

– Подождите, – строго сказал ей и обратился к дочери. – Ну что, Машенька, видишь меня?

Девочка отрицательно мотнула головой.

– Плохо.

– Так и я думал.

Я погладил девочку по голове, поднялся и пояснил женщине:

– Я из рода духоглядов и вижу болезни. В правом глазу вашей дочери есть болезнь. Нужно вылечить, пока она не набрала силу.

По мере того, как я говорил, тревога в глазах женщины лишь усиливалась. Она перевела взгляд на дочь, которая принялась напевать какую-то песенку, теребя конец косички.

Продолжительно выдохнув, она провела рукой по лицу и, немного успокоившись, проговорила:

– Подождите здесь. Я сейчас схожу за мужем.

Женщина взяла дочь за руку и потянула по коридору к лестнице, я же подошел к окну и увидел Ерофея, который стоял у ворот и пристально наблюдал за юношей, запрягающим наших лошадей.

– Где этот самозванец?! – издали прогремел грозный голос, а следом послышались тяжелые шаги по лестнице.

Я развернулся и увидел крупного мужчину, который размашистым шагом двигался по коридору. Сзади торопливо бежала хозяйка, по-прежнему держа дочь за руку.

– Успокойся. Я тебя прошу, – слезливо просила она.

Тут мужчина остановил грозный взгляд на мне.

– Ты, что ли, жену мою запугиваешь? – он сурово сдвинул брови и остановился напротив меня, уперев руки в бока.

– Я не запугиваю, а предупреждаю о болезни, – спокойно ответил я, выдержав его тяжелый взгляд.

– О какой такой болезни? У меня здоровые дети, и никто не смеет говорить моей жене…

– У вашей дочери больной глаз. Она сама призналась, что плохо видит. Если не вылечить, станет только хуже.

– Откуда тебе знать? Ты кто таков? – мужчина сделал шаг навстречу и поджал губы, рассматривая меня.

– Меня зовут Степан Устинов. Я духогляд…

– Духогляд? Кого обмануть хочешь?! – взорвался он. – Говорят, духогляды все вымерли! Нет их больше.

Хм, а об этом я не знал. Вот почему в деревне все так настороженно относились к тому, что видел Степан, и многие не верили ему.

– Я же здесь. Значит, не все вымерли, – спокойным голосом ответил я.

– Да? А ты докажи. Скажи, что у меня болит, – с вызовом произнес мужчина и пристально уставился на меня.

Я окинул его взглядом, но в открытых частях тела никакой болезни не увидел.

– Поднимите рубашку, – велел я.

– Еще чего! Не хватало перед проходимцами раздеваться!

Но тут вмешалась его жена.

– Сеня, подними рубашку. Прошу, – еле слышно сказал она и положила руку ему на плечо.

Мужчина шумно выдохнул, смерил меня недобрым взглядом и, вытащив рубашку из штанов, задрал до подбородка.

– На, смотри. Но если соврешь или что-то придумаешь – по шее получишь, так и знай, – пригрозил он.

Я взглянул на тучного хозяина «вторым» зрением и понял, почему мужчины у колодца говорили про чертей на печени. Сущность, что обитала на правом боку под ребрами, имела острые конечности, которыми быстро перебирала, будто пыталась вырваться и убежать.

– У вас больная печень. Надо расторопшу пить. И шиповник с мятой. А еще хорошо бы жирное не есть.

– Чего?

– Печень, говорю, у вас больная, – повторил я, думая, что он не расслышал. – И болезнь давняя. Уж больно сильно разошлась. Если не лечить – долго не проживете.

Не говоря ни слова, мужчина опустил рубашку и посмотрел на жену. Та быстро что-то шепнула ему.

– Да, говорили мне лекари, что с печенью беда, – выдохнул он. – Уже лет пять как болит. Бывает горечь во рту, устаю быстро… Откуда ж ты узнал? Ведь я не говорил никому.

– Я увидел вашу болезнь. Так же, как и болезнь глаза вашей дочери, – я подмигнул малышке, которая с интересом наблюдала за происходящим.

Мужчина тоже перевел взгляд на дочь, затем на жену, а потом снова повернулся ко мне:

– Машеньку вылечить сможешь?

– Не знаю. Могу попробовать, но ничего не обещаю. Слабоват еще.

Я провел пальцем по ладони. Первый знак имени еле виднелся, совсем мало энергии. На Ерофея надежды тоже нет. Он с такой болезнью не справится, только пыль пустит людям в глаза и цену заоблачную заломит.

Ладно, сделаю все, что в моих силах. По крайней мере, хотя бы немного остановлю развитие болезни.

Опустившись на одно колено перед девочкой, я протянул ей руку:

– Машенька, дай ручку. Я тебе кое-что нарисую.

Девочка смело протянула ладошку, на которой я начал медленно вырисовывать руну.

– Что ты делаешь? – вмешалась женщина.

– Хочу помочь, – выдохнул я, чувствуя, как энергия утекает из меня.

Вскоре я почувствовал, как онемели пальцы, и каждое движение давалось с трудом. В груди, в области солнечного сплетения, возникло глухое, тянущее чувство пустоты. Мне становилось все хуже, и не было уверенности, что смогу восполнить запас энергии, но я продолжал.

Родители девочки что-то говорили, но я не обращал на них никакого внимания. Ледяной ком внутри нарастал, в то время как руна еле-еле виднелась на детской ладошке. Руночерть забери! Как же я слаб!

На меня нахлынула волна отчаяния и тревоги. Мне захотелось отказаться от этой затеи, но я понимал, что это нужно не только ребенку, но и мне.

В конце концов я провел последнюю линию, соединяющую все части руны, и та вспыхнула. Фух-х-х, получилось.

Я отпустил руку девочки и лег на пол, ведь в теле появилась такая слабость, что единственным желанием было лежать и ни о чем не думать.

– Что с тобой? – встревожилась женщина и наклонилась надо мной, всматриваясь в лицо.

Я ответить не успел. Из груди девочки появился солнечный шар и полетел ко мне. Едва шар исчез в моем теле, как я почувствовал себя лучше.

– Все хорошо, просто устал, – ответил я и поднялся на ноги.

– Мамочка, как все ялко! И все-все видно! – воскликнула Маша и захлопала в ладоши.

«Второе» зрение подтвердило, что болезни больше нет.

– Теперь смогу и вам помочь, – сказал я хозяину постоялого двора. – Дайте сюда руку.

Тот, немного поколебавшись, протянул руку и, недоверчиво нахмурив брови, наблюдал за тем, как рисую руну «Исцеления». На этот раз мне хватило энергии, чтобы завершить ее без ущерба для себя, и в тот же миг получил вознаграждение в виде возврата энергии. Не знаю, почему в этом мире все так устроено, но мне это нравится, такой взаимообмен. Было бы гораздо лучше накапливать энергию, исходящую из земли, и ничего для этого не делать, но я был рад, что нашел способ восполнять ее хотя бы таким способом.

– Все. Теперь ваша печень здорова, – ответил я, вновь взглянув на мужчину с помощью своей способности духогляда.

– Что ты сделал-то? – мужчина пощупал бок. – Ведь и вправду больше не ноет.

– Вылечил вас, – я пожал плечами и двинулся к выходу.

– Погоди, а как ты это сделал? – он пошел за мной следом. – Что ты чертил на руке?

– Не могу вам этого сказать. Прощайте, – вышел на улицу, но хозяин увязался за мной.

– Слушай, парень, а ведь духогляды только травами лечат. Ты-то что делал?

– Я не совсем обычный духогляд, – усмехнулся и, скатившись с крыльца, двинулся к повозке с лошадьми, которая стояла у распахнутых ворот, а недовольный Ерофей прохаживался рядом.

– Парень, денег-то возьми. Я сейчас сбегаю. Сколько попросишь? – не отставал хозяин.

– Ничего не надо. Вы и так мне помогли, – ответил я.

Я понимал, что нельзя раскрывать свои способности перед лекарем. Это не тот человек, с которым можно быть откровенным. Он злой и мстительный, поэтому может все обернуть против меня.

– Ну наконец! – всплеснул руками недовольный Ерофей, когда я приблизился к повозке. – Сколько ждать-то тебя можно? Совсем ополоумел? Что ты там делал?

– Просто поговорили, – ответил я и махнул рукой хозяину двора. Тот помахал в ответ, продолжая ощупывать бок.

Я вывел лошадей со двора и взобрался на скамейку. Ерофей сел рядом и, стегнув лошадей плетью, выкрикнул:

– Но! Давай! Но!

Лошади довольно резво повезли повозку.

– О чем это ты с ними разговаривал? – с недовольным видом спросил лекарь, когда мы выехали из Ольховки и покатили дальше по проселочной дороге.

– О том о сем, – пожал я плечами.

– Ты давай не юли! – прикрикнул он. – Снова на меня жаловался? Так я ведь тебя не держу. Слезай и вали отсюда! Только сначала все деньги верни, что я потратил на тебя. Столько лет кормил, поил, одевал – никакой благодарности.

Ерофей снова напоминал сироте, то есть мне, что я ему всем обязан. На этом он и держал бедного Степана, который одновременно ненавидел и был благодарен этому неприятному человеку, ведь ему с самого детства внушали, что он бы помер, если бы не лекарь. Однако мне показался странным рассказ старухи о том, как Степан попал к Ерофею. Мне захотелось разобраться в этом, но чуть позже, когда буду достаточно силен, чтобы заставить его говорить правду с помощью одной сильной руны.

Не добившись от меня внятного ответа, Ерофей отстал, но вымещал свое недовольство на лошадях, которых стегал с остервенением, когда те сбавляли шаг.

Дорога до Ольховки была более оживленная, поэтому мы встретили две телеги, едущие нам навстречу, а также нас обошли пять всадников, с гуканьем пронесшихся мимо. Такое оживление радовало и давало надежду, что волки к нам не сунутся.

Под вечер начал моросить мелкий холодный дождь, от которого глинистая дорога быстро размякла, и копыта лошадей начали вязнуть в грязи.

Вскоре дождь усилился, крупными каплями барабаня по плотной ткани повозки.

– Черт бы побрал эту погоду, – недовольно пробурчал Ерофей, когда дорога превратилась в сплошную грязь, и лошади с трудом тащили тяжелую повозку. – Дождемся утра, а то застрянем посреди дороги.

Мы съехали на обочину, распрягли лошадей, забрались в повозку и плотно закрыли полог. Перекусив вяленой рыбой с остатками хлеба, разлеглись на скамьи и закутались в видавшие виды шерстяные одеяла.

Ерофей захрапел почти сразу. Я же прочертил на ладони свое имя. Вернее, хотел прочертить, но светились всего два значка. Все же это лучше, чем ничего.

Почти бесшумно вылез из повозки и подошел к Пепельной, которую привязали к березе с раскидистой кроной, но листья были еще довольно мелкие, поэтому от дождя лошадь не спасло.

Пепельная задергала ушами, увидев меня, и потянулась, чтобы потереться носом о мое плечо. Я скормил ей кусок хлеба, который оставил с ужина, и провел рукой по зарубцевавшимся ранам после встречи с волками. Ерофей всю дорогу хлестал и подгонял лошадь, не взирая на ее раны, отчего многие из них открылись и кровоточили.

– Потерпи, сейчас тебе станет легче, – прошептал я и принялся рисовать пальцем на ее шее руну «Чистоты». На нее не требовалось много энергии, но она хорошо помогала при легких недугах.

Руна пропала, а от Пепельной ко мне поплыл небольшой светящийся шар. Это означало лишь одно – я справился с ранами.

Вернувшись в повозку, я встретился с настороженным взглядом лекаря, который отражал свет спички в его руках.

– Ты где был? – угрюмо спросил он.

– Отлить ходил. А что?

– Про волков забыл? До утра не высовывайся, понял?

– Понял, – кивнул я и лег на скамью, закутавшись в одеяло.

На этот раз заснул почти сразу, не обращая внимания на жесткие доски и холод. Усталость накопилась.

Наутро дождь не прекратился. Дорога стала совсем непригодной, поэтому Ерофей решил еще один день простоять на обочине.

– Чертов дождь, будь он неладен, – бурчал он, перебирая съестные припасы.

С собой у нас было достаточно круп, но в сухом виде не поешь – надо варить, а костер в такой дождь трудно разжечь. Мы снова поели рыбы, от которой только пить сильнее захотелось, а когда после обеда дождь немного стих, решили развести костер, благо, сухих дров достаточно осталось под моей скамьей.

Надев высокие сапоги, я прошелся по округе и нашел более-менее сухое место под елью. Очистив землю от мокрых листьев и травы, положил сначала куски коры и только сверху – дрова, взятые из дома. Костер разгорелся быстро, поэтому вскоре я подвесил над ним котелок с водой и крупой и принялся ждать.

Мыслями я вернулся в свою прошлую жизнь. Мой отец был Верховным маршалом, поэтому с детства рос в богатой семье с суровым воспитанием. Из меня растили воина: смелого, стойкого и верного своему отечеству.

С раннего возраста я научился переносить лишения, боль и усталость. Был дисциплинирован и в совершенстве знал тактики и стратегии ведения боя. Умел сдерживать свои эмоции и безропотно подчинялся приказам вышестоящего. Однако никогда не предполагал, что все эти знания и умения пригодятся не только в жизни воина, но и здесь, в суровом мире в теле сироты. Возможно, кто-то другой впал бы в отчаяние, но не я. Даже в этом мире я найду для себя место и достигну успеха – в этом нисколько не сомневался.

Доварив кашу, я подхватил котелок и побрел по грязи к повозке, где, завернувшись в оба одеяла, сидел продрогший Ерофей.

– Ты где так долго ходишь? – пробурчал он и тут же потянулся к котелку. – Совсем разленился. Еле двигаешься. Вот огреть бы тебя… – он осекся, видимо вспомнив, чем закончилась его прошлая попытка ударить меня плетью.

– Куда мы сейчас едем? – спросил я, когда мы съели кашу и разлеглись на свои места.

– В Красногорье. В наш волостной центр. Оттуда дорога будет лучше, – пояснил он, прикинув в уме.

– Далеко до Иркутска?

– Далековато. От Красногорья пять почтовых станций, – недовольно сморщился он и, отодвинув полог, посмотрел на лошадей, что зябко ежились, прячась под деревьями от дождя, но это их почти не спасало. С них стекали струйки холодного весеннего дождя.

– Пять станций, – задумчиво повторил я. – А какое расстояние между станциями?

– Ты что такой любопытный стал? Какая тебе разница? Как доедем – так доедем, – отмахнулся Ерофей.

М-да, вот и поговорили. Из памяти Степана я знал, что дело не во мне, а в нем самом. Ерофей просто злой человек. Он постоянно говорил гадости о деревенских, часто разносил лживые сплетни, завидовал тем, кто хорошо зарабатывает, особенно кузнецу. А еще он никогда не помогал бесплатно. Один раз было так, что он стоял и смотрел, как горит дом, в то время как остальные жители помогали хозяевам тушить пожар. Позже, направляясь домой, он проговорился Степану, что не намерен помогать, если за это не платят.

Я еще порылся в памяти Степана, чтобы узнать какие-нибудь подробности из жизни Ерофея, но парень ничего о нем не знал, кроме того, что в деревне лекарь появился за несколько лет до того, как взял его к себе. А откуда он приехал и кто его родители – об этом Степану не было известно.

На следующее утро тучи рассеялись, и теплое солнце быстро подсушило дорогу, поэтому после обеда мы продолжили путь. Местами дорога настолько испортилась, что приходилось толкать повозку сзади, чтобы помочь уставшим лошадям.

– От этого перекрестка версты две будет, – сказал Ерофей, когда мы доехали до перепутья. Перед нами было три указателя, на одном из которых написано «Красногорье». – Скоро прибудем, и чтобы не смел с местными языком чесать. Там шарлатанов, шабашников и прочего темного люда полно. Обворуют – не заметишь, – предупредил он.

Я кивнул, хотя вряд ли мы привлечем внимание того темного люда, про который говорит Ерофей: лошади худые и старые, сами мы грязные, повозка скрипит и дребезжит на каждом ухабе. Никому и в голову не придет, что у нас есть чем нажиться. Скорее, наоборот.

Дорога до Красногорья была намного лучше. Местами укреплена бревнами и камнями. Нам то и дело попадались встречные повозки, наездники и даже целые караваны, направляющиеся с товарами к дальним поселениям.

Вскоре деревья, что плотными рядами теснились вдоль дороги, начали редеть, и появились первые избы с покосившимися заборами. Разомлевшие на солнце собаки лениво брехали, даже не удосужившись подняться на ноги. Где-то блеяли овцы, вдали на безлесном холме пасся табун лошадей.

– Добрались, наконец-то, – выдохнул Ерофей и указал на потемневшую от времени доску, на которой фигурными буквами было написано «Красногорье».

Я слез со скамьи и повел лошадей по дороге, вглубь поселения. Нам встречались угрюмого вида бородатые мужики, которые провожали нас долгим взглядом. Ребятня смеялась над грязными худыми лошадьми и пыталась заглянуть в повозку.

Вскоре дорога повела немного вниз, и мы оказались у небольшой площади, где лавки лепились друг к другу, а в центре стоял грубо сколоченный стол. Возможно, здесь велись какие-то обсуждения или голосования.

Я с интересом осматривался, ведь Степан нигде не был, кроме своей деревни, поэтому из его памяти я не смог выудить информацию об устройстве остального мира. На себе я тоже чувствовал взгляды местных. Некоторые смотрели с любопытством, но чаще с настороженностью. В таких местах не любят чужаков и в каждом видят сначала врага, ведь именно в большие поселения ездят любители легкой наживы.

– Туда, – махнул рукой Ерофей, указав на постоялый двор, над воротами которого висела надпись: «Каждому гостю калач и квас в подарок».

Мы подъехали к добротному зданию с широкими воротами. Ворота были закрыты, поэтому пришлось постараться, чтобы нас услышали. Сначала я колотил по створкам руками, затем в ход пошли ноги.

– Иду, иду. Кто там такой нетерпеливый? Занят я был, занят, – послышался недовольный старческий голос, и ворота со скрипом распахнулись.

Старик в грязном переднике пропустил нас внутрь. Тут же прибежали два парня и, взяв лошадей под уздцы, повели к коновязи, получив распоряжение от Ерофея отцепить повозку и проследить за сохранностью имущества.

– Прошу, отдохните с дороги, – старик указал на навес, под которым стояли столы и лавки. – Я вам сейчас квасу принесу и калачей.

На лавках уже сидели несколько человек. Они неспешно о чем-то беседовали и с интересом посматривали на улицу, виднеющуюся сквозь доски забора. Оттуда слышалась незамысловатая музыка.

Мы заняли крайнюю лавку. Старик вмиг прибежал с подносом, на котором стояли две глиняные кружки с квасом и лежали два больших подрумяненных калача.

Я пригубил квас в надежде, что это будет слегка газированный и сладкий напиток, но разочаровался. Квас был сильно разбавлен, поэтому – почти пресный. Однако калач оказался свежий, хоть и не сладкий.

– Места-то у вас есть? – спросил Ерофей у старика.

– Должны быть, – пожал плечами старик и плюхнулся на лавку рядом с нами. – У хозяина надо спросить.

– Так сходи и спроси, чтобы мы зря время здесь не тратили. Нам переночевать нужно, – повысил голос Ерофей и смерил его недобрым взглядом.

Старик нехотя встал, побрел к дому и вскоре явился с докладом, что места есть. Прежде чем пойти заселяться, Ерофей впихнул мне в руки несколько монет и велел:

– Сходи до лавки и хлеба в дорогу купи. Завтра поутру поедем. Только смотри, – он потряс пальцем у меня перед носом, – чтобы старый, плесневелый хлеб не подсунули, а то сам его будешь есть.

Я ничего не ответил, но велико было желание ухватиться за этот палец и сделать одно-единственное резкое движение, чтобы больше не смел передо мной им трясти.

Местные ребятишки подсказали, где ближайшая лавка, поэтому прямиком направился к ней, планируя на обратном пути повнимательнее осмотреть Красногорье.

Как только зашел в небольшую лавку, пахнущую свежей выпечкой, сразу понял, что здесь происходит что-то нехорошее. Две женщины вжались в угол и испуганно смотрели на мужчину, орудующего за прилавком. При виде меня одна из них махнула рукой и помотала головой, будто говоря: уходи и не вмешивайся.

Однако в этот самый момент мужчина выпрямился, и я увидел в его руках громадный тесак.

– Не работаем. Проверка у нас, – грубо проговорил он, смерив меня неприязненным взглядом.

Тут одна из женщин судорожно всхлипнула, а вторая закрыла лицо руками. Все ясно, грабитель.

Я развернулся, будто намереваясь выйти, но вместо этого задвинул засов, заперев дверь, и с улыбкой сказал верзиле:

– Я пришел за хлебом и без него не уйду.

Глава 7

Грабитель недоуменно уставился на меня, в то время как одна из женщин надрывно крикнула:

– Беги! Спасайся!

Этот крик будто привел в чувство грабителя. Он довольно легко для своих габаритов перемахнул через прилавок и двинулся на меня. Ему свидетели не нужны. Я прекрасно понимал, что женщины тоже обречены.

– Зря остался, щенок. Я ведь сказал тебе, что не работаем, – ощерился он, но глаза оставались холодными и злыми, как у хищника, который не жалеет свою жертву.

Я много раз встречался с такими глазами, поэтому не дрогнул, даже когда он подбросил в руке огромный тесак.

– Мне нужен хлеб, – чеканя каждое слово, проговорил я и быстрым движением нарисовал в воздухе между нами руну «Громулу».

Руна состояла из спирали, заключенной в зигзаги, похожие на молнии. Едва я замкнул линии, как «Громула» вспыхнула серебристо-белым светом, а следом раздался гулкий удар, напоминающий раскат грома.

Верзила, который приближался, поигрывая острым оружием, вдруг отшатнулся в сторону, выпустил из рук тесак и, схватившись за уши, рухнул на колени. Издав протяжный вскрик, он дернулся и без сознания распластался на полу.

Женщины не поняли, что случилось, ведь все, что видели посторонние – только как я быстро двигаю рукой и что-то рисую пальцами в воздухе. Даже сам верзила не успел осознать, как я его оглушил.

Я пнул тесак в сторону, отчего он отлетел под полки с хлебом, и обратился к двум испуганным женщинам:

– Он скоро придет в себя. Бегите за помощью.

Одна из них боязливо прошла мимо грабителя и, отодвинув засов, опрометью бросилась на улицу. Вторая вытащила из-под полки тесак и приставила его к шее верзилы.

– Если раньше времени очнется – долго не проживет, – уверенным голосом сказал она и подняла взгляд на меня.

– Парень, ты кто такой?

– Степан Устинов, – пожал я плечами.

– Что ты сделал, Степан Устинов? Как смог его обезвредить? – она не сдержалась и пнула грабителя в бок.

– Да так, – отмахнулся я. – Есть у меня такая способность.

– Хорошая способность. Спасибо тебе, – она с благодарностью посмотрела на меня и по-доброму улыбнулась.

Женщина чем-то напомнила мне мою настоящую мать, что осталась в другом мире. Добрая и ласковая, но с сильным волевым характером. Только такая могла понравиться моему отцу.

В это время дверь лавки распахнулась, и внутрь забежали трое мужчин.

– Урядник, как же это – посреди дня нас грабят?! – возмутилась женщина и отошла в сторону, бросив тесак обратно на пол.

Двое мужчин быстро связали руки грабителю и выволокли его на улицу. Третий, урядник, остался в лавке. Он поднял тесак и принялся внимательно его осматривать.

Я же окинул взглядом его самого. Это был крепкий широкоплечий мужчина с обветренным щетинистым лицом и внимательным цепким взглядом. На голове у него красовалась фуражка с блестящей кокардой, на плечах – поношенный зеленый мундир, а на поясе – шашка в черных ножнах. При каждом шаге его начищенные до блеска сапоги еле слышно поскрипывали.

– Угу, – вскоре проговорил урядник. Голос у него был низкий, с хрипотцой. – Хороший металл. Дорогой, наверное.

– Да какая мне разница: дорогой он или нет? – возмутилась женщина. – Он этим самым металлом чуть нас с Лизой не порешил. Если бы не вот этот парень, – она указала на меня, – мы бы уже в подсобке кровью истекали.

Урядник с интересом посмотрел на меня.

– Документы есть?

– Не знаю. У меня нет. Может, у дядьки есть, – пожал я плечами.

– Зовут тебя как?

– Степан Устинов его зовут, – вмешалась женщина. – Вот такой парень, – подняла она вверх большой палец. – Молодец, одним словом. Оглушил негодяя и нам жизни спас.

– Согласен, молодец, – кивнул урядник и продолжил расспросы. – Вижу, не местный ты. Я всех своих знаю.

– Да, не местный, – кивнул я. – Мы с дядькой в Иркутск едем. Вот, остановились в вашем Красногорье отдохнуть и переночевать. Завтра поутру снова двинемся.

– Ясно, а где остановились?

– Дак в постоялом дворе, – махнул я рукой.

– Как называется?

– Не знаю. Только там квас и калачи всем раздают, – ответил я, подавив желание пожаловаться на тот самый квас, который на вкус был похож на воду из-под хлебного мякиша.

– А-а-а, знаю я это место. Ну ладно, спасибо тебе уже от лица власти, – он протянул мне свою большую руку.

Рукопожатие было довольно крепким.

Затем урядник вытащил из кожаной сумки, переброшенной через плечо, помятый лист бумаги, записал мое имя, имя лекаря и быстро ушел, прихватив с собой тесак.

– Ты же за хлебом пришел, – напомнила мне женщина, когда мы остались вдвоем. – Какой тебе?

– Чтобы денег хватило, – я высыпал на прилавок монеты.

– Да ты что! Никаких денег не надо. Ты же нам жизнь спас, – возмутилась она, быстро собрала монеты и впихнула мне в руки, затем взяла большой темный лист бумаги и завернула в него три буханки белого хлеба. Свернув кулек из такой же бумаги, аккуратно сложила в него небольшие сладкие булочки.

– Держи, – вручила она мне оба кулька. – Если еще нужно будет – приходи. Для тебя ничего не жалко.

– Спасибо, – кивнул я и двинулся к двери.

– Тебе спасибо, Степа. Удачи! Будешь в наших краях – заходи. Тебе всегда будем рады. И дядьке своему спасибо скажи за то, что такого храброго парня вырастил.

Я кивнул и вышел на улицу. Ерофей не заслужил «спасибо». Он вырастил забитого, неуверенного в себе Степана, который всего боялся. Меня же вырастили совсем другие люди.

По пути к постоялому двору я съел две сладкие булки, а остальное раздал местным ребятишкам, которые с жадностью глазели на кулек, от которого исходил аромат свежей выпечки.

Ерофей по-прежнему сидел под навесом и разговаривал с тем самым стариком, который открыл нам ворота.

– Где тебя носило? – как обычно набросился лекарь и пробуравил меня взглядом. – В другом конце Красногорья хлеб искал?

– Нет, просто прогулялся, – я положил на стол перед ним завернутый в бумагу хлеб.

Ерофей тут же развернул кулек и с удивлением рассмотрел три больших буханки белоснежного хлеба с хрустящей корочкой.

– Это ты столько на пятнадцать копеек купил?

– Да. А что такое? Неужто обманули? – изобразил удивление.

Лекарь лишь отмахнулся. Снова завернул хлеб в бумагу и понес к повозке. После этого мы пошли с ним заселяться на ночевку.

Хозяин постоялого двора – грузный мужчина с густой черной бородой – попросил за каждого по десять копеек за ночь в общей комнате. Ерофей поворчал, что цена достаточно высока, но заплатил, ведь, как я успел узнать, этот постоялый двор был самым дешевым из всех пяти, что находились в Красногорье.

Тот же самый старик, которого звали Тихоном, по приказу хозяина провел нас в общую комнату. В комнате располагались по меньшей мере пятнадцать кроватей, стоящих в шахматном порядке. Пять кроватей было занято. Двое пожилых мужчин лежали и вполголоса переговаривались, остальные же храпели.

– Вот здесь располагайтесь, – указал Тихон на две крайние кровати. – У нас всегда все занято. Люди не любят переплачивать. Когда потемнеет, многие прямо во дворе на лавках спят и только за лошадей платят.

Ерофей что-то пробормотал насчет того, что за десять копеек можно было бы и получше условия сделать, и плюхнулся на одну из деревянных кроватей с высоким изголовьем и жестким тюфяком, набитым соломой. Я был с ним согласен. Воздух пропитан запахами дыма, сырости, старого дерева и грязных тел. Стены с облупившейся штукатуркой были «украшены» следами копоти от свечей и керосиновых ламп. С низкого потолка с выступающими балками свисали лохмотья старой паутины. Пол, покрытый пятнами грязи, скрипел под ногами.

Я подошел к небольшому мутному окну и выглянул наружу. Окно выходило на задний двор, где были привязаны лошади к коновязи. Пепельная и Гнедая стояли рядом и не спеша жевали сено.

Время было еще ранее, и спать не хотелось, поэтому решил выйти на улицу.

– Куда это ты собрался? – окликнул меня Ерофей.

– Лошадей проверю, – вмиг нашелся я.

– А-а-а, ну иди-иди. И повозку проверь, чтобы ничего не стащили.

Я кивнул, вышел за дверь и чуть не столкнулся с девушкой.

– Ой! – воскликнула она и отпрянула в сторону.

– Простите, не заметил, – быстро ответил я и окинул ее взглядом: миловидное личико, под платьем из плотной, темной ткани угадывалась стройная фигура.

– Ничего, – махнула она рукой. – Это я задумалась.

Девушка уже хотел пройти дальше, но вдруг остановилась и спросила:

– Куда вы направляетесь?

– В Иркутск.

– И мы туда же, – обрадовалась она. – Когда будете выезжать?

– Утром.

– И мы тоже! Вы – торговцы?

– Нет, лекари, – мотнул я головой.

– Лекари? Как интересно! А не хочешь прогуляться? – предложила она, когда между нами прошла дородная мадам с двумя горячими чайниками в руках, от которых исходил пар.

– Можно, – кивнул я.

Если честно, я уже забыл, о чем разговаривать с такими молоденькими девушками. На Степана они внимания не обращали, поэтому у него тоже не было такого опыта.

Ладно, разберусь.

Мы выскользнули через калитку и двинулись по оживленной улице. Мимо нас то и дело проносился возница, торопящий своих лошадей. Либо пробегала ватага ребятишек с деревянными мечами в руках и рогатками.

– Как вас зовут? – спросила девушка.

– Степан Устинов. А вас?

– Меланья Федорова. Из Ждановских мы, – пояснила она, но мне не стало понятнее. Я не знал, кто такие ждановские.

– Может, будем на «ты? – осторожно спросила она.

– Да, давай. Так легче, – согласился я.

Мы добрались до рынка.

– Заглянем? – предложила она. – Я еще не была на таких больших рынках.

– Хорошо, – ответил я, нащупав в кармане штанов деньги, что заработал в деревне.

Тут мне в голову пришла мысль, что я зря отказался от денег, которые мне предложили в Ольховке. Энергия – это, конечно, хорошо, но без денег – никуда. В следующий раз не буду отказываться, но и так нагло просить, как Ерофей, не буду.

Мы прошли под арку и окунулись в атмосферу рынка. В воздухе витали ароматы свежего хлеба, кислой квашеной капусты, жареной рыбы и пряностей. Также пахло лошадиным потом, навозом и дымом.

Рядами тянулись деревянные столы, на которых лежал различный товар: мешки с прошлогодней картошкой и зерном, связки лука и чеснока, пучки моркови, желтые пузатые тыквы, корзины с сушеными грибами и яйцами, туески с медом, творогом и сметаной.

Вдали виднелись ряды с тканями, одеждой, деревянной утварью и глиняной посудой.

Отовсюду слышались крики зазывал:

– Подходи! Не зевай! Покупай!

– Молоко свежее, парное! Только из-под коровы!

– Огурчики хрусткие, зеленые да вкусные!

– Рыба! Бери, хозяйка, рыбу! Только утром в речке плавала!

Вокруг толпились люди. Кто-то торговался, кто-то ругался, кто-то высматривал, что лежит на прилавках.