Текст книги "День герцогини (ЛП)"

Автор книги: Сара Маклейн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 23 страниц)

Одинокую, но принадлежащую ей.

Она прошептала непомерно высокую сумму.

Достаточную, чтобы уехать.

Но недостаточную, чтобы забыть.

Семь – к тайне, которой никогда не суждено быть раскрытой.

Глава 3

Строптивая герцогиня требует развода!

19 августа 1836 года

Палата лордов, парламент

Он был так же красив, как и прежде.

Сера не понимала, почему ожидала увидеть его другим. Прошло всего три года, а не тридцать. И всё же ожидала. Или, быть может, не ожидала, а надеялась. Втайне, в глубине души, она лелеяла крошечную мечту о том, что он станет менее совершенным. Менее красивым. Просто станет хоть немного другим.

Но он не изменился к худшему. Если уж на то пошло, он стал ещё прекраснее.

Черты его лица сделались резче, взгляд – ещё более властным и всепоглощающим, а сам он казался выше, чем она помнила. И до чего же он был хорош собой, даже сейчас, когда направлялся к ней в старинном парламентском облачении и нелепом напудренном парике, который должен был придавать ему вид ребёнка, нарядившегося на маскарад, но вместо этого лишь подчёркивал, что перед ней мужчина, знающий, чего хочет.

А именно – убрать её из зала Палаты лордов.

Он прокладывал себе путь сквозь толпу столь же нелепо разодетых парламентариев, словно рассекал море красного бархата. Его сопровождали улюлюканье и насмешки собравшихся аристократов, чьё презрение Сера слишком хорошо помнила по прежней жизни.

Мужчины, способные в одно мгновение погубить женщину. Разрушить семью, перечеркнуть будущее. И сделать всё это, даже не задумавшись дважды.

Она ненавидела их всех.

А его – больше всех.

Но ненадолго.

Теперь, вернувшись, она собиралась оставить ненависть в прошлом и забыть его. Она представляла себе эту встречу долгими месяцами, ещё до возвращения в Британию. Весь её план был рассчитан на то, чтобы вывести Малкольма из себя настолько, что он согласится расторгнуть их брак.

Потому что, если на свете и существовало нечто, чего герцог Хейвен терпеть не мог, так это оказаться в дураках.

Разве не на этом всё рухнуло с самого начала?

Он приближался, и огромный зал вместе с годами, разделявшими их, словно растворялся вокруг неё.

Ей не давали покоя его глаза. Ни карие, ни зелёные, ни золотистые, ни серые – и в то же время вобравшие в себя все эти оттенки. Завораживающие, полные тайн. Такие глаза могли лишить женщину рассудка, если бы она не была осторожна.

Теперь Сера была осторожна.

Осторожна и умна.

Она подавила желание отступить, одновременно страшась того, что произойдёт, если он прикоснётся к ней, и твёрдо намереваясь больше никогда перед ним не пасовать. Больше никогда от него не бежать.

Она уже не была той женщиной, которая когда-то покинула его.

Теперь она вернулась, дав себе одно-единственное обещание: на этот раз, когда она уйдёт от него, то сделает это с гордо поднятой головой. С чёткой целью. С будущим, которое будет принадлежать ей.

У неё был план.

И эти мужчины не смогут ей помешать.

И вот теперь самые влиятельные люди Лондона, собравшиеся в последний день парламентской сессии, стали свидетелями ослепительной улыбки Серафины, герцогини Хейвен, когда она впервые за два года и семь месяцев – ровно столько – встретилась лицом к лицу с герцогом, носившим ту же фамилию.

– Муженёк.

Другая женщина, возможно, и не заметила бы, как едва заметно сузились его глаза, как чуть раздулись крылья носа, как почти неуловимо напряглась квадратная челюсть.

Но когда-то Сера провела почти целый год, с нескрываемым интересом наблюдая за тем, как этот гордый, невозмутимый мужчина выдаёт себя в мельчайших деталях.

Он был зол.

Прекрасно.

– Значит, ты всё-таки меня помнишь.

Слова прозвучали тихо и резко.

Разумеется, она его помнила. Сколько бы ни старалась, забыть его так и не смогла.

Хотя старалась.

Сера приподняла подбородок, остро ощущая взгляды окружающих, и выпустила свою стрелу:

– Не волнуйся, дорогой. Полагаю, нам недолго ещё придётся помнить друг о друге.

– Ты выставляешь себя на посмешище.

Она позволила улыбке стать ещё шире.

– Ты говоришь так, словно в этом есть что-то плохое.

Он высокомерно приподнял бровь. Как всегда, превосходно владея собой.

– Ты выставляешь на посмешище меня.

Сера не дрогнула.

– Ты говоришь так, словно не заслужил этого.

Она не ожидала, что он схватит её за руку. Иначе успела бы подготовиться к тому, что последовало, когда его пальцы сомкнулись на её локте – твёрдые, тёплые и, вопреки ожиданиям, удивительно нежные.

Успела бы собраться с силами перед натиском воспоминаний, которые давно должны были остаться в прошлом.

Я никогда прежде не испытывала ничего подобного.

Сера подавила нахлынувшее воспоминание и плавным, но решительным движением высвободила руку из его хватки. Достаточно сильно, чтобы он почувствовал её сопротивление, и достаточно изящно, чтобы никто из наблюдавших за ними ничего не заметил.

Герцогу не оставалось ничего другого, кроме как отпустить её.

Но он понизил голос и произнёс едва слышно:

– Кто ты такая?

Теперь настала её очередь приподнять бровь.

– Ты меня не узнаёшь?

– Не в этом обличье.

Перерождение.

Слово оказалось на удивление точным. Ведь она действительно переродилась. Именно это и происходит с теми, кто умирает, а затем возвращается к жизни.

Тогда ей казалось, что она умирает. И всё же нынешнее утро, проведённое здесь, среди невыносимой жары и отвратительного смрада, который становился ещё хуже от присутствия самодовольных мужчин, удивительным образом напоминало ей о жизни.

О том, что она снова жива.

– Тогда я не могла ощутить вкус свободы.

Его губы превратились в тонкую линию.

Прежде чем он успел ответить, со стороны собравшихся раздался мужской голос:

– Эй, Хейвен! Этой девице не место в зале!

Сера повернулась к говорившему.

– Милорд, полагаю, вы хотели обратиться ко мне как к герцогине.

По залу прокатились недовольные ворчание и возмущённые возгласы. Граф, к которому она обратилась, теперь с пунцовыми ушами повернулся к Хейвену.

– Уйми свою женщину!

Сера вновь посмотрела на мужа, даже не подумав понизить голос.

– Поразительно, что он считает вас способным на такое.

Глаза Малкольма сузились, а сердце Серы забилось быстрее.

Она узнала этот взгляд.

Взгляд зверя, которого осмелились бросить вызов.

Пусть попробует на неё напасть.

У неё тоже были зубы.

– В мой кабинет. Немедленно.

– А если я откажусь?

Она увидела, как он осознал её силу.

Сколько жён могли позволить себе стоять здесь, перед Богом, собственным мужем и всей Палатой лордов, и открыто противостоять ему, не опасаясь последствий?

Вот в чём заключался секрет.

Если не боишься погибели, тебе нечем угрожать.

Сера познала все её формы. Столкнулась с ней лицом к лицу и выжила. Поэтому больше не боялась – а значит, Малкольм не мог причинить ей вреда.

Она отсутствовала в Лондоне почти три года, и её репутация была растоптана задолго до того, как она села в экипаж, увёзший её из поместья Хейвен в тот давний зимний день.

Удивительно, какой властью обладаешь, когда тебе нечего терять.

По крайней мере, когда окружающие считают, что тебе нечего терять.

И потому Сера стояла перед самым могущественным собранием в Британии, лицом к лицу со своим мужем, который прежде безраздельно властвовал над ней.

Над её сердцем, её рукой, её телом, самой её личностью.

Наконец они стали равны.

И она ждала, когда он сделает следующий ход.

Она не ожидала, что он усмехнётся.

– Ты не откажешься.

– Почему же? – спросила она, чувствуя, как внутри вспыхивает неуверенность, но скорее согласилась бы умереть, чем позволила бы ему это заметить.

– Потому что, если ты хочешь развода, тебе понадобится моя помощь, чтобы его получить.

Сердце забилось ещё сильнее.

Неужели он согласится?

Даст ей развод? Свободу?

Неужели всё может оказаться настолько простым?

Внутри вспыхнули возбуждение и торжество. И ещё что-то, о чём она предпочитала не думать.

Вместо этого Сера картинно взмахнула рукой, словно приглашая его исполнить роль хозяина положения.

– Разумеется, ваша светлость. Прошу вас, ведите.

Они покинули главный зал Палаты лордов под оглушительный хор неодобрительных возгласов и осуждающего шёпота.

В тихом коридоре Хейвен поравнялся с ней и негромко спросил:

– Оно того стоило? Всё это представление? Унижение?

– Вы плохо меня знаете, если полагаете, что меня волнует мнение этих мужчин, – ответила она. – Я уже сталкивалась с их осуждением и столкнусь ещё не раз.

– И не раз, и не два, если добьёшься своего.

Он имел в виду развод. То, что после него общество больше никогда не примет её.

Но он не понимал, что ей совершенно всё равно.

– Вы хотели сказать: когда я добьюсь своего.

Он остановился перед массивной дверью, созданной специально для того, чтобы внушать трепет и подчёркивать значимость того, кто находился за ней, и распахнул её.

За дверью открылся роскошный кабинет, один из тех, которыми могли пользоваться лишь немногие герцоги, предпочитавшие иметь собственные помещения в Палате лордов.

Комната была огромной, почти подавляющей своим великолепием. Красное дерево, кожа, позолота – каждая поверхность словно кричала о привилегиях и власти.

Сера вошла внутрь, не сумев избежать лёгкого прикосновения к нему, когда проходила мимо.

Её ненависть к этому едва ощутимому касанию ничуть не мешала телу отозваться на него бурей чувств.

И это было ещё до того, как нахлынули воспоминания.

Она уже бывала здесь.

Когда-то тайком пробиралась сюда, скрываясь под плащом и стараясь оставаться неузнанной, чтобы увидеть его. Удивить.

Точно так же, как удивила сегодня.

Нет.

Тот день совершенно не походил на сегодняшний.

Всё было наоборот.

Тогда она пришла сюда ради любви.

Сера отогнала эту мысль и резко повернулась к нему. Ей стало не по себе, когда дверь за спиной закрылась с тихим щелчком, прозвучавшим в тишине почти как выстрел.

Малкольм сорвал с головы парик и с таким пренебрежением швырнул его на ближайший стул, что ни на секунду нельзя было усомниться в том, насколько плохо он владеет собой, несмотря на внешнее спокойствие.

Затем принялся расстёгивать тяжёлую мантию.

Сера не могла отвести взгляда от его большой, уверенной руки. Загорелая кожа, выступающие сухожилия, изящество движений и скрытая в них сила.

Когда он наконец справился с застёжками, то сбросил мантию с плеч. Волна тёмно-алого бархата отвлекла её внимание, и взгляд сам собой поднялся к его лицу.

Одна тёмная бровь была приподнята.

Он прекрасно понимал, какое впечатление производит на неё.

И это знание тревожило её куда сильнее, чем ей хотелось бы признать.

Повесив мантию на место у двери, Малкольм прошёл вглубь комнаты.

– Где ты была?

Сера направилась к огромному окну, выходившему на восток, откуда вдали виднелся сверкающий купол собора Святого Павла.

Она скрестила руки на груди, стараясь изобразить полное безразличие.

– Разве это имеет значение?

– Ты сбежала от меня, и половина Лондона считает меня виновным в каком-то гнусном преступлении. Да, имеет.

– Они думают, что я умерла?

– Не говорят об этом прямо, но, полагаю, именно так. Твои сёстры тоже не облегчают мне жизнь. Каждый раз, когда мы встречаемся, они смотрят на меня так, словно готовы испепелить.

Сера резко вдохнула, ненавидя себя за то, что при упоминании четырёх младших сестёр в груди болезненно сжалось сердце.

Ещё четыре утраченные любви.

– А другая половина Лондона? Что думают они?

– Вероятно, то же самое. Только меня в твоей смерти не винят.

– Они считают, что я сама это заслужила. Разумеется.

Он ничего не ответил, но Сера и без слов понимала причину.

По их мнению, она заслужила свою участь за то, что заманила бедного, завидного жениха-герцога в ловушку брака и даже не удосужилась подарить ему наследника.

Она подавила укол несправедливости и продолжила:

– И вот я здесь. Живая и вполне здоровая. Полагаю, теперь языки в Лондоне заработают с удвоенной силой.

– Где ты была?

На этот раз вопрос прозвучал тихо.

И если бы Сера не знала его так хорошо, то могла бы подумать, что в его голосе было что-то помимо раздражения.

Что-то совсем другое.

Она перевела взгляд на ряд чёрных воронов, сидевших на крыше противоположного крыла здания. Птицы мерцали в августовском мареве.

Сера помедлила, пересчитывая их, прежде чем ответить.

Семь.

– Вдали.

– И это всё, что мне суждено услышать в ответ? Я…

Ответ прозвучал резко и сердито, но внимание Серафины привлекло не столько раздражение в его голосе, сколько заминка.

Она повернулась.

– Ты?..

На мгновение показалось, что он собирается сказать что-то ещё. Но вместо этого Малкольм покачал головой.

– Итак, ты вернулась.

– И снова доставляю всем неприятности, не так ли?

Он прислонился к массивному дубовому письменному столу. На нём были лишь рубашка, жилет и брюки, а длинные мускулистые ноги скрещены в щиколотках. Между пальцами покачивался хрустальный бокал, и весь его вид говорил о человеке, которого ничто на свете не тревожит.

Серафина проигнорировала болезненное сжатие в груди при виде этой картины и приподняла бровь.

– Ты не предложишь своей жене выпить?

Он чуть склонил голову. Это был единственный признак удивления, прежде чем он выпрямился и направился к столику, на котором стояли графин и три хрустальных бокала. Она наблюдала, как он наливает ей немного янтарного напитка, примерно на два пальца. Двигался он всё так же, как и прежде, – с врождённой уверенностью человека, которому многое дозволено, и той непринуждённой грацией, с которой поднял бокал и протянул ей на вытянутой руке.

Она отпила, и они замолчали. Тишина тянулась, казалось, целую вечность, пока Серафина наконец не выдержала.

– Ты должен быть рад моему возвращению.

– Должен?

Она отдала бы всё, что у неё было, лишь бы узнать, о чём он думает.

– Развод даст тебе всё, чего ты когда-либо хотел.

Он отпил из бокала.

– Как ты догадалась, что я мечтаю красоваться на страницах лондонских газет?

– Ты женился на одной из сестёр Тэлбот, ваша светлость.

Пять девушек, прославившихся в лондонских сплетнях под прозвищем «Запятнанные Сёстры», были дочерьми графа Уайта. Когда-то их отец работал шахтёром, добывая уголь, но обладал редким чутьём на месторождения, где скрывались самые ценные залежи. Этого таланта оказалось достаточно, чтобы сколотить состояние и купить себе титул. Однако ни графское достоинство, ни богатство не помогли семье завоевать расположение остальной аристократии. Высший свет не мог простить им удивительной способности пробиваться наверх и презирал их, считая выскочками, которые жаждут славы ради самой славы.

Ирония заключалась в том, что их отец заработал своё состояние собственным трудом, а не получил его по праву рождения.

До чего же перевёрнут этот мир.

– Значит, моя судьба – стать «Опасной дочерью».

Сера сдержала гримасу при упоминании прозвища, которое досталось ей и её сёстрам.

Ты загнал меня в ловушку.

Да, загнал.

Отпусти меня.

– Не просто опасной, – сказала она, отказываясь уступать. – Самой опасной.

Он некоторое время смотрел на неё, словно мог прочесть её мысли. Серафина удержалась от желания переминаться с ноги на ногу.

– Если ты не желаешь рассказывать, куда исчезла, может быть, объяснишь, зачем вернулась?

Она отпила ещё глоток, обдумывая ложь, которую ей предстояло произнести.

– Разве я недостаточно ясно выразилась?

– Ты полагаешь, что развода так легко добиться?

– Я знаю, что это не так. Но ты предпочёл бы… вот это?

Он не отвёл взгляда. Его глаза тревожили её своей проницательностью: казалось, они видели слишком многое, даже когда сам Малкольм скрывал всё, что только можно.

– Мы были бы не первыми, кому пришлось бы терпеть брак без любви.

Когда-то их брак не был лишён любви.

– Я достаточно настрадалась.

Она широко развела руками.

– И, в отличие от остальной аристократии, у меня нет причин сохранять наш несчастливый союз. Мне нечего терять.

Он посмотрел на неё так, словно хотел заставить замолчать одним взглядом.

– Каждому есть что терять.

Она ответила ему тем же.

– Ты забываешь, муж мой. Я уже потеряла всё.

Он отвернулся.

– Я не забываю.

Он отпил, и Серафина заметила, как напряглись мышцы его руки, стиснувшей хрустальный бокал. Где-то в потаённом уголке её души мелькнуло любопытство: что означало это напряжение?

Пусть этот уголок и дальше остаётся запертым. Ей было всё равно, что он помнил.

Её волновало лишь то, что он был влиятельным человеком, располагавшим огромными возможностями, и что расторжение их брака было необходимо для той жизни, которую она выбрала для себя. Жизни, которую сумела построить из пепла прежней.

– Позволь мне выразиться совершенно ясно, Хейвен, – произнесла она, заставляя себя говорить официально. – Это наш единственный шанс избавиться друг от друга. Избавиться от прошлого.

Она помедлила.

– Или у тебя есть другой способ изгнать демонов нашего брака?

Он выдохнул и обошёл стол, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Серафина следила за ним, пытаясь понять, что означал этот жест, что происходило у него в голове.

– Так есть? – спросила она.

– Вообще-то, есть.

Она не смогла скрыть удивления. Существовало всего три способа расторгнуть брак. Один из них предлагала она сама. Остальные…

– Аннулирование брака невозможно, – сказала она, ненавидя ту печаль, что невольно прорвалась в её голосе. Ей была невыносима сама мысль о том, что он мог попытаться добиться именно этого. Ведь у них был…

У них был ребёнок.

Теперь он встретил её взгляд.

– Я не говорил об аннулировании.

– Значит, ты собирался объявить меня умершей.

Эта мысль, разумеется, приходила ей в голову. По ночам, когда она размышляла о том, что Малкольм, возможно, всё-таки захотел наследника. Что он мог передумать. Что другая женщина и другая семья могли показаться ему желанными.

Чтобы расчистить дорогу новому наследнику, существовал лишь один способ. Не считая того, что она была жива. И ещё одной маленькой проблемы.

– Через четыре года? – уточнила она.

По закону должно было пройти семь лет, прежде чем человека можно было объявить умершим.

Малкольм отвёл взгляд.

– А, но у тебя достаточно денег и власти, чтобы обойти такую мелочь, как течение времени, не так ли, герцог?

Он прищурился.

– Ты говоришь так, словно сама не собираешься использовать те же деньги, чтобы убедить парламент разрешить нам развод. Удовольствие, обходящееся баснословно дорого. Сколько таких разводов было одобрено? Двести пятьдесят? За всю историю?

– Триста четырнадцать, – поправила Сера. – И, по крайней мере, к концу моего плана мы оба останемся живы.

Она чуть склонила голову.

– Или мне суждено было вскоре умереть? И мне повезло вернуться до летних каникул парламента, а не после? Чтобы, когда депутаты вернутся отдохнувшими и полными сил после летнего безделья, они могли бесследно убрать одну герцогиню и освободить место для другой?

– Теперь это уже не имеет значения, не так ли? – произнёс он с таким спокойствием, что ей захотелось взорваться.

Но не должно было. У неё была одна цель – «Поющий воробей», её таверна. А вместе с ней – деньги, свобода и будущее. Ничего из этого не могло принадлежать ей, пока он не отпустит поводья.

– Так приступим, Сера. Какова причина расторжения нашего некогда легендарного союза? Оснований для развода немного. Что ты собираешься предъявить? Скажешь моим коллегам, что я был с тобой невыносимо жесток? Объявишь всему Лондону, что я безумен? Может, заявишь, что тебя вынудили выйти за меня замуж?

Он презрительно усмехнулся.

– Нет. Все знают, что ты согласилась совершенно добровольно. Да ты едва ли не вприпрыжку бежала к алтарю, чтобы заковать себя в цепи брака со мной.

– Какой же глупой девочкой я была! – огрызнулась она. – Это случилось до того, как я узнала правду.

Он прищурился.

– И что же это за правда?

Что ты никогда меня не хотел. Что титул значил для тебя больше, чем наше будущее. Что мы никогда не станем друг для друга чем-то большим, чем мимолётный миг. Что тебе будет всё равно, когда наша семья станет невозможной.

– Это не имеет значения.

– Я никогда тебе не лгал, – сказал он.

Эти слова эхом отозвались в её памяти, вернув её на несколько лет назад.

Ты лгал.

Она до сих пор слышала их так ясно, словно он произнёс их вчера, а не три года назад, когда отказался её слушать. Когда не захотел верить.

Потому что она не лгала. По крайней мере, тогда, когда это действительно имело значение.

Серафина вскинула подбородок, одновременно бросая ему вызов и защищаясь от него.

– В этом, муж мой, ты как раз заблуждаешься.

Он поставил тяжёлый стакан на стол с угрожающим стуком и направился к ней. Единственным признаком раздражения была дёрнувшаяся мышца на его щеке.

Сера заставила себя дышать ровно, успокоить сердце. Она именно этого и добивалась – хотела вывести его из себя, заставить нервничать, сделать так, чтобы он мечтал о её исчезновении. Чтобы сам захотел дать ей то, чего она просила. Чтобы отпустил её на свободу.

Она заранее продумала каждый шаг. Знала, что приедет сюда. Знала, что будет раздражать его, чтобы он провёл лето с самым неприятным из возможных впечатлений о ней.

Просто она не ожидала, что воспоминания о нём окажутся для неё такой ловушкой.

– Я ничего не забыл, Серафина. Ни единого мгновения. И ты тоже.

Он приблизился, и она не смогла удержаться от шага назад – к подоконнику, за которым раскинулся весь Лондон, город, склонявшийся перед Малкольмом так же, как когда-то склонялась перед ним она.

Серафина глубоко вдохнула, отказываясь позволить ему запугать себя.

Но он и не запугивал её.

Он делал нечто гораздо худшее.

Малкольм протянул руку и мягко провёл пальцами вдоль её шеи. Прикосновение было едва ощутимым, почти невесомым шёпотом на коже, который она должна была бы суметь проигнорировать.

– Ты думаешь, я недостаточно хорошо тебя помню, чтобы всё это видеть? Думаешь, я не заметил, как на тебя нахлынули воспоминания, стоило тебе переступить порог? Войти в эту комнату? Думаешь, я сам не вспомнил всё то же самое? Последний раз, когда ты была здесь? В этой комнате?

Она сглотнула, испытывая неприязнь к тому, как тесно он придвинулся.

– Не припоминаю, чтобы когда-нибудь здесь бывала.

– Лги всему миру, Сера, – произнёс он, ласково скользя пальцами по её плечам. Она не отстранится. Не позволит ему победить. – Можешь лгать и мне. О своём прошлом, о планах на будущее. О том, где ты была и куда собираешься отправиться. Но никогда, слышишь, никогда не думай, будто я не знаю, что скрывается в твоих воспоминаниях.

Его рука скользнула в обратном направлении и вновь легла ей на шею. На этот раз пальцы сомкнулись вокруг неё – тёплые, уверенные, знакомые до боли. Большой палец провёл по линии её челюсти, и он приподнял её лицо, заставляя посмотреть на себя.

Он клеймил её прошлым.

Его слова звучали мягко, как шёлк.

– Никогда не думай, будто я не знаю, как ты смотрела, пока я снимал эти одеяния, и о чём думала в ту минуту. О том, какие они плотные. Какие мягкие на ощупь. Как приятно им касаться твоей кожи. О том, как однажды ты лежала на них обнажённой – прямо на этом полу. И о том, как я лежал рядом с тобой.

Он стоял так близко, что она чувствовала его присутствие, улавливала запах кожи и земли, словно он только что вернулся с полей, а не из здания парламента. Его близость опьяняла, даже когда каждое слово причиняло боль.

Даже когда она твердило себе, что ей всё равно.

– Я помню тебя, Сера. Помню твой вкус – словно солнечный свет и покой. Помню прикосновение к тебе – жар и шёлк. Помню, как ты задыхалась, забирая себе моё дыхание. Как завладела мной. Как предложила себя в награду, заставив поверить в тебя. В нас. А потом я пал, а ты победила.

Намёк на то, что именно она разрушила их и всё, что могло бы у них быть, не должен был её удивлять. И всё же удивил. Серафина нашла слова, чтобы нанести ответный удар.

– Это никогда не было победой. Это была самая страшная ошибка в моей жизни.

Она попала точно в цель.

Он отпустил её.

Слава богу.

– Зато ты получила свой титул, не так ли? А твои сёстры – то, что им требовалось, чтобы взять приступом крепостные стены аристократии. А твоя мать – повод возвестить всему миру о своей победе. Её старшая дочь поймала герцога в ловушку.

Только потому, что я никогда ничего не хотела так сильно, как тебя.

Сера покачала головой, ненавидя его за то, что он стоял так близко. Ненавидя себя за то, что всё ещё желала его, хотя не хотела иметь с ним ничего общего.

– Мне больше не нужен этот титул.

Он снова приблизился, не отрывая от неё глаз. Ей пришлось запрокинуть голову, чтобы и дальше смотреть на него на равных.

– Об этом следовало подумать до того, как ты его получила.

Он придвинулся ещё ближе, и теперь она чувствовала на коже, на губах мягкое тепло его дыхания.

– Думаешь, ты не испортила для меня и это место? Место, созданное для мужчин с целью в жизни? Для истории? Для порядка? Думаешь, здесь мне не приходится постоянно вспоминать о тебе? О будущем, которое могло бы у нас быть?

Разумеется, это была ложь. Он не думал об их будущем. Если вообще вспоминал о ней, то лишь с гневом и ни с чем другим.

Но даже сейчас он играл с ней, выискивая в ней хоть какие-то чувства. Она всегда была его игрушкой. Никогда – равной ему.

Сера покачала головой, отказываясь поддаваться на его провокации. Отказываясь отступать от своей цели.

– Хватит. Всё это давно в прошлом.

Он коротко рассмеялся, но в его смехе не было ни капли веселья.

– Прошлое – лишь пролог, Ангел. Я думаю о нём каждый день.

Губы Серафины приоткрылись в беззвучном вздохе. Он стоял так близко, что мог поцеловать её, и вдруг она тоже всё вспомнила. Его прикосновения. Его вкус. То, как он заставлял её изнывать от желания.

Но она больше не была той глупой, наивной девочкой.

Сера положила ладони ему на грудь. Под рубашкой напряглись сильные мышцы, обозначились упругие рельефные линии. Она медленно провела руками к его плечам, легко коснулась пальцами тёплой кожи на шее, словно дразня его, искушая.

Он едва заметно подался к ней.

Почти неуловимое движение. Но она уловила его.

Сера почувствовала, что побеждает.

Её собственный шёпот разнёсся по комнате:

– Твоя память подводит тебя, если ты думаешь, будто весь этот хаос устроила я одна, муж мой. Нас двое лежало на тех одеяниях. Нас двое было в Хайли в тот день, когда я заманила тебя в ловушку. И нас двое было в Лондоне в тот день, когда я умоляла тебя отпустить меня, – в тот день, когда ты поклялся отомстить мне за мои грехи, отказав в единственном, чего я когда-либо желала.

Она гордилась сталью в собственном голосе. Тем, что могла говорить, не срываясь и не вспоминая о ребёнке, которого потеряла, и о надежде, угасшей в ту же минуту.

Она была достаточно горда, чтобы стоять на своём и довести мысль до конца.

– Но, возможно, ты помнишь подробности не так хорошо, как тебе кажется. Наверное, трудно удержать в памяти все наши встречи, когда после меня у тебя было столько других женщин.

Сера упивалась его реакцией: тем, как резко он вскинул голову, как его прекрасные, непостижимые глаза нашли её взгляд. Гнев Малкольма был очевиден, и она ждала, что он предпримет дальше.

Жаждала этого, хотя ненавидела себя за собственное желание.

Так было всегда. Накал страстей, борьба на равных. Искушение, перед которым невозможно устоять, даже когда оно причиняет боль.

– Итак, мы добрались до сути. Супружеская измена.

Он провёл ладонью по затылку, отвёл взгляд и тихо, безрадостно рассмеялся.

– К сожалению, сейчас Лондон, 1836 год. И хотя ты, возможно, воображаешь себя самой Боудиккой, жена моя, закон так не считает. Мои похождения за пределами нашей спальни не дают оснований для развода. Тебе придётся поискать что-нибудь другое.

Она принялась счищать с рукава невидимую пылинку, изображая скуку.

– Не беспокойся, герцог. Всегда остаётся импотенция.

Его губы превратились в тонкую прямую линию.

Серафина обошла его и направилась к двери, ведущей из комнаты. Сердце колотилось от его близости, от воспоминаний, паники и ещё чего-то, чему она не желала давать название.

Дойдя до двери, она медленно и протяжно выдохнула, выпуская воздух, который всё это время удерживала в лёгких, и взялась за ручку.

Обернувшись, она увидела, что Малкольм стоит у окна и смотрит на крыши Лондона. Золотистый, текучий солнечный свет окружал его подобием нимба, подчёркивая широкие плечи, прямую спину, сильные руки и узкие бёдра.

Она ненавидела себя за то, что замечала всё это. За то, что помнила, каково было касаться его. Чувствовать его тепло.

– Малкольм, – позвала она, уже поворачивая дверную ручку.

Он замер, услышав своё имя, но не обернулся. Не посмотрел на неё даже тогда, когда она произнесла – гордо, отчётливо:

– Думаю, мне следует напомнить тебе: пусть супружеская неверность мужа и не является основанием для развода, неверность жены – совсем другое дело.

С этими последними словами герцогиня Хейвен покинула здание парламента, оставив за собой скандал.

И скандал этот должен был привести в ярость её мужа настолько, что, как она надеялась, развод будет оформлен быстро и без лишних колебаний.