Текст книги "День герцогини (ЛП)"

Автор книги: Сара Маклейн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 23 страниц)

– Из всех безумных… – вмешалась Селеста. – Животных вроде лошадей! Гончих! Но не кошек!

– А почему не кошек? – невозмутимо спросила Сесили.

– Потому что ты не можешь оседлать кота и отправиться на нём кататься верхом или бросить ему палку! Они ужасно необщительные.

– Только не Браммелль.

Все разом уставились на огромного белого кота, который мяукнул и потёрся головой о подбородок Сесили.

– Браммелль очарователен.

– О да. Именно это слово первым пришло бы мне на ум, – сухо заметила Селеста.

Браммелль прищурил жёлтые глаза, посмотрел на Селесту и возмущённо мяукнул, всем своим видом выражая оскорблённое кошачье достоинство.

– Браммелль, – повторила Сера.

пик

– Именно, – согласилась Селеста.

– А мне кажется, он с честью носит имя своего знаменитого тёзки, – заметила Софи.

– Спасибо, – отозвалась Сесили. – Раз уж все остальные при своих парах, я решила, что тоже заслуживаю иметь собственного прекрасного кавалера.

Она сделала паузу.

– Вообще-то, никто из нас сейчас не состоит в паре, – напомнила Селеста.

– Может, прямо сейчас и нет, но в остальное время вы поёте друг другу серенады, словно птички. Точнее, воркуете, как голубки.

– Голуби воркуют, – уточнила Софи.

– Какая разница? – Сесили махнула рукой. – Идеальные парочки. Прямо как на какой-нибудь проклятой картине маслом.

– Звучит как невероятно скучная картина, – заметила Селина.

– Всё, хватит. Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду.

И Сера действительно понимала.

– Я не парочка никаким голубкам.

Сесили повернулась к ней.

– Тогда почему мы едем к твоему мужу?

– Потому что он заставляет меня туда ехать.

– Точно так же, как заставил тебя вернуться в Лондон? Как заставил ворваться в парламент и потребовать развода?

– Сесили… – мягко предостерегла Софи, но её предупреждение осталось без внимания.

– Точно так же, как заставил тебя уехать?

Сера насторожилась и сузила глаза, глядя на сестру.

– На что ты намекаешь?

На мгновение показалось, что Сесили собирается ответить честно. Сказать всё, о чём, должно быть, думала сама. О чём думали они все.

Но вместо этого она вздохнула и откинула голову на спинку сиденья. Браммелль воспользовался моментом, спустился со своего насеста и устроился у неё на коленях.

– Только на то, что ты, похоже, дразнишь медведя, Серафина. Зачем ещё вооружаться до зубов?

– Чем это я вооружилась?

– А чем ещё вооружается Опасная Дочь? – спросила Софи.

Остальные посмотрели на неё.

– Нами.

И в тот же миг весёлое настроение исчезло без следа, а Сера вновь оказалась лицом к лицу с действительностью. С тем, что она отправилась не просто на летнюю прогулку. С тем, что направлялась за город, туда, где когда-то любила и сам дом, и его хозяина.

Туда, где потеряла себя. Оставила себя позади. Откуда бежала, надеясь начать всё заново.

Нет. Не заново.

Снова.

– И, как выяснилось, ещё и котом, – добавила Селеста.

Сера не стала поддерживать попытку разрядить обстановку.

– Я так многим вам обязана. Столько всего должна объяснить.

Софи покачала головой.

– Ты нам ничего не должна. Но если хочешь рассказать, чего желаешь, мы поможем тебе этого добиться.

Только вот они не могли дать ей то, чего она хотела.

Не могли вернуть её в прошлое или перенести в будущее.

Не могли восстановить то, что она потеряла, и не могли подарить ей единственное, что, как ей казалось, способно исцелить её раны. Или заставить забыть, что она когда-либо была замужем.

Единственным человеком, который мог бы это сделать, как ни иронично, был её муж.

И потому она мчалась ему навстречу. Чтобы найти себе замену. И получить развод.

Она обретёт свободу. Станет хозяйкой «Воробья». Будет петь и жить новой жизнью. Будет двигаться дальше.

Сера не могла отрицать, что с сёстрами рядом ей было чуточку легче. Их преданность придавала ей сил. И там, в раскачивающейся, грохочущей карете, наполненной удушающей жарой и раздражённым котом, она решила рассказать им правду.

– Я не спала с Калебом.

Господь один знал, почему она решила начать именно с этого. Но ей казалось, что это важно.

– И ни с кем другим тоже. С тех пор как…

Она не закончила фразу.

Сёстры кивнули, показывая, что понимают.

Разумеется, они не понимали. Но Сера ценила саму попытку.

– Что ж, – сказала Селеста. – Когда получишь развод, найдёшь другого мужчину и построишь новую жизнь. Муж, дети, всё как положено.

Они не знали.

Не знали тайны, которую она хранила. Той самой, от которой бежала и которую никогда не сможет забыть.

– Когда я уехала… в тот день, когда я уехала…

Она замолчала, потом попробовала снова:

– Я больше не смогу родить ребёнка.

Тишина в карете оглушала, и Сера ненавидела её. Ненавидела, что сёстры, которые обычно никогда не испытывали недостатка в словах, теперь не могли найти ни одного.

Она подняла голову, отказываясь прятаться или отводить взгляд.

Глаза Софи блестели от слёз. Селеста застыла с приоткрытым ртом, не скрывая потрясения. Даже Селина, самая сдержанная из них, казалось, была в ужасе от услышанного.

Сера кивнула.

– Теперь вы знаете. Моё будущее – это не семья.

Но молчание не рассеивалось.

Сера повернулась к Сесили, желая услышать то, что могла сказать только сестра. Хотела, чтобы та наконец вступила с ней в спор, как умела лишь она.

– Ну же, Сес. Неужели даже ты не можешь ничего сказать?

Сесили без колебаний встретила её взгляд.

– Ты не заслужила ничего из того, что с тобой случилось.

Шесть слов. И почему-то до сих пор никто не говорил ей этого. Она сама даже никогда не думала об этом.

А теперь эти слова прозвучали, словно безупречно точный и в то же время желанный удар, от которого у неё перехватило дыхание.

Сера сжала губы, пытаясь вернуть себе самообладание.

– Никто такого не заслуживает.

Сесили кивнула.

– Господь свидетель, это правда. Но ты – особенно. И я считаю, что ты должна это знать.

Не ответив, Сера посмотрела в окно и с удивлением заметила, что на горизонте уже показались трубы Хайли.

– Мы почти приехали.

Сердце забилось быстрее.

В прошлый раз, когда она ехала в карете по дороге к Хайли, она почти не обратила внимания на поместье. На то, как величественно и внушительно оно возвышалось перед ней, словно само своим видом напоминало о древности герцогского рода, которому принадлежало.

Огромный дом, раскинувшийся среди сотен акров пышной зелени, с бескрайними угодьями, уходившими далеко за горизонт.

Он был создан для того, чтобы поражать воображение. Внушать трепет. Напоминать о пропасти между теми, у кого всё есть, и теми, у кого нет ничего.

Сера одновременно ненавидела его и любила. Ведь именно это место породило её мужа, словно Малкольм появился на свет не от человека, а вырос из самого поместья.

Когда-то ей удавалось заставлять Малкольма улыбаться именно здесь, и тогда она чувствовала себя могущественнее, чем когда-либо в жизни.

Она приложила пальцы к стеклу и подалась ближе к окну, представляя, будто может уловить сладковатый запах земли за его пределами. Будто способна прикоснуться к прошлому. К будущему, которое оно ей обещало.

Сера покачала головой.

Того будущего больше не будет.

Но это не означало, что у неё не могло появиться другого.

Будущего, в котором она свободна. В котором сама заботится о себе. В котором добивается успеха благодаря собственным заслугам, а не прихоти мужа-аристократа.

Каким бы изменившимся он ни казался.

А он и правда казался другим, хотя Сера не могла понять, в чём именно заключалась эта перемена.

Впрочем, она и сама изменилась.

Настолько, чтобы понимать: с выбранного пути нельзя сворачивать.

Карета замедлила ход и свернула на длинную, тянувшуюся на многие мили подъездную аллею. На неровной, редко используемой дороге её изрядно раскачивало.

Сера отвела взгляд от окна и посмотрела на сестёр. Все они наблюдали за ней – настоящий отряд солдат в корсетах и нижних юбках, готовый к бою и ожидающий приказа.

Она посмотрела на каждую из них. Все были полны решимости и держались с гордостью.

Сера невольно улыбнулась.

– Он придёт в ярость, когда увидит, как мы все вывалимся из кареты.

– Отлично, – ответила Софи.

Сера с восхищением посмотрела на свою младшую сестру, сильную и гордую. На то, как та выросла, расцвела, превратилась в женщину, которой теперь была.

– Я редко облегчала жизнь герцогу Хейвену и не собираюсь начинать сейчас. Он задолжал мне слишком много.

Поместье показалось из-за деревьев, и Сера сразу заметила его.

Малкольм стоял один на верхней ступени широкой лестницы, ведущей к главному входу.

Она напряглась, а Софи выглянула в окно.

– Господи боже. Он тебя ждёт?

– Вероятно, боится, что я не послушаюсь его приказа.

– Какой же он мерзавец, – заметила Селина.

– Ещё не поздно развернуть карету, – предложила Селеста.

На мгновение Сера всерьёз задумалась над этим.

– Как думаете, он там с самого утра? – спросила Софи.

– Вполне возможно, – простонала Сесили. – Наверняка заключил сделку с дьяволом, чтобы получить бесконечный запас выносливости.

Сера могла бы поблагодарить небеса за своих верных сестёр, каждая из которых, казалось, была готова проткнуть Хейвена шпагой ещё охотнее, чем предыдущая.

Но она не могла отвести от него взгляд.

Казалось совершенно естественным, что он простоял на ступенях всё утро, неподвижный и невозмутимый, безупречно одетый в безукоризненный сюртук и брюки, с сапогами, начищенными до зеркального блеска. Казалось, он готов был простоять там до самого вечера. А если потребуется, то и дольше.

Сера ненавидела его спокойствие. Он выглядел так, словно для герцога было совершенно обычным делом стоять у входа в собственное поместье и дожидаться приезда гостей.

Не гостей.

Жены.

Хозяйки дома.

Когда-то он ждал её там совсем по другой причине. Потому что не мог вынести ни минуты без неё.

Сера не удержалась от тихого смешка при этой мысли.

Карета въехала на круглую площадку перед домом, и Малкольм встретился с ней взглядом через маленькое мутное окошко.

Сера заставила себя не отворачиваться.

Когда карета остановилась, он направился к ней, и Сера нахмурилась.

Что он задумал?

Где положенный по всем правилам лакей в ливрее, который должен был поспешить открыть дверцу с подобающим аристократическим размахом?

Тот Хейвен, которого она знала прежде, никогда бы не стал выполнять работу слуги.

Нет. Это неправда.

Однажды он уже делал именно это.

Сера вопросительно приподняла брови, а Малкольм в ответ высокомерно вздёрнул одну из своих, словно спрашивая: Ты ещё смеешь меня допрашивать?

Она передумала.

Этот мужчина не так уж отличался от прежнего Хейвена.

И она не могла дождаться того мгновения, когда дверца откроется и он увидит всех пятерых «Запятнанных Сестёр».

Нет.

Он никогда их так не называл.

Он всегда использовал другое прозвище. Куда более ужасное.

Опасные Дочери.

– Сера? – позвала Сесили.

– М-м?

Сера не отрывала взгляда от Малкольма. Не могла.

Проклятие! В загородном поместье он всегда выглядел ещё красивее.

Ей не нравилось терять равновесие. Не нравилось ощущение, что всё это вот-вот пойдёт наперекосяк.

– Хейвен любит кошек?

Сера повернулась к Сесили. Та уже придвинулась к краю сиденья, держа на руках Браммелля, словно собиралась вступить в бой.

Сесили всегда одной из первых бросалась в самую гущу событий, даже когда её саму уже мутило от одной мысли о происходящем.

– Не знаю. Но сомневаюсь.

– Прекрасно, – заявила она.

Хейвен распахнул дверцу кареты, и Сесили тут же вылетела наружу, сунув ему в руки перепуганного кота.

– Поддержите!

К удивлению Серы, герцог послушно принял ношу, каким-то чудом сумев справиться с собственным потрясением, хотя усмирить животное ему не удалось. Браммелль немедленно взбесился: зашипел, заметался, выпустил когти и принялся отчаянно вырываться на свободу.

И всё это происходило в тот самый миг, когда Сесили извергала содержимое своего желудка прямо на безупречно начищенные сапоги герцога.

Сера машинально прижала ладонь ко рту, словно могла поймать и удержать изумлённый возглас, уже готовый сорваться с губ. Словно могла скрыть пробивавшееся сквозь него ликование.

Не могла.

На звук герцог резко вскинул голову, и их взгляды встретились. В его глазах смешались ярость и такое потрясение, что он, казалось, лишился дара речи.

Сера опустила руку, открывая широкую улыбку, в которой читалось одно-единственное осознание: всё действительно пошло наперекосяк.

Но только для него.

Глава 10

Опасные Дочери повергают герцога!

Апрель 1833 года Тремя годами и четырьмя месяцами ранее Поместье Хайли

Малкольм не мог поверить своему счастью.

Она приехала. Он попросил её приехать, и она согласилась.

Он стремительно сбежал к карете, не обращая внимания на прохладный апрельский ветер, и взглянул на кучера, который распахнул дверцу и выдвинул подножку.

– За вами ведь никто не следил?

Если бы за ней проследили, её репутация была бы погублена. А он вовсе не желал её погубить. Он хотел лишь одного – чтобы она принадлежала ему. Тайно, вдали от чужих глаз. В Лондоне во время светского сезона уединения было не сыскать.

– Нет, ваша светлость, – ответил кучер, и в его голосе едва слышно промелькнула обида. – Я в точности следовал вашим указаниям.

Хейвен уже заглядывал в карету, и дыхание перехватило у него в груди, когда показались юбки – густого ягодно-красного цвета. Цвета желания. Греха. Любви. Именно любви.

Он протянул руки, чтобы помочь ей выйти. Её ладони были затянуты перчатками того же соблазнительного оттенка, а сами руки скрывались под безупречно скроенным серым дорожным плащом, застёгнутым до самого горла с подобающей благопристойностью.

Он ненавидел этот плащ и поклялся снять его с неё, как только они окажутся в доме. Как только она ступит на твёрдую землю – землю, которая вскоре станет их общей.

Как только он попросит её стать своей женой.

Она улыбнулась ему, запрокинув голову.

– Надеюсь, вы понимаете, насколько сильно я вам доверяю, ваша светлость. Некоторые могли бы сказать, что отправляться в многочасовую поездку в карете, одной, неизвестно куда – затея весьма сомнительная.

Он поднёс её руку в перчатке к губам, мечтая избавиться от разделявшей их ткани. Мечтая ощутить прикосновение её тёплой кожи. Скоро.

– Ваше доверие для меня бесценно, миледи.

Она скользнула взглядом мимо него, к усадьбе.

– Впечатляющий коттедж.

Он даже не обернулся, чтобы взглянуть на массивное здание, на холодные камни, которым были сотни лет и которые помнили поколения герцогов, живших здесь до него. Вместо этого он понизил голос до шёпота и, сам едва узнавая себя, произнёс:

– Хотел бы я, чтобы это был коттедж.

Её глаза озорно блеснули.

– И что же тогда? Вы – скромный пастух, а я – румяная доярка?

Он предложил ей руку, и она вложила свою ладонь в сгиб его локтя. Вместе они поднялись по каменным ступеням и прошли через огромный вход, за которым их не встретило ни одного слуги. Малкольм отпустил прислугу на весь день, присвоив это время себе. Сегодня ему не нужно было играть роль герцога. Рядом с Серафиной – никогда.

И всё же он наклонился к её уху и тихо спросил:

– Именно этого вам хотелось бы?

Она подняла на него глаза.

– Пастух, дровосек, мясник, ловец крыс… Кем бы вы ни решили стать, я буду счастлива.

Он ей верил.

Был ли в его жизни хоть кто-нибудь, кому прежде всего нужен был он сам, а уж потом – его титул? Ни одна из женщин, преследовавших его на лондонских балах, ни один из мужчин, добивавшихся его дружбы и финансовой поддержки… даже собственная мать.

Впрочем, его мать всегда интересовал лишь титул. Ребёнок, необходимый для его сохранения, был всего лишь несущественной подробностью.

Но Серафине нужен был он. Не титул. Не герцог Хейвен. Малкольм.

Он провёл её в свой личный кабинет – единственную комнату во всём доме, где чувствовал себя по-настоящему свободно. В камине потрескивал огонь.

– Ловец крыс? – переспросил он, повернув её к себе, когда дверь за ними закрылась.

Её близость успокаивала его, согревала, словно вместе с ней в комнату проникло тепло, которого ему так долго не хватало.

Она улыбнулась.

– От них бывает немало пользы.

– А кем бы вы хотели стать?

Он притянул её к себе.

Она обвила руками его шею, запустив пальцы в волосы, и ему стоило немалых усилий не закрыть глаза, чтобы просто раствориться в этом прикосновении.

– Кем бы вы хотели меня видеть? – спросила она, встретившись с ним взглядом своих прекрасных голубых глаз. Ей словно удавалось заглянуть прямо в его душу.

Ему не нужна была выдуманная, идеальная версия Серафины. Он не нуждался в фантазиях. Она сама была его мечтой.

Сердце бешено колотилось. Малкольм покачал головой.

– Кем пожелаете, – прошептал он. – Кем угодно, лишь бы вы были счастливы.

– Тогда портнихой, – так же тихо отозвалась она, опуская взгляд на ткань его сюртука и проводя ладонью по дорогому материалу. – Я буду чинить одежду при свечах, петь у окна и ждать, когда вы вернётесь домой.

Он согласился бы на такую жизнь. Отдал бы за неё всё, что имел. На любую жизнь, которую она могла бы ему подарить.

Но ему не придётся отказываться от всего ради этой мечты.

– А что бы вы пели?

Она улыбнулась.

А потом, спаси его Господь, запела.

Словно ангел.

Здесь сердце, улыбка, любовь обитают, Здесь волк и голубка, и ангел сияют. Она позабыла игрушки, мечты – И в сердце мальчишки родилась тогда ты.

Он притянул её к себе, не в силах поступить иначе. Не в силах отвести взгляд от её прекрасных голубых глаз, думать о чём-то, кроме её голоса, её запаха, её прикосновений.

– Я и не знал, что вы умеете петь.

Она смущённо покраснела.

– Всех благовоспитанных юных леди учат пению.

Но не так. Не таким голосом.

Его объятия стали крепче.

– Только вы не леди. Вы портниха, поющая у окна. И у вас самый прекрасный голос из всех, что мне доводилось слышать.

Она тихо вздохнула, погрузившись в эту мечту.

– Только в моих грёзах.

Он покачал головой.

– Попробуйте помечтать о чём-нибудь другом.

Она рассмеялась, и этот смех, как всегда, наполнил его светом.

– Похоже, я совершенно не умею играть в эту игру.

– Напротив, – возразил он, коснувшись пальцами её подбородка и приподняв её лицо. – Вы прекрасно с ней справляетесь. Но у меня есть картина получше.

Она удивлённо приподняла брови.

– Неужели?

– Вы – герцогиня.

Её глаза широко распахнулись, и он увидел в них желание. Не к титулу. К нему.

Она хотела его.

Малкольм продолжил, не отрывая от неё взгляда:

– Вы безупречны. Вы так высоко надо мной, что я не осмеливаюсь даже взглянуть на вас.

Разумеется, он смотрел на неё. И не мог бы перестать, даже если бы захотел.

– Не осмеливаюсь даже думать о вас.

Она снова залилась румянцем, и он провёл большим пальцем по порозовевшей щеке.

– И уж точно не должен прикасаться к вам.

Её губы приоткрылись, и он не смог удержаться, наклонившись ближе. Слава небесам, они были одни.

– А целовать вас мне и вовсе не следует.

– Глупости, – возразила она, приподнимаясь на носках. – Какой смысл быть герцогиней, если я не могу потребовать, чтобы меня поцеловали?

Она сама преодолела оставшееся между ними расстояние, и Малкольм простонал от наслаждения, когда она отдалась его поцелую – нежная, податливая, совершенная. От неё пахло мятой, и на вкус она была такой же. Всегда мята, словно она постоянно готовилась к его появлению.

Он скользнул языком по её губам, проник в приоткрытый рот, лаская и исследуя его, пробуя её на вкус, пока она не отдалась ему целиком – этому мгновению, этому запретному счастью. А затем она сама ответила ему, повторяя каждое движение, и его руки уже нашли застёжки плаща. Он быстро расстегнул их, стянул плащ с её плеч и спустил по рукам.

Она без колебаний помогла ему.

И Малкольм счёл настоящим чудом, что всё-таки сумел отстраниться от неё.

Они оба тяжело дышали.

Она подняла на него глаза.

– Малкольм?

Он закрыл глаза, услышав своё имя, и позволил захлестнувшему его наслаждению прокатиться по телу. Как же ему нравилось, когда она называла его так. Он покачал головой.

– Я не собирался, чтобы всё зашло так далеко…

Она улыбнулась.

– А я собиралась.

Её дерзкие, бесцеремонные слова оказались для него слишком сильным испытанием. Кто она такая, эта женщина? Откуда в ней столько смелости? Столько уверенности? Как ей удавалось так легко управлять им? И почему он сам так отчаянно этого желал?

А затем она прошептала:

– У нас осталось не так много времени.

Она была права. Всего через несколько часов ей предстояло вернуться в Лондон. Он привёз её сюда, чтобы побыть с ней наедине, вдали от любопытных глаз и назойливых пересудов. Не для того, чтобы овладеть ею, а для того, чтобы попросить её руки.

Ему следовало обратиться к её отцу. Попросить разрешения, как полагалось.

В конце концов, он герцог, чёрт возьми! Существовал определённый порядок, которому надлежало следовать, когда просишь руки девушки.

Но он не хотел вмешивать в это посторонних. Он хотел её – только её, наедине с собой. Хотел, чтобы между ними всё было честно. Чтобы она принадлежала ему не из-за титулов, деловых соображений, денег или земель и уж тем более не потому, что так распорядится её отец.

Не имело значения, чего желает какой-то старик. Значение имело лишь то, чего хочет она. Что выберет сама.

И она выбирала его.

Она была единственным человеком в его жизни, который действительно выбрал его самого.

Времени на разговор с её отцом хватит и потом. Тот не откажет. От герцогского титула ещё никто не отказывался.

Но что, если откажет она?

Сердце Малкольма бешено колотилось, хотя Сера смотрела на него с любопытством и улыбалась. Она потянулась к нему, и одна красная перчатка скользнула вниз по его руке, оставляя за собой огненный след.

– Малкольм?

Он поймал её ладонь.

– Что вы сказали матери? Сёстрам? Как вам удалось от них ускользнуть?

Позже нерешительность, мелькнувшая в её взгляде, будет преследовать его, не давая покоя. Но в тот момент он едва её заметил.

– Я сказала, что навещу заболевшую подругу. Что вернусь к вечеру.

Он кивнул. Оправдание было не самым убедительным, но и не настолько плохим, чтобы вызвать подозрения. Оно давало им час. Возможно, два. Достаточно, чтобы он сделал ей предложение. Достаточно, чтобы добиться её согласия.

А если она не согласится?

Малкольм провёл рукой по волосам, внезапно ощутив тревогу. Сомнение было чувством, с которым ему прежде почти не приходилось сталкиваться.

– Вы никогда не бывали у меня дома, – сказала она, возвращая его к действительности.

– Я…

Он замолчал, не зная, что ответить.

Сера покачала головой.

– Это не имеет значения.

Малкольм был совершенно уверен, что имеет. Ему не хотелось сидеть на неудобном диване под насмешливыми взглядами её матери и сестёр, которые видели в нём не человека, а один лишь титул. Те самые взгляды, которые преследовали его повсюду, стоило ему показаться на людях: холостой герцог, выставленный на продажу, словно бык на ярмарке.

Он встретился с Серой глазами и решил сказать правду.

– Я слишком жаден до вас, – признался он. – Хочу, чтобы вы были только моей. И сам хочу принадлежать только вам.

Она помолчала, обдумывая его слова. В этой тишине было что-то задумчивое, серьёзное. Ему казалось, будто она видит его насквозь. Затем Сера глубоко вдохнула и медленно выдохнула, словно приняла решение.

Так оно и было.

– Что ж, – тихо произнесла она, и в её голосе звучала непривычная серьёзность. – Я здесь. Без компаньонки, как вы и просили.

Он не имел права просить её об этом. Она вообще не должна была соглашаться. Но она хотела его так же, как он хотел её. Малкольм знал это всякий раз, когда заглядывал ей в глаза, всякий раз, когда ловил её взгляд через бальный зал, где сотни людей стояли между ними, не позволяя приблизиться друг к другу.

Он знал это и сейчас, когда она протянула свободную руку к его лицу. Тонкая лайковая перчатка мешала прикосновению, и он снова пожалел, что её пальцы скрыты под тканью.

– Я ваша, – прошептала она. – Будь вы пастухом, герцогом или ловцом крыс…

Она улыбнулась и покачала головой.

– Кем пожелаете.

Он опустил лоб к её лбу.

– Вы можете делать со мной всё, что захотите, – прошептала она.

Его дыхание стало прерывистым, словно волна наслаждения накрыла его с головой.

Она согласится.

Но если он займётся с ней любовью, ей придётся согласиться.

А в следующий миг его губы уже прижались к её губам, и она была его. Он обнимал её, расстёгивая застёжки лифа, освобождая место для своих прикосновений и наслаждаясь каждым тихим вздохом, каждым невольным вскриком, которые она дарила ему. И каждый из них был подарком. Только для него. Их общей тайной.

Чёрт возьми, как же ему нравилось это уединение! Мысль о том, что никто не знает: она принадлежит ему. Что никто и представить себе не может, что происходит сейчас в этой комнате. И даже когда сегодня весь мир узнает об их предстоящем браке, этот день останется только их. Этим мгновением они ни с кем не поделятся.

Наконец лиф распахнулся, обнажив её перед ним, а её пальцы – проклятые перчатки всё ещё скрывали их – направляли его руки. Он целовал её тёплую гладкую кожу, а его имя звучало на её губах, словно молитва.

Так будет всегда.

Никаких титулов. Никаких требований. Только они вдвоём.

Счастливые. Нужные друг другу.

Любимые.

Он опустил руку к подолу её юбок, скользнул ниже и нащупал под тканью невероятно гладкую кожу её ноги. На ней не было чулок.

Она была великолепна.

Малкольм провёл зубами по нежной коже её груди, каким-то непостижимым чутьём понимая, что это лёгкое прикосновение заставит её вспыхнуть. Её прерывистый вздох придал ему смелости. Он продолжил ласкать её, опускаясь всё ниже, пока юбки не поползли вверх, а её бёдра не раскрылись навстречу ему без малейшего колебания, словно она заранее знала, что он собирается сделать.

Словно желала этого даже сильнее, чем он сам желал подарить ей наслаждение.

Так и было. Он знал это. И упивался её доверием, когда она выгибалась навстречу, отдаваясь ему, позволяя ему вести её за собой. Он принимал этот дар без колебаний, без чувства вины или стыда.

Она была здесь. Они были одни. И всё, что происходило между ними, принадлежало только им.

Не её родителям, которые наверняка возвестят об их браке всему свету. Не газетам, которые немедленно начнут следить за каждым их шагом.

Никто не знал, что именно она позволила ему попробовать на вкус тем днём, в его личном кабинете, где единственными свидетелями оставались стены.

Никто не знал, к чему она позволила ему прикоснуться.

Чем позволила ему овладеть.

Никто не слышал её тихого вскрика боли, вздохов наслаждения, последовавших за ним, и того, как она окончательно потеряла себя за мгновение до него самого, когда они оба растворились в блаженстве своей тайной, совершенной любви.

И он не услышал, как открылась дверь кабинета.

Не услышал потрясённого шёпота женщин, собравшихся за порогом.

Не понял, что произошло, пока Серафина вдруг не напряглась в его объятиях, не оттолкнула его и не отпрянула, тщетно пытаясь прикрыть обнажённое тело.

Пока графиня Уайт не воскликнула с ужасом:

– Серафина!

А затем не рявкнула:

– Вы мерзавец, Хейвен! Немедленно уберите от моей дочери руки!

Он подчинился. Мгновенно.

Ещё не зная, что это последний раз, когда он прикоснётся к ней с полным доверием. Ещё не понимая всей глубины случившегося.

– Миледи, – произнёс он, тут же подхватывая свой сюртук, чтобы прикрыть Серафину, защитить её от чужих взглядов.

Сначала Сера. Всегда Сера.

– Вы всё неправильно поняли.

– Я прекрасно понимаю, что вы за человек, Хейвен. Наглец и подлец. Худший из всех!

– Не худший, – ответил он. – Я намерен жениться на вашей дочери.

Несмотря на катастрофический исход этого дня, собственные слова придали ему уверенности. В конце концов, вздорная графиня наверняка успокоится, как только услышит о его намерениях. Обстоятельства, конечно, складывались далеко не идеально, и, вероятно, до самой свадьбы им с Серой больше не удастся побыть наедине, но через несколько лет они будут вспоминать этот день со смехом – поздними вечерами, когда целая орава детей уже разойдётся по спальням наверху.

Он посмотрел на Серафину.

– Мы поженимся.

Однако счастья в её глазах не было.

Там было что-то другое. Что-то похожее на…

Вину.

Малкольм растерянно оглядел комнату и с удивлением обнаружил ещё одну женщину в дверном проёме. Ещё одну пару глаз, в которых читались сожаление и неизменное презрение.

Его мать.

Мать, которая должна была оставаться в Лондоне.

– Что вы здесь делаете?

Она не ответила, но Хейвену не требовалось объяснений. Он и так знал ответ.

Стоило ему взглянуть на графиню Уайт, как всё окончательно прояснилось. В глазах этой женщины не было ни сожаления, ни вины, ни гнева.

Только решимость.

Ему понадобилось всего несколько мгновений, чтобы сложить все части головоломки. История стара как мир. Графиня разыскала его мать и вместе с ней отправилась вслед за дочерью в Хайли. Не потому, что материнское чутьё подсказало ей об опасности, а потому, что она заранее знала, что должно произойти.

Они сговорились, чтобы заманить его в ловушку.

– Нет.

Он повернулся к Серафине. К женщине, которую любил. Вглядывался в её лицо, умоляя одним взглядом опровергнуть его догадку.

– Нет.

Он сопротивлялся правде, даже когда уже знал, что она не ошибочна.

А потом Серафина кивнула, и мир вокруг него рухнул.

Он был не ловцом.

Он был крысой.