Текст книги "День герцогини (ЛП)"

Автор книги: Сара Маклейн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 23 страниц)

Глава 5

Серафина возвращается, вооружившись американцем!

22 августа 1836 года

«Поющий воробей»

Ковент-Гарден

– Итак, давай уточним. Ты сказала ему, что у тебя роман на стороне.

Сера поставила коробку с тонкими свечами и посмотрела на американца, облокотившегося о стойку бара «Поющего воробья» – новейшего трактира Ковент-Гардена. Когда-то она обнаружила Калеба Калхуна в похожем заведении в Бостоне, штат Массачусетс, всего через полдня после того, как её корабль из Лондона пришвартовался в порту.

Тогда она искала настоящую горячую еду – что-нибудь получше солонины и маринованных овощей, которые целый месяц служили ей пропитанием во время трансатлантического путешествия. Кто-то посоветовал ей трактир «Колокол в руке», находившийся в трёх дверях от комнат, которые она сняла, пока обдумывала, как жить дальше.

Когда Сера вошла, американец поднялся со стула. Он возвышался над ней и несколькими другими посетителями – менее внушительными на вид, но куда более опасными. В тот день он стал её защитником. И на следующий. И на следующий.

Вскоре он был для неё уже не просто американцем, а работодателем. Потом – деловым партнёром. А затем стал самым дорогим другом из всех, кого она когда-либо знала. В конце концов он превратился в единственного человека на свете, которому она могла рассказать о себе всё и который при этом ничего от неё не требовал.

То, что он был ещё и единственным, кто не позволял ей обманывать саму себя, в данный момент относилось к числу его наименее привлекательных качеств. Тем не менее Сера не сдавалась.

– Я не говорила ему ничего подобного.

Сере не нравилось, как Калеб смотрел на неё своим открытым зелёным взглядом, словно задал совершенно простой вопрос, а она дала совершенно неприемлемый ответ.

– Не говорила! – настаивала она. – Ну, не совсем.

– Не совсем, – повторил Калеб. – Сера, мне не по душе перспектива быть убитым каким-нибудь аристократом без всякого предупреждения.

– А ты думаешь, кому-нибудь нравится перспектива собственной смерти?

Он бросил на неё взгляд, который, как ей казалось, братья приберегают для самых невыносимых сестёр.

– Бывают дни, когда я и сам не прочь увидеть, как убивают тебя. Особенно если твой влюблённый герцог решит за мной погнаться.

– Уверяю тебя, он вовсе не влюблённый.

Три дня назад он выглядел полной противоположностью влюблённому мужчине. Скорее, его совершенно не тронуло её появление.

Калеб хмыкнул.

Сера предпочла не замечать молчаливого несогласия.

– Не то чтобы я назвала ему имя мужчины и описала его внешность. Я всего лишь дала понять, что, если он захочет развестись со мной на основании супружеской измены, я не стану возражать против такого решения.

– Вот это и есть типичный английский способ спорить о словах.

Она смерила его взглядом.

– Вообще-то я англичанка.

– Никто не говорил, что ты не можешь приложить чуть больше усилий, чтобы сбросить с себя это ярмо, дорогуша.

– Ну пожалуйста! Всем известно, что половина разводов, которые одобряет парламент, происходит по сговору между мужьями и жёнами. Я вполне готова сыграть роль неверной супруги, если это поможет мне заполучить трактир.

А это непременно поможет. Как только брак будет расторгнут, «Поющий воробей» станет её собственностью, и она сможет начать всё сначала. Без прошлого и без его призраков, которые продолжали преследовать её.

– Им достаточно увидеть, как ты разливаешь по стаканам пару порций выпивки, и все поверят, что ты окончательно пала, – заметил Калеб.

– Мечтать ведь не вредно.

Она приподняла стакан, словно провозглашая тост в его честь, и отпила.

– Из меня ведь никудышная герцогиня, правда?

– Я не так уж много знаю о герцогинях, зато могу сказать, что ты совсем не похожа на ту потерянную овечку, которая когда-то забрела сюда с улицы. Так что, пожалуй, ещё не всё потеряно, – великодушно признал он, скрестив руки на широкой груди. – Но вернёмся к нашему разговору. Ты дала ему понять, что у нас с тобой роман.

– Ничего подобного. Я всего лишь сообщила факт. А если он сделал собственные выводы…

Калеб рассмеялся.

– Значит, он просто понял всё так, как ты и рассчитывала. А когда узнает, кто именно сошёл на берег рядом с тобой… Мне придётся принять на себя весь гнев герцога. Потом нам придётся драться. А после… – Он театрально взмахнул рукой. – У нас не останется иного выбора, кроме как снова объявить друг другу войну.

– Ты ведь понимаешь, что не являешься никаким послом, верно?

Сера подняла коробку со свечами и принялась пробираться между столиками, расставленными по всему пустому трактиру, попутно поправляя стулья.

– Я не могу отвечать за то, что он себе вообразит, Калеб, – сказала она достаточно громко, чтобы её голос разнёсся по пустому залу. – Но не думаю, что за последние три года мои поступки настолько его занимали, чтобы теперь из-за них возникли серьёзные неприятности.

Калеб недоверчиво фыркнул.

– Чушь собачья, и ты сама это прекрасно знаешь.

Сера проигнорировала грубость.

– Если он и разозлится, то вовсе не из-за тебя. А из-за того, что я снова погубила его драгоценное наследие. Я бы на твоём месте не беспокоилась за своё лицо. Хотя, если честно, оно у тебя не такое уж красивое, – поддразнила она. – Никому не нравится сломанный нос.

– Каждой женщине нравится сломанный нос, котёнок. И, кроме того, я могу одолеть любого чванливого аристократа, который сунется ко мне.

Сера улыбнулась его словам и тому, как он отзывался о её муже, который, несмотря на своё безупречное аристократическое происхождение, совсем не походил на типичного напыщенного лорда.

Калеб продолжил, пока она поднималась по ступенькам к небольшой сцене в дальнем конце зала:

– Более того, я с нетерпением жду встречи с этим ублюдком. Хочу преподать ему хороший урок.

Сера потянулась к одному из огромных канделябров, стоявших по обе стороны сцены, и принялась вынимать огарки пчелиного воска.

– К сожалению, мистер Калхун, я сильно сомневаюсь, что вам представится возможность с ним встретиться.

– Он придёт тебя искать.

– Хочешь заключить пари? – поддразнила она. – Пятьдесят долларов против твоих пятидесяти: он уехал из города вместе со всеми остальными лондонцами, и мне самой придётся его разыскать, чтобы получить свой трактир.

– Ты имеешь в виду избалованных богатеев из высшего света, которые покидают Лондон.

Калеб открыл небольшой потайной отсек в стойке, достал коробочку с табаком и бумагу и с нарочитой важностью принялся скручивать сигару.

– Владельцы поместий возвращаются домой проверить, как там их крепостные?

Сера тихо рассмеялась.

– Что-то вроде того. Хотя, пожалуй, точнее будет сказать, что они бегут от лондонской вони.

– Пф! – презрительно фыркнул Калеб. – По запаху городских улиц и понимаешь, что город живёт.

Она направилась к такому же канделябру на противоположной стороне сцены и принялась с аккуратностью расставлять новые свечи.

– Из тебя вышел бы ужасный аристократ.

Его раскатистый смех прокатился по залу.

– В этом я нисколько не сомневаюсь, любовь моя. Что ж, пари принято. Пятьдесят долларов на то, что твой мужчина переступит этот порог до конца недели.

Сере не понравилась уверенность в голосе друга. Казалось, он уже знал, что выиграл.

А следующая его мысль понравилась ей ещё меньше.

– В любом случае, герцогиня, пора нам приниматься за дело, не так ли? Тебе нужно добиться согласия этого мужчины, а ещё сделать так, чтобы этот трактир стал лучшим во всём Ковент-Гардене. Тогда, едва он окажется твоим, о нём уже будут слагать легенды. Итак, как ты собираешься добиться его согласия?

Ей придётся снова встретиться с Малкольмом, как бы ей этого ни хотелось. Даже если она не желала смотреть ему в лицо – всё такому же красивому, как прежде, и в то же время каким-то непостижимым образом изменившемуся.

Калеб добавил:

– Мы здесь всего семь недель, а я уже места себе не нахожу, так хочется вернуться на американскую землю.

Она подняла голову, прищурившись в темноту.

– Ты ведь можешь уехать. Тебе совершенно необязательно…

Она замолчала, не зная, как закончить фразу.

Калеб так много для неё сделал. Он защитил её, когда нашёл сломленную и одинокую в городе, в стране, на целом континенте, где всё было ей чужим и незнакомым. Он помог ей снова встать на ноги. Обрести прежнюю силу. Вернул ей способность улыбаться. А потом подарил ей цель, ради которой стоило жить.

И когда Сера решила, что пришло время вернуться в Англию и начать всё заново, Калеб без малейших колебаний собрал свои вещи и отправился вместе с ней.

Сера покачала головой и повторила:

– Тебе необязательно ехать со мной.

Он прикурил сигару, и её оранжевый кончик вспыхнул в тускло освещённом зале.

– И всё же я здесь. Поразительный человек, не находишь?

Она приподняла бровь.

– Самая настоящая скромность. Несомненно.

– Итак, когда мы наконец надерём задницу твоему идиоту-мужу?

Сера рассмеялась, услышав, с какой неподдельной радостью он произнёс эти слова.

– Боюсь, тебе не представится такая возможность.

– Думаешь, он не даст тебе развода?

Даже с расстояния она видела, как нахмурились его густые брови.

– Тогда возвращайся со мной. Начнёшь новую жизнь в Бостоне.

Если бы всё было так просто…

Если бы только её связывало с тем городом за океаном нечто большее, чем воспоминания о надеждах и людях, о молодой стране, которая только начинала пожинать плоды своих побед и с верой смотрела в будущее.

Сера успела полюбить Бостон. За его надежды, за его жителей, за Калеба.

Но Бостон никогда не был Лондоном.

Он никогда не ощущался домом.

Она принялась ковырять круглый толстый огарок свечи, который держала в руке, вытащила фитиль и покатала его между большим и указательным пальцами, наблюдая, как чёрная сажа оставляет следы на коже.

– Он даст мне развод, – сказала она, зная, что Малкольм, скорее всего, больше всего на свете хочет от неё избавиться. – Но, полагаю, не упустит возможности хорошенько меня за это наказать.

Калеб оттолкнулся от стойки и направился к ней. Широкие плечи и массивная челюсть выдавали его грубое колониальное воспитание ещё до того, как он открывал рот и начинал говорить со своим простонародным акцентом. Здесь, в мире, где царили правила, казавшиеся ему в лучшем случае бессмысленными, а в худшем – вопиюще несправедливыми, он напоминал дикого зверя, запертого в клетке.

– Ты не заслуживаешь его наказания.

Сера приподняла бровь.

– Это я его оставила, Калеб.

– Он оставил тебя первым.

Она улыбнулась.

– Но не так, чтобы это имело значение.

– Да во всех смыслах, какие только имеют значение! – возмутился он.

Сера вздохнула.

– Герцогини не уходят от мужей, – в который уже раз объяснила она. В сотый, если не в тысячный. – Тем более не уходят, не подарив мужу наследника.

Даже если наследник был невозможен.

– Так им следовало бы поступать, когда муж изгоняет их, – возразил Калеб. – Оставаться после такого – полная чушь.

– Нет, это по-британски.

Он выругался зло и без удержу.

– Вот ещё одна причина, по которой вы заслужили ту взбучку, что мы вам задали.

– Тебе стоит отплыть ближайшим кораблём. Тебя ждёт собственная жизнь, к которой ты можешь вернуться, – сказала она, пытаясь придать голосу шутливость. – Ты ведь не молодеешь, мой друг. Пора найти женщину, которая согласится тебя терпеть.

– Будто такое когда-нибудь случится.

Разумеется, случится. Калеб Калхун был одним из самых обаятельных мужчин, каких Серафина когда-либо встречала.

Он остановился у края сцены и посмотрел на неё снизу вверх. В его зелёных глазах читалась серьёзность.

– Я держу свои обещания, Голубка. Я помогу тебе получить развод. Прослежу, чтобы это заведение процветало и стало твоим. А потом уеду и буду с удовольствием получать свою долю прибыли каждый месяц.

Сера широко улыбнулась.

– Как приятно будет засыпать, зная, что мои деньги послужат тебе утешением.

– Наши деньги, партнёр.

Не прошло и месяца после знакомства, как Сера и Калеб приобрели один бостонский трактир, затем другой, потом ещё один. Благодаря его чутью на удачное местоположение и её пониманию того, что заставляет посетителей задерживаться в заведении до последнего, они успели разорить несколько старейших трактиров Бостона, прежде чем решили, что следующим городом, который они покорят, станет Лондон.

Трактир в Ковент-Гардене они приобрели всего через сорок восемь часов после высадки на берег Темзы. Они сразу обратили внимание на этот район, где заправляли два брата и где теснились мрачные, низкие таверны. Поговаривали, что в некоторых из них проводились тайные бои, участники которых переходили из одного заведения в другое. Сера и Калеб не собирались конкурировать с подпольным бойцовским клубом, но увидели возможность открыть здесь настоящий трактир – такой, какие покоряли Бостон и Нью-Йорк. Заведение, где посетителей ждало не только выпивка, но и развлечения.

«Поющий воробей» подходил для этого идеально.

Они владели им на равных – или, по крайней мере, настолько на равных, насколько это было возможно, пока Сера оставалась замужней женщиной. По сути, партнёрами Калеба были Сера и её муж, хотя герцог Хейвен пребывал в блаженном неведении относительно этой своей собственности. Согласно британским законам, замужние женщины не могли владеть ни недвижимостью, ни собственным делом. Всё принадлежало мужьям… включая самих жён.

Развод был единственным способом, благодаря которому Сера могла когда-нибудь стать полноправной хозяйкой этого заведения – единственного, что по-настоящему волновало её последние три года, и ключа к её самостоятельности.

К её свободе.

Единственного способа вернуть себе жизнь, которую он у неё отнял.

Жизнь, от которой он сам её прогнал.

Убирайся.

Слёзы навернулись на глаза сами собой. Нежеланные, незваные.

Сколько раз она вспоминала его слова – эту жестокую отповедь, холодное презрение в голосе, словно она ничего для него не значила, – и черпала в них силы?

Сколько раз клялась завладеть собственным будущим, даже если прошлое по-прежнему принадлежало ему?

И всё же хватило каких-то получаса рядом с Малкольмом, чтобы разрушить всю силу, которую она так долго в себе выстраивала.

Сера глубоко вздохнула и отвернулась, устремив взгляд в тёмный угол трактира.

– Будь я проклята, если снова позволю ему сделать меня слабой.

Калеб не колебался ни секунды. Он никогда не колебался. Вероятно, это был один из недостатков его американской натуры.

– Он сможет ослабить тебя, только если ты сама ему это позволишь.

Она резко повернула к нему голову.

– Стой крепко на ногах и помни, ради чего ты здесь. А если он решит тебя наказать, накажи его в ответ. Но вот что я тебе скажу: если он и впрямь такой, как ты его описывала, за развод тебе придётся побороться.

Как бы хорошо Калеб ни знал её прошлое, свидетелем всего, что с ней произошло, он никогда не был.

Сера покачала головой.

– Он меня ненавидит.

Она произнесла это искренне, без малейшего притворства. Эти слова помогали ей держаться всякий раз, когда за последние три года она начинала сомневаться в себе. А сомневалась она часто.

– Это ещё не значит, что он тебя не хочет.

В памяти вспыхнуло воспоминание: пальцы Малкольма скользили по её коже в начале недели, и от одного прикосновения по телу пробегала дрожь предвкушения. Сера помнила, как ей хотелось прижаться к его руке. Отдаться этому мгновению. Даже одному лишь воспоминанию о нём.

Вспомнить, как когда-то эти пальцы заставляли её петь.

Как они заставляли её чувствовать то, чего она не испытывала уже много лет.

Но чувства ей были ни к чему.

И, кроме того…

– Желание не стоит таких хлопот.

– Бог свидетель, это правда, – сухо отозвался Калеб. – Но никто никогда не утверждал, что мужчины заботятся об истине.

Калеб умел хорошо скрывать собственную боль, однако и его сердце было разбито. Любовь, которую он потерял и уже никогда не мог вернуть.

– Я не так уж много знаю, дорогуша, – продолжил он, – но одно мне известно точно: ты заслуживаешь куда большего, чем всё, что этот разодетый аристократ мог тебе предложить.

Какой же он был замечательный человек, этот Калеб! Порядочный, гордый, с сердцем шире, чем у кого-либо из встреченных ею людей.

Сера вздохнула.

– Почему это не мог быть ты?

Он пожал плечом и затянулся сигарой.

– Не то время.

Она улыбнулась.

– Если бы ты встретился мне три года назад…

Он тихо рассмеялся.

– А мне ты пригодилась бы пять лет назад.

Сера протянула руку к лицу друга, коснулась ладонью его крепкой, покрытой щетиной щеки и приподняла ему подбородок, пока он не посмотрел ей прямо в глаза.

– Если бы ты мог всё стереть – всё до последнего воспоминания, всю её, – ты бы это сделал?

Он ответил без колебаний:

– Чёрт побери, ещё бы. А ты?

Он накрыл своей рукой её ладонь, лежавшую на его щеке, и Сера позволила себе задуматься.

Она потеряла так много. Любовь, жизнь, обещание будущего, которое когда-то казалось ей прекрасным и неизбежным. Потери были настолько велики, что одно лишь воспоминание о них отзывалось болью в сердце.

Если бы она могла всё вернуть назад, то сделала бы это.

Не раздумывая.

Калеб прочитал ответ в её глазах и по-дружески сжал её руку. Затем кивнул в сторону середины приподнятой сцены.

– Покажи мне, каково это – стоять там, Воробушек.

Сера медленно повернулась на сцене, стараясь выбросить из головы события последних суток. Ей хотелось раствориться в этом месте, забыть обо всём остальном.

– Я не загримирована.

Она никогда не пела без своего маскарада. Даже в Ковент-Гардене кто-нибудь мог узнать одну из Опасных Дочерей.

– Здесь нет зрителей.

– Ещё одна причина не петь.

– Пф! – фыркнул он. – Тебе не нужны зрители.

Она улыбнулась.

– С ними всё-таки лучше.

– Тогда спой для меня.

– Вообще-то у меня как раз есть для тебя одна замечательная песня.

Она упёрла сжатую в кулак руку в бок, наклонилась набок и звонко затянула задорный куплет из песни, которой её научили моряки на корабле, доставившем её обратно в Лондон.

– Пусть каждый мужчина осушит свой полный кубок! Пусть каждый мужчина выпьет до дна свой стакан!

Она умолкла, но Калеб не рассмеялся. Он лишь стоял, скрестив руки на груди, и ждал, когда она продолжит.

Сера выпрямилась.

– А теперь будем веселиться, печаль утопим в вине и за здоровье прекрасных, верных сердцем девиц выпьем до дна!

Он кивнул.

– Через несколько недель весь Лондон будет у твоих ног, а ты завладеешь сердцами его жителей. Что ещё у тебя есть?

Сера вовсе не собиралась петь. По крайней мере, по-настоящему. От всего сердца.

Но теперь она запела снова, плавно перейдя от моряцкой песенки к другой мелодии – более медленной, лишённой прежней игривости, наполненной той самой тоской, которую она только что поклялась утопить в вине.

– Часто в тихую ночь, пока сна цепи меня не сковали, милые сердцу воспоминанья свет былых дней возвращали…

Это была любимая песня Калеба, одна из любимых и у самой Серы. Песня о воспоминаниях, детстве, любви и потерях. И каждый раз, исполняя её, Сера пела о жизни, которая могла бы ей достаться, сложись всё иначе. О жизни, о которой она позволяла себе думать лишь во сне.

Мало найдётся мест, где петь лучше, чем в тёмном пустом трактире. Здесь каждая нота звучала чисто и ясно, не заглушаемая звоном бокалов, шумом оживлённых разговоров и скрежетом отодвигаемых стульев. Мелодия проникала в самые тёмные уголки зала, затихала до едва слышного шёпота, словно оставляя воспоминания в стенах, чтобы однажды их услышали незнакомцы.

Сера закрыла глаза и позволила своему голосу заполнить всё пространство.

И на несколько коротких мгновений Воробушек обрёл свободу.

Когда она закончила, Калеб не стал аплодировать. Он просто подождал, пока она вернётся из своих воспоминаний в настоящее, а затем произнёс:

– Те ублюдки, которые твердят, будто лучше любить и потерять, чем никогда не любить вовсе, либо никогда не любили, либо никогда ничего не теряли.

Сера рассмеялась, услышав эту грубую правду, и направилась к нему.

– Выпьем за это?

– С удовольствием.

Он опустил руки ей на талию и снял её со сцены.

Едва её ноги коснулись пола, как распахнулась главная дверь трактира, впуская внутрь поток яркого света позднего полудня.

Взгляд Калеба скользнул мимо Серы к внушительной фигуре, застывшей в дверном проёме.

– Вы должны мне пятьдесят долларов, герцогиня.

Сера затаила дыхание, когда нависшая над ними тень прорычала:

– Убери руки от моей жены.

Глава 6

Калхун получает по зубам; надменного тори вышвыривают из трактира

Январь 1835 года

Год и семь месяцев назад

Бостон, штат Массачусетс

Герцог Хейвен едва успел ступить на американскую землю, как уже направился к ряду трактиров, тянувшихся вдоль пристани. В ночном воздухе висели соль и холод, пробираясь сквозь неудобное шерстяное пальто, тяжёлое и пропитанное стойким запахом недель, проведённых в море.

Когда-то он после бесконечных ночей на борту фрегата, в тесной каюте, где невозможно было ни уснуть, ни найти хоть клочок сухого воздуха, сразу отправлялся бы в гостиницу. Ночи напролёт он проводил, меряя шагами палубу и глядя на бескрайние чёрные море и небо, усыпанное звёздами, которые в морозном воздухе казались особенно яркими.

Когда-то он, едва сойдя с корабля, немедленно отправился бы на поиски горячей ванны, тёплого очага и постели.

Но это было до того, как он начал искать её.

До того, как провёл месяцы, разыскивая её по городам Северной Европы после её исчезновения. Он был уверен, что она сбежала из Хайли и отплыла в Копенгаген, поверив сёстрам Серафины, которые предлагали ему самые разные варианты её возможного местонахождения: Осло, Амстердам, Брюгге.

Он забыл, что, как бы сильно жена его ни ненавидела, её сёстры ненавидели его ещё сильнее. Вспомнил он об этом лишь тогда, когда одна из тех, чью жизнь он едва не разрушил, сжалилась над ним и сказала правду:

– Возможно, она и оставила нас, герцог, но вас она оставила прежде всего. И мы исполним её желание, чего бы нам это ни стоило.

Проклятые женщины и их преданность друг другу! Разве они не хотели, чтобы он нашёл Серафину? Разве не понимали, что она может быть в опасности? Разве не осознавали, к чему может привести её побег? Она ведь могла…

Он оборвал эту мысль.

Она не умерла. Если бы она умерла, он бы знал. Даже теперь, после всего, что они пережили, после всей боли и ненависти, он непременно почувствовал бы, если бы её не стало.

Но исчезновение было почти тем же самым. А может, даже хуже – ведь где-то на самом дне души всё ещё теплилась едва различимая надежда. Призрачная, мерцающая, почти угасшая, но всё-таки живая. А вместе с ней оставались воспоминания, от которых было невозможно избавиться.

Он не мог забыть ни единого мгновения, проведённого с ней. Особенно того вечера, когда вышел из переполненного бального зала на балкон подышать свежим воздухом – и увидел её. Словно она ждала именно его.

Так оно и было.

Это не была ловушка. Всё происходило на самом деле.

Её слова до сих пор звучали в его памяти, уносимые холодным ветром. Тогда он им не поверил.

Теперь же ему было всё равно, действительно ли она ждала его в тот вечер. Он мог лишь надеяться, что теперь она ждёт его снова. Здесь.

С её исчезновения прошёл ровно год – почти день в день, – и Малкольм обнаружил, что с течением времени его поиски становились лишь настойчивее. Не помогало и то, что годовщина её ухода совпадала с другой годовщиной – той, что отзывалась в груди болью, которую ничем нельзя было унять.

Болью, которую, как он знал, чувствовала и она.

Он не мог вернуть им ребёнка. Малкольм понимал это так же ясно, как понимал, что другого у них никогда не будет.

Но он мог любить её так, как она заслуживала. Открыто, не скрывая своих чувств. Он мог исправить то, что сам разрушил.

И, возможно, этого было бы достаточно.

Нет. Будет достаточно. Должно быть достаточно.

На поиски нужного трактира – «Колокол в руке» – у него ушло куда больше времени, чем следовало. Он блуждал по извилистым, запутанным улочкам незнакомого города, словно по лабиринту. Дело осложнялось тем, что его одежда и акцент сразу выдавали в нём англичанина. Похоже, многие американцы не испытывали ни малейшего желания помогать выходцу из Англии, и Малкольм был благодарен хотя бы за то, что никто не догадался о его титуле.

Он пересёк полмира в поисках Серафины – страны и города, которые были старше, могущественнее и почтеннее этой молодой республики. И он не собирался позволять Америке встать между ним и женой.

Малкольм толкнул дверь и вошёл в прокуренный трактир. Его сразу оглушили тусклый свет и гул голосов мужчин, уже успевших изрядно выпить или только собиравшихся это сделать.

Впрочем, одними мужчинами заведение не ограничивалось. Здесь были и женщины: они смеялись, запрокидывали головы и с удовольствием прикладывались к большим кружкам. Малкольм жадно всматривался в каждую из них, разыскивая одну-единственную.

Свою женщину.

Свою жену.

Зал был полон, а освещение оставляло желать лучшего, поэтому он не мог сразу убедиться, что её здесь нет.

Ему рассказывали об одной певице. Голос – словно у летней певчей птицы. Тёмные волосы, безупречное лицо. Молва решила, что она француженка, ведь разве не все красивые женщины родом из Франции? Хотя вполне возможно, что она англичанка. Она появилась из ниоткуда через три месяца после того, как Сера оставила его. Её называли Голубкой.

Он представлял, как она стоит сразу за этой дверью, одна, будто время и пространство замерли вокруг неё. Достаточно близко, чтобы он мог обхватить её за талию, закинуть себе на плечо, унести обратно на корабль и провести всё путешествие домой, умоляя её о прощении. Завоёвывая её любовь заново. Любя её так безумно, чтобы она позабыла обо всём остальном.

Но мечты редко совпадали с действительностью.

Серафины в этом зале не было.

Малкольм заказал эль и, повернувшись спиной к стойке, внимательно оглядел собравшихся. Время было подходящее. Возможно, он отчаянно цеплялся за последнюю надежду. Возможно, просто сошёл с ума.

Но всё сходилось. Всё казалось правильным.

Она была темноволосой красавицей, высокой и изящной, с голосом ангела.

Его взгляд остановился на двери в дальнем конце зала. За ней угадывалось другое помещение, где могли находиться новые посетители.

Где могла быть она.

Он направился туда. Возможно, даже успел бы добраться до двери, если бы чья-то тяжёлая рука не опустилась ему на плечо.

– Похоже, ты заблудился, лорд.

Малкольм сбросил чужую руку с плеча и развернулся, сжимая кулак и уже готовясь к драке.

Перед ним стоял американец – всего на дюйм-другой ниже Малкольма, зато на столько же шире в плечах. Прошло несколько лет с тех пор, как герцог в последний раз валил на землю противника такого сложения. Однако в Оксфорде он считался одним из лучших бойцов и не сомневался, что при необходимости быстро вспомнит прежние навыки.

Прежде чем Малкольм успел заговорить, американец добавил:

– Тебе здесь не рады.

Герцог приподнял брови.

– Ты не одобряешь мужчин, у которых есть деньги на выпивку?

Во взгляде американца что-то вспыхнуло. Что-то похожее на узнавание, смешанное с неприязнью, почти переходящей в ненависть.

– Я не одобряю британцев, которые не знают своего места.

Американец кивнул в сторону двери.

– Иди выпей где-нибудь в другом месте.

Малкольм осушил кружку и поставил её на стойку, затем достал кошелёк и вынул несколько монет. Протягивая их собеседнику, он произнёс:

– Позволь мне провести пять минут в соседнем помещении. Я ничего не сломаю.

Американец долго и пристально разглядывал монеты, прежде чем взять их.

Малкольм удержался от самодовольной усмешки. У каждого человека была своя цена, и, похоже, у этого она оказалась на удивление низкой.

Американец обнажил ровные белые зубы.

– Ну, если ты за это платишь… Что именно ты ищешь?

Малкольм посмотрел на дверь.

– Женщину.

Американец хмыкнул.

– У нас не бордель.

– Мне нужна определённая женщина, – уточнил Малкольм. – Певица. Мне сказали, что она выступает здесь.

Собеседник кивнул.

– Ты говоришь о Голубке.

– Она здесь.

Слова вырвались у Малкольма вместе с волной облегчения. Сердце забилось сильнее и быстрее.

Это была она. Он знал это без малейших сомнений.

Он повернулся к двери, думая только об одном – как добраться до неё.

И снова почувствовал руку на том же плече.

На этот раз хватка была крепче.

Малкольм резко сбросил её, развернувшись к американцу.

– Прикоснись ко мне ещё раз, и я отвечу тем же.

– После такой реакции я тем более не позволю тебе к ней приблизиться.

Малкольм глубоко вдохнул. Попытался успокоиться.

Не получилось.

– Где она?

– Что тебе от неё нужно?

– Я…

Он осёкся.

Забрать её домой. Начать всё заново. Вернуть то, что когда-то было между ними. Обрести нечто большее.

– Поговорить.

– Кто ты такой?

Я её муж.

Сколько времени прошло с тех пор, как он в последний раз произносил эти слова? Почему-то они казались ему чужими, словно больше не имели права принадлежать ему, пока она сама не вернулась бы и не признала его своим мужем. Малкольм замешкался с ответом.

Американец не стал ждать.

– Язык проглотил, рыжий?

В ответ раздался смех. Малкольм решил, что его оскорбили, словно с тех пор, как британские красные мундиры сражались в Бостоне, не прошло уже полувека.

Я, чёрт побери, герцог! – хотелось ему закричать, но он понимал, что это ничего не даст. В Британии титул открывал почти любые двери, однако здесь подобное признание, скорее всего, лишь усугубило бы положение.

– Я её друг.

Неприятные зелёные глаза американца сузились.

– В жизни не слышал более наглой лжи.

Он произнёс это достаточно тихо, чтобы услышать мог только Малкольм, и всё же его слова словно заставили умолкнуть весь зал.

И тут Малкольм услышал её.

– Когда я вспоминаю всех друзей, что были со мной рядом, как листья в зимнюю пору, что один за другим опали, я чувствую себя одиноким путником…

Он узнал бы этот голос где угодно. Он струился по залу, словно жидкий дым, – печальный, проникновенный, пробирающийся в умы и сердца, заставляющий мужчин выпрямляться и замирать, словно они забывали, как дышать.

Малкольм помнил, как однажды она пела у него на руках.

До того, как предала его.

До того, как он предал её.

Он встретился взглядом с американцем, но тот тут же отвёл глаза. Посмотрел мимо Малкольма, на дверь в заднюю комнату. В его зелёных глазах мелькнуло беспокойство, и Малкольм заметил едва уловимое покачивание головы.

Она была там.

И если понадобится, он разнесёт это место по камешку, но найдёт её.

С проклятием на губах он развернулся и направился к двери. Внезапно толпа стала плотнее, люди больше не расступались так легко. Малкольм пробирался вперёд, расталкивая посетителей плечами и локтями.

– Постой! – крикнул американец ему вслед, догнав его и схватив сначала за рукав, а затем за руку, так что у Малкольма не осталось выбора.