Текст книги "День герцогини (ЛП)"

Автор книги: Сара Маклейн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 23 страниц)

Герцог резко обернулся, уже выбрасывая кулак.

Удар пришёлся с оглушительным хрустом. Нос американца не выдержал и сломался под его кулаком.

– Чёрт! – выдохнул тот, согнувшись пополам и прижав руку к лицу. Кровь мгновенно залила ему ладонь.

Малкольм сломал ему нос и нисколько об этом не жалел. Американец мог провалиться к чёрту – ему было всё равно.

Стряхнув с руки жгучую боль, герцог громко, чтобы его услышали во всём зале, произнёс:

– Каждый, кто встанет у меня на пути, получит то же самое.

Он развернулся на каблуках, и дорога в заднюю комнату тут же освободилась: посетители поспешно расступились, охотно уступая ему проход.

Ему нужно было добраться до неё.

Он извинится. Заставит её поверить ему. Убедит, что они могут начать всё заново.

Но прежде всего он должен был её найти.

Малкольм прошёл через дверной проём. Глаза постепенно привыкали к более тусклому свету, и вскоре он различил плохо освещённую сцену в дальнем конце зала. В ушах звенели аплодисменты и свист.

Понадобилось несколько мгновений, чтобы разглядеть женщину, стоявшую на сцене. Тёмноволосая красавица с широкой, приветливой улыбкой.

Не Сера.

Женщина махнула рукой музыканту со скрипкой, сидевшему сбоку от сцены. Тот заиграл что-то вроде задорной джиги, и танцовщица приподняла юбки, обнажая щиколотки в красных чулках. Собравшиеся мужчины пришли в восторг.

Малкольм смотрел на неё, казалось, целую вечность, отказываясь верить собственным глазам.

Он готов был поклясться, что слышал голос Серафины. Он узнал бы его где угодно.

Мимо протиснулась девушка с подносом, уставленным кружками эля. Малкольм мягко коснулся её руки, останавливая.

– Эта женщина. Танцовщица. Кто она?

Девушка проследила за его взглядом.

– Голубка.

Равнодушные, простые слова вонзились ему в сердце, словно нож.

Голубка была не Серой.

Она не была его Сера.

Глава 7

Воробей поёт душе города

Она была в Бостоне.

Он пересёк полмира в поисках неё, а отголоски той песни, звучавшей в проклятом трактире проклятого города, всё ещё отдавались в его душе ноющей болью, напоминая о поражении.

Сожаление обрушилось на него.

Нужно было искать тщательнее. Перевернуть к чёртовой матери всё это место. Но тогда разочарование оказалось слишком острым, тщетность поисков – слишком невыносимой, а гнев – слишком сильным. Гнев на Серу за то, что она так искусно скрывалась, на её сестёр и собственную мать за то, что они так старательно ей помогали. И на самого себя – за неспособность её найти.

И всё же он нашёл её.

Всё это время это была она.

И рядом с ней всё это время был этот чёртов американец.

Хейвен перевёл взгляд на нос другого мужчины, теперь заметно искривлённый. Удовольствие, которое он мог бы испытать от мысли, что сам приложил руку к появлению этого дефекта, вытеснила ярость: этот человек прикасался к Сере. К смеющейся, счастливой Сере, которая чувствовала себя в собственной шкуре совершенно свободно.

Когда он в последний раз видел её такой?

Как часто он вспоминал её такой?

Бесчисленное множество раз. Столько же, сколько вспоминал её пение – совершенно неуместное в этом тёмном, пустом трактире, затерянном на грязной улочке Ковент-Гардена. Она пела словно ангел: до боли прекрасно, с такой тоской, такой жаждой и такой искренностью, что сердце сжималось. И когда он стоял в дверях, глядя на неё, эта боль вернулась, хотя на самом деле никуда и не уходила.

Он тосковал по ней годами.

Она заполняла его целиком, душила, лишала дыхания. Её печальная, переливчатая песня оставляла след у него на груди – так же верно, как если бы она сама вынула клинок и вырезала его на коже, заставляя кровь сочиться, словно сирена, завлекающая жертву своим пением.

А потом она отвернулась, подарив всю эту красоту другому мужчине, и рассмеялась. Её смех – свободный, лёгкий, проклято совершенный – ударил больнее, чем музыка. Он помнил каждый случай, когда она смеялась вместе с ним, делая его вдвое сильнее, чем он был на самом деле. Нет, в десять раз. Превращая его в короля. В бога.

Во всём мире не существовало ничего подобного смеху его жены.

Он ненавидел, что теперь она дарила его другому.

А затем американец прикоснулся к ней. С такой лёгкостью поднял её со сцены, что сомнений не оставалось: он делал это прежде. Уже касался её. Уже имел право быть рядом.

В Хейвене вскипела ревность, оставляя за собой след из ярости.

Она ни за что не уйдёт от него к американцу.

Она вообще не уйдёт от него – ни к кому и ни при каких обстоятельствах. Но американец всё же умудрялся сыпать соль на рану. Особенно если учесть, что он был шире в плечах, смелее и, возможно, даже красивее самого Хейвена – если не считать сломанного носа.

Хотя всё это не имело значения. Она была его женой. И он не собирался стоять в стороне, пока другой мужчина прикасается к ней. Более того, если этот чёртов янки немедленно не уберёт от неё свои лапищи, Хейвен, пожалуй, напомнит ему, как именно умеет ломать носы. Стоило только пробраться через лабиринт столов и стульев, чтобы добраться до них.

Словно услышав его мысли, Сера шагнула вперёд, заслонив собой другого мужчину. Хейвен постарался не замечать, как больно его кольнуло это движение, как зависть хлестнула по нему при виде собственной жены, защищающей другого. Мужчину, который продолжал касаться её с такой уверенностью, что сомнений в характере их отношений не оставалось. Он считал её своей.

Хейвен знал, что она здесь, с американцем. Он допускал, что они могут быть любовниками. Но увидеть это собственными глазами оказалось куда мучительнее, чем он ожидал.

– А-а, – протянул американец. – Герцог пожаловал.

– Муж пожаловал, – отозвался Хейвен, не сумев скрыть гнев в голосе. А затем обратился к жене: – Мы всё ещё женаты, Серафина.

Как ей удавалось сохранять такое поразительное спокойствие?

– Не в том смысле, который имеет значение.

Во всех, чёрт побери, смыслах, которые имели значение.

Она добавила:

– Глупые законы этой страны, возможно, и делают меня вашей собственностью, ваша светлость. Но играть отведённую мне роль я не собираюсь. Думаю, последние три года вполне ясно дали вам это понять.

Он сдержал желание подхватить её на руки и унести отсюда, чтобы показать, насколько крепко он способен заявить на неё права. Заниматься с ней любовью до тех пор, пока она не начнёт кричать, умоляя принадлежать ему. Запереть её от всего мира и доказать, что роль жены может ей прекрасно подойти.

Вместо этого он занял ближайшее свободное место за низким столиком в тёмном углу, понимая, что оттуда она не сможет разглядеть его так же хорошо, как он её. Отчаянно пытаясь вернуть себе преимущество, он заставил голос звучать спокойно, а мышцы – оставаться неподвижными. Хотя больше всего на свете ему хотелось разнести этот трактир в щепки.

– Я не позволю наставить себе рога, – произнёс он.

Сера выпрямилась.

– Если бы только я могла сказать то же самое.

Стыд обжёг его – жаркий, неприятный. Он подавил это чувство, ещё крепче уцепившись за собственную правоту, и обратил внимание на американца.

– Уберите от неё руки.

На мгновение Хейвен усомнился, что тот вообще отреагирует иначе, чем долгим, высокомерным взглядом, которым, как представлялось герцогу, в колониях обучали каждого юношу, питавшего ненависть к королю. Однако спустя несколько секунд американец всё же отпустил Серу и с нарочито громким смехом развёл руки в стороны.

– Уж лучше не испытывать на себе ярость мужа, которого обманули.

– Эту дверь следовало запереть, – заметила она, освободившись от прикосновений любовника.

Сера направилась к стойке в дальнем конце трактира, словно её совершенно не интересовало мужское соперничество, в которое Хейвен, к собственному раздражению, никак не мог не ввязываться. Словно он снова стал юнцом. Да ещё и глупцом.

Хотя не настолько уж и глупым.

Он направил всё своё презрение на другого мужчину, который касался его жены с такой непринуждённой уверенностью, что в их близости не могло быть никаких сомнений.

Она ему изменила. Ему не следовало придавать этому значения. Не следовало удивляться. В конце концов, прошли годы.

И сам он тоже был ей неверен.

Один раз. И всё было совсем не так. Без чувств.

Ложь.

Чувства были. В том поступке было полно гнева. Полно желания наказать. И всё – ради Серы. Только Сера когда-либо пробуждала в нём настоящие чувства. Хотя она ни за что в это не поверит.

Да и какая ей разница?

– Не волнуйся, Калеб, – говорила она. – Малкольм не считает, что его оскорбили. Для этого ему пришлось бы с самого начала хотеть этого брака.

Он хотел. Хотел её.

Хейвен промолчал, наблюдая, как она обходит стойку, ставит на неё маленький стакан и щедро наливает в него спиртное.

– Как Вы нас нашли?

Малкольма раздражало это «нас». Словно она сама связала себя с другим мужчиной, поставив их двоих по одну сторону, а его – по другую.

Вместо ответа он задал собственный вопрос:

– Какого чёрта ты здесь делаешь?

Она приподняла бровь.

– Здесь – в Лондоне?

Когда-то ему нравилось, как она изображала невинную простушку. Рядом с ней он чувствовал себя мужчиной в десять раз сильнее. Но теперь всё изменилось.

– Здесь, в чёртовом трактире.

– Мы предпочитаем слово «таверна».

Мы.

– Называй это как угодно, но передо мной трактир в самом сердце Ковент-Гардена, в котором обитает герцогиня, неожиданно открывшая в себе талант к выпивке.

Американец рассмеялся, и Малкольм возненавидел его ещё немного сильнее.

– А надо было назвать его «Пьяная герцогиня»!

И тут Сера тоже рассмеялась, а Малкольму вдруг отчаянно захотелось сжечь это место дотла.

– Я говорю совершенно серьёзно, Серафина. Почему ты здесь?

Она откинулась к дальней стене, скрестив руки на груди и небрежно покачивая стаканом в одной руке.

– Я здесь родилась.

– Нет, не родилась.

Она пожала плечом и опустила его.

– Я родилась в шахтёрском городке на севере страны, а заново родилась в Бостоне. Ковент-Гарден вполне подходит на роль третьего пункта в этой троице, тебе не кажется?

Он прищурился.

– Ты дочь графа.

Сера усмехнулась.

– А ведь это именно ты так настойчиво твердил, что титул моего отца ничего не значит, ваша светлость. Титул, выигранный в карты, не делает человека истинным аристократом, даже если выиграть его у самого Принни.

Слова больно задели его, пробудив старые воспоминания.

– Я никогда…

Она пресекла ложь взмахом стакана.

– Но, что ещё важнее, Хейвен, что ты здесь делаешь?

Чтобы спасти тебя.

Очередная ложь. Эта женщина не нуждалась в нём. Всё то время, пока он искал её, он представлял её испуганной. Сломленной. Погибшей. Но она не была ни тем, ни другим. В ней не осталось и следа прежней робости. Напротив, она вся была воплощением силы.

Она совсем не походила на ту женщину, которую он встретил много лет назад, в ту ночь у дверей, когда проходил бал у Уортингтонов. И всё же… это была она. Та женщина была дерзкой, порывистой, не боялась бросить ему вызов. Она притягивала его, словно тёплое пламя в холодную ночь. И ещё долгие недели после их знакомства её острый язычок искушал его не меньше, чем её податливое тело.

А потом он узнал правду: всё их ухаживание было притворством. И она изменилась. Притихла. Поблекла. Побледнела.

Стала совершенно другим человеком.

Из-за него.

И вот теперь, спустя годы разлуки, та тихая, заискивающая невеста исчезла. На смену ей вернулась прежняя Сера – сильная, смелая женщина, какой она была когда-то. Даже сильнее. Даже смелее.

И красивее.

Не благодаря ему. Вопреки ему.

Там, в тёмном трактире, глядя, как она поёт, пьёт и открыто бросает ему вызов, он наконец услышал тихий голос правды, пробившийся сквозь его мысли. Возможно, все эти три года он пытался найти её и спасти, но спасение ей было не нужно.

– Почему ты здесь?

Ответ был прост.

– Мы ещё не закончили.

Она изумлённо вскинула брови, и это удивление разительно противоречило спокойствию её голоса.

– Вообще-то, закончили. Два года и семь месяцев назад. А может, и раньше. Или ты не помнишь, как отвернулся от меня сразу после того, как мы произнесли брачные клятвы? Напомнить? Напомнить, как ты сделал это снова, на глазах у всех гостей садового приёма? А что было потом? С другой женщиной?

Конечно, он помнил.

Помнил каждую ночь, когда тщетно пытался уснуть, мечтая повернуть время вспять и остановить самого себя. Сказать ей правду вместо лжи, на которой настаивала его гордость. Если бы он тогда признался, всё могло бы сложиться иначе? Были бы они сейчас счастливы?

– Как ты узнал, где меня искать, Хейвен?

– Не знал, – ответил он.

– Ты объезжаешь все трактиры Лондона и случайно наткнулся на наш?

– Неужели ты думаешь, что весь мир просто не заметил спектакля, который ты устроила перед парламентом? Тебя видели, когда ты выходила из Палаты лордов и садилась в экипаж, принадлежавший американцу.

Он поднялся, изображая спокойствие, которого не чувствовал уже три дня, и направился к ней, бросив взгляд на упомянутого мужчину.

– Калеб Калхун из Бостона. Известный владелец трактира, игрок и законченный негодяй.

Американец, как последний болван, отвесил поклон.

– Я предпочитаю считать себя негодяем определённого сорта.

Малкольм приподнял бровь.

– И какого же?

– Из тех, от которых женщины без ума.

Малкольм сжал кулаки, мечтая снова приложить их к лицу американца.

– Осторожнее, Калхун, а не то сломанным носом дело не ограничится.

Во взгляде другого мужчины вспыхнуло узнавание. Он перевёл глаза на Серу, затем снова посмотрел на Хейвена.

И тут герцог понял правду.

Сера не знала, что он пришёл за ней. Американец никогда ей об этом не говорил. А если бы сказал, встретилась бы она с ним лицом к лицу? Позволила бы ему вернуть её?

Малкольм открыл рот, готовый рассказать ей всё. Попытаться завоевать её прямо здесь и сейчас.

Но тут она произнесла имя американца.

– Калеб.

Так мягко. И в её голосе звучал самый мучительный из всех возможных упрёков – тот, в котором слышалась любовь.

Сожаление и сомнение пронзили Малкольма. Она не могла любить этого человека. Не после того, как однажды любила его самого. Ведь любила же? Когда-то она любила его, не так ли?

Он прогнал эту мысль, ненавидя и её саму, и то, как она заставляла его колебаться.

Вместо этого он сменил тему.

– У Калхуна две собственности в Лондоне. Одна – жилой дом. Я отправился туда в первую очередь, но мне сообщили, что герцогини нет дома.

Он посмотрел на американца, скрестившего руки на груди и самодовольно усмехавшегося.

– Кстати, с другим мужчиной она больше не живёт.

Американец приподнял брови и скользнул взглядом к Сере, которая невозмутимо отпивала из своего стакана.

– Мне очень нравится, что вы оба – и ты, и Калеб – почему-то считаете, будто можете указывать мне, как жить.

– Второе заведение – новый трактир, открытый всего несколько недель назад, но уже прославившийся своими вечерними представлениями. Что бы это ни значило. Хозяин проводит здесь дни напролёт с одной женщиной. Высокой, темноволосой, красивой.

Он подошёл ближе, ненавидя себя за то, что пришёл сюда. Желая уйти от неё. Желая забрать её с собой.

– Надеюсь, ты носишь маску.

– Почему? Боишься, что я испорчу твою репутацию?

Она помолчала, а затем добавила:

– Возвращайтесь домой, герцог. Вам здесь нечего делать.

Нечего, кроме того, что уже два года и семь месяцев он не мог вздохнуть полной грудью, а теперь воздух наконец вернулся – свежий, желанный. И ему хотелось лишь одного: снова вдохнуть его.

– Вполне естественно, что я беспокоюсь о тебе.

Она прищурилась, глядя ему в глаза.

– Ты, разумеется, поймёшь, почему я ни на секунду не поверю, будто ты действительно обо мне беспокоишься.

Американец одобрительно хмыкнул, и челюсти Хейвена сжались.

Раздражённый присутствием зрителей, он подошёл ещё ближе, почти вплотную к узкой стойке, отделявшей их друг от друга.

Тихо повторил:

– Мы ещё не закончили, Сера.

Она посмотрела ему через плечо.

– Калеб.

Малкольм ненавидел, как это имя звучало на её губах. Ненавидел доверие, которое слышалось в её негромком, чуть придыхательном голосе. Верность, которую она никогда не дарила ему.

Верность, которой он сам никогда не заслуживал.

Он повернулся к американцу, понимая, что ради Серы мужчины могли бы пойти на убийство. Но Калеб не двинулся с места. Он стоял поодаль, уперев руки в бока, словно солдат, готовый вступить в бой.

– Оставь нас, – закончила Сера.

На мгновение Хейвен решил, что она обращается к нему.

Ему следовало уйти. Так было бы лучше для них обоих.

Но внезапно он почувствовал, что готов к битве.

Вот только сражаться оказалось не с кем: Сера смотрела на Калхуна – спокойного, сдержанного американца, который, казалось, был готов дать ей всё, о чём бы она ни попросила. Точно так же, как когда-то сам Малкольм.

Американец приподнял брови.

Сера кивнула.

И этого оказалось достаточно.

Калеб развернулся и вышел из комнаты, словно дурак.

Нет. Не дурак.

Король.

Потому что в этом решении уйти, даже не оглянувшись, заключалось невероятное доверие. Доверие, рождённое уверенностью: когда он вернётся, она будет здесь и станет его ждать.

Когда-то Малкольм и сам знал, что это такое.

Калхун скрылся за занавесом, который всё ещё покачивался после его ухода, когда Малкольм произнёс:

– Значит, американец у тебя на побегушках? Бежит туда, куда прикажешь?

– Он мне доверяет, – ответила она. – Это восхитительная роскошь – встретить мужчину, способного на такое.

Её слова одновременно пристыдили его и привели в ярость.

– Чего ты хочешь? Ковент-Гарден никогда не был твоим местом. И даже если бы был, ты всегда прилагал немалые усилия, чтобы избегать дверей, в которые я могла войти.

– Это неправда, – сказал он, желая оказаться где угодно, только не здесь. – Я помню несколько случаев, когда мне больше всего на свете хотелось быть рядом с тобой.

– Это было до того, как ты решил, что не желаешь иметь со мной ничего общего.

Ты солгала, – хотел сказать он. Ты солгала, а потом ушла.

Но всё было не так просто. Правда заканчивалась словами: Я сам прогнал тебя.

Ему следовало оставить её в покое. Дать им обоим свободу друг от друга. Сколько раз он убеждал себя, что должен прекратить поиски? И сколько раз оказывался не в силах это сделать?

А теперь, когда он наконец нашёл её, понял: уйти от неё он уже никогда не сможет.

– Зачем ты здесь, Малкольм?

Его имя, произнесённое ею, пробежало по нему дрожью.

Она была единственной женщиной, которая когда-либо называла его по имени. Даже для собственной матери он не был Малкольмом. Для неё он значил лишь триумф – будущий герцог. Но Сера, казалось, никогда не придавала титулу особого значения.

Даже тогда, когда ему казалось, что именно титул интересовал её больше всего.

И теперь, впервые за долгие годы услышав своё имя на её губах, он отчаянно жаждал вновь слышать его – жаждал вернуть того мужчину, которым когда-то был, прежде чем собственный титул заслонил его. И одновременно злился на неё за то, как она произносила это имя: мягко, певуче, с недопустимой близостью.

Словно на самом деле была его женой.

Он стиснул зубы и ответил на её вопрос:

– Я пришёл за тобой.

– Мне не нужно, чтобы меня куда-то забирали.

– Тогда не следовало возвращаться.

– Я вернулась, чтобы освободить нас обоих. – Она снова поднесла стакан к губам и допила янтарную жидкость. – У меня есть планы. Есть жизнь, которую я хочу прожить. Я могла исчезнуть навсегда.

– Почему не исчезла?

На мгновение ему показалось, что она ответит. Истина вдруг промелькнула на её лице, словно вспышка. Но он уже не умел читать её так, как прежде.

А потом она сказала:

– Наверное, я решила, что ты заслуживаешь лучшего.

Это была ложь.

Он не заслуживал лучшего. Он заслуживал куда худшего.

А значит, оставалось лишь одно: она что-то скрывала.

Он прищурился.

– Лучшего – это как? Публичного унижения в роли мужа, которому наставили рога? Или жены, которая настолько меня ненавидит, что предпочитает развод герцогскому титулу?

Сера усмехнулась.

– Ты говоришь так, будто я хоть как-то могу претендовать на герцогский титул. Ты совершенно ясно дал понять, что мне нет места в твоём мире, ваша светлость.

– Ты ушла прежде, чем…

Он осёкся, не позволив себе закончить фразу.

Прошла долгая минута. На её лице не отражалось никаких чувств.

– Я ушла прежде, чем ты успел выставить меня за дверь, как ненужную вещь.

– Я бы не…

– Конечно, выставил бы. А я не хотела этого. Не хотела гнева. Мне и своего хватало. Не хотела сожалений – их у меня тоже было достаточно. А что ещё ты мог мне предложить? Жалость? Нет, благодарю. Я хотела будущего, свободного от всего этого. И тебе следовало бы желать того же.

Её слова всколыхнули в нём бурю.

Он не хотел прогонять её. Он хотел сохранить её рядом навсегда. Чёрт побери, он оплакивал её потерю! Годами. Он горевал о том, кем они могли бы стать друг для друга. А когда она ушла… в этом он никогда не признался бы никому на свете, но тогда ему было жаль самого себя.

Сера взяла коробочку с огнивом и вышла из-за стойки, направляясь к сцене.

– На этом всё, герцог. Возвращайся в своё поместье и строй светлое будущее. Оставь меня строить моё. И подумай о том, как тебе повезло, что тебе предлагают второй шанс. Найди себе новую герцогиню! – предложила она, словно это была превосходная идея. – А когда наступит октябрь, внеси прошение о разводе на рассмотрение Палаты лордов. Выставь меня прелюбодейкой. И давай наконец покончим с этим делом.

Чёрт побери, ему не нужно было другое будущее. Он хотел того, о котором мечтал много лет назад. Её будущего. Их общего будущего.

Он искал его, чёрт побери, по всему миру. Ему хотелось выкрикнуть ей правду. Рассказать, что он был в Бостоне. Что искал её по всей Европе. Что не спал уже два года и семь месяцев. Что ему всегда была нужна только она.

И, возможно, он бы так и сделал, если бы не казалось, что она не желает иметь с ним ничего общего.

– Ты хочешь, чтобы твоя измена стала достоянием общественности? – спросил он, не в силах отвести взгляд от её изящных движений, пока она зажигала свечи на сцене.

– Палата лордов ни за что не позволит расторгнуть наш брак по причине твоих поступков. И я буду далеко не первой женой, которой придётся принять на себя весь удар, чтобы добиться желаемого.

Но это было совсем не то, чего он хотел. Ему нужно было прямо противоположное. Настоящий брак.

– Сильные мира сего действуют сообща, ваша светлость. Сговоры, интриги, тайные замыслы – всё ради того, чтобы получить желаемое. – Она посмотрела на него с непроницаемым выражением лица. – И лучшее доказательство тому – то, с какой лёгкостью они распознают подобное в других.

Ему было всё равно, плела ли она интриги. Теперь уже всё равно.

– Я хочу развода, – сказала она. – Впереди у меня целая жизнь.

– С твоим американцем?

Она не ответила. Малкольм наблюдал, как она зажигает свечи. Золотистый свет разливался по её каштановым кудрям, словно звёздное сияние, а её слова всё ещё звучали у него в голове.

Он хотел стать её будущим.

А значит, ему предстояло завоевать её.

Найди себе новую герцогиню.

Он снова направился к ней, лавируя между столиками.

Она встретила его взгляд открыто, не отступая. Гордая, невозмутимая.

– Уходи, Хейвен. Калебу не понравится, если мы откроем двери и обнаружим, что ты всё ещё здесь. Для бизнеса нет ничего хуже герцога.

Найди себе новую герцогиню.

– Я уйду при одном условии, – произнёс он, и слова сорвались с губ прежде, чем он успел как следует обдумать их.

Она приподняла бровь.

– Пойдём со мной.

Она рассмеялась – негромко, долго, и в её смехе каким-то образом слышалось знание, словно она уже понимала, что он собирается сделать, прежде чем он сам это осознал. Впрочем, между ними всегда было именно так.

– И что потом?

– Поедешь со мной в поместье. Дашь мне шесть недель. До тех пор, пока парламент не возобновит заседания.

Она снова повернулась к свечам.

– Что это? Какой-то грандиозный план, чтобы снова меня очаровать? Будто мы герои любовного романа?

Да.

Он был достаточно умён, чтобы промолчать.

– Мы не в любовном романе, Хейвен. Это не история о любви.

– Потому что у тебя такая история с твоим американцем?

– Потому что я больше не желаю участвовать ни в какой истории о любви. Никогда.

Больше. Он обдумает это слово позже. Уцепится за него, как за спасительную соломинку.

– Хорошо, – ответил он. – Но ты состоишь со мной в браке и поклялась повиноваться мне.

Она одарила его таким взглядом, что он невольно выпрямился.

– А ты поклялся чтить меня.

– Вот моё предложение: шесть недель, и ты получишь развод.

Это была ложь, но об этом он подумает, когда придёт время.

Она подозрительно прищурилась.

– Что ты намерен делать со мной все эти шесть недель?

– Намерен провести их с пользой, – ответил он, и решение окончательно оформилось в его голове прямо в тот миг, когда он произносил слова. – Хочу, чтобы ты нашла мне замену.

Он услышал, как она резко втянула воздух, и теперь настала его очередь почувствовать удовлетворение. Почувствовать себя победителем. Усмехнуться.

– Что это значит?

– Ровно то, что я сказал. Ты поедешь в поместье и проведёшь шесть недель, подыскивая себе замену.

– Ты хочешь, чтобы я устроила тебе сватовство?

Ему понравилось недоверие в её голосе, понравилось, как оно помогало ему вновь обрести уверенность.

– Признай, это избавило бы меня от множества хлопот.

Она прищурилась.

– Тебе не кажется, что подобное соглашение будет… непрактичным?

– Нисколько.

– О нет, конечно же, бедным юным леди, мечтающим привлечь внимание герцога, будет вовсе не неловко оказаться запертыми в загородном поместье и играть в шарады с его первой женой, с которой он вот-вот разведётся.

– Думаю, скорее всего, они даже почувствуют облегчение. В конце концов, если мы сумеем мирно сосуществовать, возможно, мне удастся избежать самых неприятных последствий развода.

Она изогнула одну изящную бровь.

– Ты полагаешь, что герцогский титул поможет загладить твою скверную репутацию?

– Я хочу, чтобы у них были доказательства того, что я не обращался с тобой дурно.

– Плохое обращение не всегда оставляет следы на теле.

Вина обрушилась на него, и вместе с ней нахлынули воспоминания: грохот захлопнувшейся дверцы экипажа, когда он отправил её прочь; звук её рыданий в тот день, когда она вернулась; и тишина, воцарившаяся после того, как она ушла от него навсегда.

Хотя нет. Не навсегда.

Она вернулась.

Он проглотил подступившие чувства и встретил её взгляд.

– Ты ведь хочешь развода, не так ли?

Она смотрела на него, словно обдумывая ответ. Наконец произнесла с полным спокойствием:

– Хочу.

– Найди мне замену, Сера. И развод твой.

План был безумным. Чистой воды глупостью. Он нисколько не удивился бы, если бы она прямо так ему и сказала.

И всё же он затаил дыхание, ожидая её ответа, наблюдая, как свет свечей мерцает на её коже, то озаряя её лицо, то погружая в тень. Она была поразительно прекрасна.

Но она не стала говорить, что его затея безумна.

Вместо этого кивнула в знак согласия.

– А теперь уходи.

Он выполнил её желание и молча покинул трактир, уже обдумывая, как будет снова завоёвывать собственную жену.