444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Сара Маклейн » День герцогини (ЛП) » Текст книги (страница 17)
День герцогини (ЛП)
  • Текст добавлен: 9 ноября 2026, 17:30

Текст книги "День герцогини (ЛП)"


Автор книги: Сара Маклейн



сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 23 страниц)

Глава 21

Исправляем ошибки в ухаживании: уроки любви от законных леди

Справедливости ради, он сразу понял, что совершил ошибку.

И, как ни удивительно, не тогда, когда жена развернулась и бросилась обратно вниз по лестнице, откуда только что пришла.

Не тогда, когда леди Лилит тихонько выдохнула:

– О нет.

И даже не тогда, когда леди Фелисити Фэрклот совершенно откровенно заметила:

– Что ж. Это было ужасно глупо.

Он понял, что ошибся, в ту самую секунду, когда услышал собственные слова и осознал, насколько непривычно они прозвучали. Он никогда прежде не произносил их вслух. Разумеется, мысленно он повторял их тысячу раз. Шептал в темноте, когда поздними ночами тосковал по ней.

Но никогда не говорил ей в лицо.

И теперь, следуя за ней через восточные пастбища Хайли, он отчаянно жалел, что признался в любви при Лилит и Фелисити, в нескольких шагах от Сесили, которую Сера едва не сбила с ног, прорываясь мимо неё на лестнице, и Селесты, которая вжалась в стену башни на первом этаже, когда Хейвен бросился вслед за женой. И от Селины, чей громкий возглас – «Эй, Хейвен! Что ты на этот раз натворил?!» – прозвучал как раз в тот момент, когда Сера вскочила в седло, звонко крикнула лошади: «Но-о!» – и пустила её вскачь, предоставив самой выбирать дорогу.

– Чёрт побери, Сера! – крикнул ей вслед Малкольм. – Подожди!

Разумеется, она и не подумала останавливаться. Он направлялся к собственной лошади и уже почти добрался до неё, когда между его лопатками с силой угодил какой-то тяжёлый предмет.

Он обернулся и увидел свояченицу, которая выпрямилась и теперь прикидывала на руке вес следующего снаряда.

– Какого дьявола? Ты что, бросила в меня камнем?

Селина, казалось, оценивала расстояние между ними.

– Не уверена, что назвала бы это камнем.

– Скорее булыжником! – крикнула Сесили сверху, с башни, где над парапетом виднелись три головы в шляпках.

– Да это едва ли не камешек! – возразила Селеста, появившись в дверях павильона. Она стояла, уперев руки в бока, готовая к битве, словно проклятая амазонка.

Малкольм покачал головой, глядя на вооружённую свояченицу.

– Ты ведь понимаешь, что бросаться камнями опасно?

Селина подбросила свой снаряд в воздух и поймала его.

– Для меня нет, – ответила она. – У меня хорошая рука.

Он снова покачал головой.

– Вы все сумасшедшие.

– Нет, мы преданные. А вот ты никогда не умел хранить верность.

Инстинктивное возражение застряло у него в горле, когда графиня Клэр крикнула со своего места:

– И правильно! В следующий раз целься ему в голову!

На мгновение Малкольм всерьёз задумался, не решится ли Селина действительно это сделать. Он развёл руками.

– Вы все ненормальные. А я иду за вашей сестрой.

– Нет, пока не идёшь, – сказала Селеста, подходя к вооружённой сестре. – Насколько я понимаю, ты сделал её несчастной. Настолько, что она даже видеть тебя не желает.

– Он сказал ей, что любит её! – объявила Сесили сверху, таким тоном, словно речь шла о крысе, обнаруженной где-то в поместье в водосточной трубе.

Остальные женщины поморщились.

– За это тебе полагается ещё один камень, – заметила Селина. – И ещё четыре – за молодых дам, вокруг которых ты крутился, пока пытался вернуть нашу сестру.

– Не беспокойтесь, герцог! – крикнула сверху леди Лилит.

– Конечно, беспокойтесь! – отозвалась Сесили. – У вас не так много времени, чтобы найти себе мужа! А теперь Хейвен отверг вас обеих.

– Что, в общем-то, не самое страшное, что могло с нами случиться, – заметила Селеста. – Он ведь ужасен.

– И скоро получит камнем по голове, – добавила Селина.

Малкольм стиснул зубы.

– Я люблю вашу сестру, – сказал он. – Возможно, мне не следовало произносить это именно так, но, клянусь Богом, не понимаю почему. Это правда. И будь я проклят, если позволю вам, мегерам, помешать мне как следует ей об этом сказать.

– Ха! Ты ведь понимаешь, что это значит, верно? Я выиграла! – торжествующе воскликнула Сесили, перегнувшись через стену башни.

Малкольм вдруг подумал, что она, пожалуй, слишком сильно перегнулась, но у него не нашлось ни сил, ни желания просить её быть осторожнее.

– Мы знаем, Сесили.

– По десять фунтов с каждой! – крикнула она вниз. – Софи будет в ярости!

– Вы заключили пари? – спросила Фелисити.

– Разумеется! Мы всегда заключаем пари. Вам бы посмотреть на нас во время светского сезона! – Сесили помолчала, затем повернулась к Лилит и Фелисити. – Скоро сами всё увидите! Наша книга пари может посоперничать с книгой ставок клуба «Уайтс»! И уж поверьте, у нас гораздо интереснее.

– Я рад, что вы находите дружбу и зарабатываете деньги, пока не даёте мне добраться до собственной жены, но с меня хватит. – Он посмотрел на Селину. – Надеюсь, ты не станешь оглушать меня, пока я отправлюсь за твоей сестрой.

– Не стану, – милостиво разрешила Селина. – Потому что, если ты назовёшь её «добычей», за которой собираешься отправиться, герцог, она сама оглушит тебя. Ты ей не нужен, сколько бы денег ни выиграла Сесили.

Слова Селесты прозвучали холодно и бесстрастно, но в них была такая неумолимая правда, что она словно обрушивалась на него со всех сторон.

– Ты разрушил всё много лет назад, когда отказался признать, что она существует сама по себе, а не только как часть твоей жизни.

Малкольм замер.

– Я никогда от неё не отказывался.

– Правда? – донёсся сверху голос Сесили. – Должно быть, мы пропустили все те случаи, когда ты приходил к нам на обед и к чаю.

– И тот раз, когда ты попросил у нашего отца её руки, – добавила Селеста.

– И все случаи, когда ты открыто заявлял о своих ухаживаниях, – подхватила Сесили. – А мы-то думали, ты стыдишься своей игрушки.

Кровь загрохотала у Малкольма в ушах.

– Она никогда не была моей игрушкой.

Но в голове эхом звучали слова Серы: Ты не хочешь меня, но и не хочешь, чтобы я досталась кому-то другому. Ты никогда этого не хотел.

Господи. Что же он натворил?

Он посмотрел на сестёр жены.

– Я любил только её.

– Но не всю её целиком, – сказала Селеста.

– Недостаточно сильно, – добавила Селина.

В другой жизни Малкольм непременно стал бы спорить. Позволил бы гневу и раздражению взять над собой верх. Но сейчас он лишь посмотрел на одну сестру, затем на другую, потом на следующую и твёрдо произнёс:

– Я люблю её. Всю целиком. Герцогиню или «Голубку». И с вами, мегерами, и без вас.

Селина долго, с неприятной пристальностью смотрела на него, а затем бросила камень на землю.

– Что ж, тогда иди и докажи ей это.

Малкольм не упустил смысла её слов. В них звучало очевидное недоверие – сомнение в том, что ему вообще удастся убедить жену хоть в чём-нибудь.

И всё же он вскочил в седло и помчался за ней во весь опор. Сердце бешено колотилось, когда он понял, куда она направляется. Ему нужно было добраться до неё прежде, чем она узнает…

Сера уже спешилась и направлялась к небольшому кругу деревьев, обозначавшему центр северной границы поместья. Малкольм кричал её имя, разгоняя коня, а она обернулась к нему. Её плечи напряглись, спина выпрямилась. Затем она замерла, ожидая его, и летний ветер заиграл складками её юбки, заставляя их плавно колыхаться, хотя сама Сера стояла неподвижно посреди сочной зелёной травы.

Конь Малкольма мчался прямо на неё, но она не шелохнулась, словно не замечала, что на неё несётся полтонны живой силы.

Страх пронзил его. Он резко натянул поводья, и конь остановился всего в нескольких футах от Серы, будто она сумела сдержать его одной лишь силой воли.

Малкольм спрыгнул с седла ещё до того, как лошадь окончательно замерла. Не обращая внимания на упавшую с головы шляпу, он сократил расстояние между ними, желая обнять её, прикоснуться к ней и… чёрт побери… любить её.

Он был гончей, преследующей лису, и вполне ожидал, что та вот-вот скроется в норе.

Но Сера не убежала. Она позволила ему приблизиться.

И тут ему пришло в голову, что, возможно, лисой был вовсе не он.

Потому что, когда он оказался рядом и протянул к ней руку, обхватив затылок, Сера подняла к нему лицо. Её рука тоже потянулась к нему, пальцы сомкнулись на нём. И, Боже милостивый, его губы прижались к её губам, и она снова стала его – дыхание, прикосновения, долгий, восхитительный поцелуй.

Он не мог остановиться, хотя понимал, что должен. Должен был. Сейчас было не время и не место целовать её – не тогда, когда она убежала от него, а он бросился следом, и им обоим требовалось лишь поговорить.

Пора было наконец выяснить всё до конца.

Она отстранилась ровно настолько, чтобы прошептать его имя, и это тихое, нежное «Мал» сразило его наповал, соблазнило и заставило снова потянуться к ней.

Всего на мгновение.

Лишь до тех пор, пока он снова не почувствует её вкус и прикосновения.

Лишь до тех пор, пока её присутствие не вернёт ему силы.

Слишком долго он жил без них.

А потом Сера оттолкнула его. Её щёки пылали, губы покраснели от его поцелуя, и между ними снова возникло расстояние. Она покачала головой, а Малкольм открыл рот, собираясь произнести слова, которые хотел сказать ей уже давно, – всего один раз, наедине, без посторонних.

Но Сера не дала ему заговорить первой. И уж точно не собиралась позволять ему оставить последнее слово за собой.

Она вскинула подбородок.

– И что же, я должна была пасть перед тобой на колени и благодарить за то, что ты соизволил предложить мне свою любовь?

Он застыл с открытым ртом, потеряв дар речи. С ней у него никогда не находилось правильных слов. Слишком часто он лгал, а когда говорил правду, её всё равно оказывалось недостаточно.

– Или что? – продолжила она. – Я должна была признаться тебе в собственных чувствах?

– Я бы не возражал. И, пожалуй, напомню тебе, что всего несколько секунд назад твой поцелуй сам по себе был признанием.

– Поцелуи никогда не были нашей проблемой.

– Тогда в чём же дело? – надавил он, хотя знал, что не должен, и всё же понимал, что обязан. – В чём заключалась наша ошибка?

– А в чём она не заключалась? – Она широко развела руками. – В честности? В доверии?

Слова обожгли холодом, причиняя вполне заслуженную боль. И всё же она продолжила, не отступая:

– Когда ты пригласил их сюда?

Он замешкался, и этого оказалось достаточно, чтобы она поняла правду. Но она не остановилась.

– Когда, Малкольм?

– В тот день, когда ты пришла в Палату лордов.

Она отвернулась в сторону усадьбы, которая возвышалась вдали, словно воплощённая ложь.

– Ты ведь никогда не собирался давать мне развод, верно?

Разумеется, не собирался. Он гнался за ней через полмира. Никогда в жизни он не испытывал такого восторга, как в тот день, когда она ворвалась в Палату лордов и, казалось, подожгла её одним своим появлением.

Она принадлежала ему.

– Нет, – ответил он.

– Зачем же тогда лгать? Мне? Этим женщинам? Их семьям?

Прежде чем он успел ответить, она продолжила:

– Это было наказание?

– Нет.

– Разумеется, наказание, – сказала она. – Ты по-прежнему кот, а я мышь. И всё, что ты умеешь, – играть со мной.

– Нет, – возразил он, направляясь к ней и протягивая руку, словно надеялся её удержать.

Но Сера отступила, отпрянув от его прикосновения, и обхватила себя руками за талию, будто могла защититься от него, будто ей действительно нужно было от него защищаться. Малкольм тут же опустил руку, словно обжёгся. Он никогда не хотел брать от неё ничего, чего она сама не желала ему отдать.

Он лихорадочно искал правильные слова – те самые, что могли бы всё изменить. Просто. Безупречно.

Разумеется, между ними никогда ничего не было просто.

– Хочешь, я скажу тебе, что чувствую, Малкольм?

Он ждал, и она продолжила:

– Я злюсь. Я чувствую себя преданной. Я чувствую, что мне лгали и меня обманывали. Ты ведь прекрасно помнишь эти чувства, не так ли? Ты так часто обрушивал их на меня.

Он шагнул к ней.

– Больше нет.

Она подняла руку, останавливая его попытку оправдаться.

– Ирония, правда? Мы снова оказались в той самой ситуации, с которой всё началось: один из нас оказался в браке, которого не желает. Только теперь не ты сомневаешься в моей честности, а я – в твоей.

– Чего ещё тебе не хватает для уверенности? – В его голосе зазвучало раздражение. – Я люблю тебя.

Она закрыла глаза и отвернулась.

– Полагаю, тогда ты тоже меня любил.

– Любил, – признался он. – Я любил тебя с самого начала, а ты так ни разу мне и не поверила.

– С какого именно момента? Когда ты крал у меня поцелуи и угрожал моей репутации, находясь в нескольких шагах от всего лондонского света?

Внутри у него словно сжался кулак.

– Да.

– А когда занимался со мной любовью здесь, в Хайли?

– Да, Сера…

– А когда я вынудила тебя сделать выбор?

Тогда он был вне себя от ярости. Но это ничего не изменило. По крайней мере, по-настоящему.

– Да.

Тогда он ей не поверил. Не поверил, что она любит его. Что боится за себя и сестёр. Всё, что происходило между ними, всегда оставалось тайной. И ей это нравилось. Но что случилось бы, стоило их отношениям выйти на свет?

Она покачала головой.

– Я пожалела обо всём в ту же секунду, как это сделала. Когда-то я сказала тебе, что повторила бы всё снова, представься мне такая возможность. Но это неправда. Если бы я могла вернуть один-единственный день своей жизни, это был бы тот день. Здесь, в Хайли. – Она отвернулась, глядя на лошадей, луг и усадьбу, утопавшую в совершенном великолепии конца лета. – Я жалею об этом.

Он кивнул.

– Я знаю.

Она снова посмотрела на него. Её взгляд был ясным и честным.

– Тогда я убеждала себя, что сделала это ради сестёр. Только так я могла сохранить рассудок. Но я сделала это и ради себя. И прежде всего – ради себя. Потому что любила тебя и боялась, что никогда не смогу стать для тебя достаточно хорошей.

– Ты была для меня всем, – сказал он, снова протягивая к ней руки. Он провёл ладонями по её рукам и взял её за руки. – Ты была больше, чем я когда-либо мог мечтать получить. Я слишком долго прожил с убеждением, что любовь невозможна. И когда наконец обрёл её, захотел присвоить себе целиком, не делиться ни с кем. Эта жадность и погубила меня. – Он покачал головой. – Я любил тебя. И никогда не переставал.

Она отвернулась, глядя, как летний ветер колышет траву на лугу.

– Значит, одной любви недостаточно.

Он ненавидел эти слова, потому что понимал, к чему она ведёт. Словно сорвавшаяся с места карета, которую уже невозможно остановить.

– Достаточно.

Сера коротко, без тени веселья усмехнулась и посмотрела на усадьбу вдали, возвышавшуюся над горизонтом, словно воплощённая ложь.

– Нет. Ты до сих пор недостаточно хорошо меня знаешь, чтобы увидеть правду, Мал. Ты всё ещё видишь ту же девушку, что была тысячу лет назад. Ту, которая думала, будто любит тебя настолько сильно, что сможет завоевать твоё сердце. Которая верила, что сумеет убедить тебя простить её.

– Я простил тебя, – сказал он.

– Нет. Ты наказал меня, – ответила она. – Наказал за то, что я загнала тебя в ловушку, и ни разу не поверил, что я сделала это ради тебя, чёрт побери! Не ради титула, не ради этого проклятого титула, который висит у меня на шее, словно ярмо.

Ругательство потрясло его, став свидетельством того, какой была её жизнь без него. Сколько лет она прожила на свободе.

– Ты отказался освободить меня, даже когда я сама пришла к тебе и предложила свободу. Предложила будущее. Даже когда была готова встать перед тобой на колени и умолять.

Из всего, что он когда-либо сделал с ней, именно этот поступок до сих пор вызывал у него самый жгучий стыд.

– И всё это ещё до того, как ты обрушил на меня самое страшное наказание.

Он никогда не простит себе того дня, когда решил отомстить жене, взяв другую женщину.

– Я не могу изменить прошлое. Могу лишь сказать тебе, что…

– Я знаю, – перебила она. – Ты был зол.

– Я был не просто зол.

Он потянулся к ней, пытаясь объяснить. Сера отступила к деревьям, и он замер. Если она не хотела его прикосновений, он не станет навязывать их.

– Я был уничтожен. Ты ничего мне не сказала… Господи, Сера! Я должен был стать отцом.

Она покачала головой.

– Ты не хотел этого ребёнка.

От этих слов у него перехватило дыхание.

– Я никогда такого не говорил.

– Говорил! – В её голосе захлестнула боль. – Ты сказал, что не хочешь жизни со мной. Не хочешь семью. Не хочешь детей.

– Я ошибался. Я был зол и ошибался, – поспешно поправил он. – Я хотел такой жизни. Хотел этого ребёнка.

Господи, как же они сумели разрушить друг друга.

Он продолжил, не желая оставлять недосказанным самое главное:

– Я хотел этого ребёнка и хотел тебя. Но я был слишком зол, слишком труслив и слишком безрассуден, чтобы это понять. В тот день мне как никогда в жизни хотелось причинить кому-то боль. Я решил, что всё между нами было ложью. Всё.

Она кивнула.

– Это не было ложью.

– Нет. Не было.

– И она тоже не была ложью.

– Нет. Она не была ложью.

Он провёл рукой по волосам – единственное, что помогало удержаться от желания снова прикоснуться к ней.

– Сера, если бы я мог всё вернуть…

Она покачала головой.

– Не надо. Ты не можешь изменить прошлое. А даже если бы мог… Если бы мы остались вместе, нашлось бы что-нибудь другое, что разлучило бы нас. Разве ты не понимаешь?

Нет. Чёрт побери, не понимал.

– В этом и суть, – продолжила она. – Я никогда не переставала хотеть целовать тебя, Мал. Никогда не переставала быть готовой умолять тебя о прикосновениях. И этого никогда не было достаточно.

Он и сам не знал, почему именно в тот момент решил рассказать ей всё.

– Я приезжал в Бостон.

Слова оказались настолько неожиданными, что она невольно отступила к деревьям.

– Что?

– Я отправился за тобой, – сказал он.

Она покачала головой.

– Когда?

– Сразу же, – ответил он, торопливо и отрывисто, словно ему было стыдно в этом признаваться. – В тот же день, когда ты уехала. Но ты исчезла, не оставив ни следа.

Она не стала возражать, хотя он знал, что это правда. Она не вернулась в Лондон. Даже не попрощалась с сёстрами.

– Я отправилась в Бристоль, – сказала она.

Он кивнул.

– А потом в Америку.

В её голосе смешались недоверие и растерянность.

– Если ты знал… если ты приехал в Бостон, почему не нашёл меня?

– Я нашёл тебя, чёрт побери!

Он отвернулся. На шее дрогнуло горло, выдавая его раздражение, гнев и сожаление, копившееся годами.

– Я нашёл тебя. Мне потребовался целый год, чтобы добраться туда. Я начал поиски в Европе. Месяцами гонялся за безумными слухами – многие из них исходили от твоих сестёр-мегер, – будто ты находишься то в одном месте, то в другом. Я добрался до самого Константинополя, прежде чем развернуться и отправиться обратно. А когда вернулся в Лондон, грязный, измотанный и совершенно обессиленный, услышал историю о прекрасной англичанке в Бостоне. О певице. О Голубке.

Губы Серы приоткрылись. Он увидел её изумление и понял, что теперь она окончательно убедилась: американец скрыл от неё его приезд.

– Ещё до того, как я купил билет на проклятый корабль, я знал, что это ты. И нашёл тебя сразу же после прибытия. Отправился в шумную таверну Калхуна и выставил себя полным дураком, разыскивая тебя. Я услышал тебя, чёрт побери! Услышал, как ты поёшь, и сразу понял, что это ты. Но я так сильно страдал оттого, что ты сбежала от меня и от нашей жизни, что, когда мне сказали, будто это не ты, я им поверил.

Он снова отвернулся.

– Это было не разочарование. Это был страх. Страх, что ты не вернёшься. Что, возможно, ты и не захочешь возвращаться. Страх перед тем, что теперь происходит между нами.

Повисла тишина.

– Калеб знал, кто ты?

– Он знал, что я ищу тебя. И скрывал тебя от меня… Правда, прежде я успел сломать ему нос, – добавил он, вспоминая единственный светлый момент среди всего этого мрака.

Глаза Серы расширились.

– Так это ты был тем аристократом!

– Он тебе не сказал?

– Нет. – Она покачала головой, и в её взгляде всё ещё читалось потрясение. Затем тихо добавила: – Мне даже в голову не приходило, что это мог быть ты. У меня… были поклонники. У нас был условный знак.

Она замолчала, погрузившись в воспоминания.

– Я уходила со сцены, когда мужчины начинали проявлять ко мне слишком… настойчивый интерес.

При этих словах ему захотелось кого-нибудь убить, но он подавил вспышку ярости.

– Ты не знала, что это был я.

Она покачала головой.

– Он никогда мне не говорил. Если бы я знала, я бы…

На последних словах её взгляд встретился с его взглядом.

– Что бы ты сделала? – спросил он.

Вокруг них двигался лишь летний ветер. Он трепал подол её юбки, заставляя ткань обвиваться вокруг ног. К его ногам она тоже прижималась, словно одежда знала правду, которую сама Сера отрицала.

Малкольм принимал это прикосновение – крошечную частицу её самой, которую мог украдкой присвоить себе.

– Я не знаю, что бы я сделала, – ответила она, и он ухватился за эту честную неопределённость. Она не сказала, что проигнорировала бы его. Не сказала, что велела бы ему убираться прочь.

– Ты остался в прошлом, а я не хотела иметь с ним ничего общего.

– Ты оставила меня, – сказал он, широко разведя руками. – Оставила меня здесь, жить прошлым, застывшим во времени, полным сожалений, а сама отправилась навстречу будущему.

– Полным сожалений потому, что ты не смог меня завоевать, – тихо ответила она. – Я всегда была для тебя призом, Мал. Даже когда становилась наказанием.

Это было правдой. Он согласился бы провести с ней целую жизнь, полную страданий, лишь бы получить одно мгновение счастья.

Он продолжил:

– Но ведь будущего ты так и не нашла, верно?

– Потому что ты меня не отпускаешь! – возразила она.

Возможно, дело было в воспоминаниях о прошлом. Возможно, в том, что он снова вспомнил, как тосковал по ней, как отчаянно желал найти её, вернуть, завоевать заново. Неважно. Причина не имела значения.

– За каждое мгновение, когда я не отпускаю тебя, Сера, приходится такое же мгновение, когда ты сама не позволяешь себе освободиться. Думаешь, я тебя не вижу? Я всегда тебя видел. Для меня ты всегда была ослепительно яркой, словно все остальные вокруг теряли краски. Сверкающий сапфир в ту первую ночь, когда ты нашла меня. Изумруды, золото, серебро и красный… Господи, этот красный! Я одержим им. Красный цвет в тот день, когда ты приехала сюда. Красное платье на садовом празднике у Ливерпульской, когда ты стояла, словно проклятая королева, и смотрела, как я собственными руками гублю нас, ведя себя как последний идиот.

Он умолк и выругался, запрокинув голову, словно хотел стряхнуть с себя воспоминание.

– Тогда мы ещё не были погублены, – сказала она.

– Нет, тогда ещё нет. Всё было разрушено задолго до того.

– Ещё до нашей встречи.

У него дёрнулась мышца на челюсти. Он смотрел на неё, обдумывая, что сказать дальше.

– Не думай ни секунды, будто после твоего возвращения я перестал тебя замечать. Будто ты перестала быть для меня такой же яркой. Серо-голубой, аметистовый, лавандовый… А сегодня – цвет баклажана.

Она судорожно вдохнула.

– Не надо.

– Прошлой ночью ты сказала, что я поглощаю тебя целиком. Думаешь, я сам не поглощён всем этим? Нашим прошлым? Думаешь, я не вижу, как ты тоскуешь по нему? По тому, что нам когда-то обещали? – Он помолчал, посмотрел в сторону деревьев и добавил голосом, мягким, как шёлк: – Думаешь, я тоже не скорблю?

Он протянул ей руку, решительно взял её за ладонь и повёл между деревьями. В небольшую поляну, скрытую от посторонних глаз, где в золотистом солнечном свете прятался прекрасный крошечный сад.

Он отпустил её и наблюдал, как она направилась к памятнику в центре поляны. К каменному ангелу, сидевшему на постаменте, где были высечены два простых слова:

Любимая дочь.

Тишина тянулась бесконечно, пока он наконец не выдержал.

Сера присела на корточки и коснулась пальцами высеченных букв.

– Это ты сделал.

– Я пришёл к тебе, когда всё было готово, – сказал он. – Руки у меня всё ещё коченели от холода, сапоги были покрыты снегом и грязью. Я пришёл сказать, что хочу начать всё сначала. Ты спала, но опасность уже миновала. Я убеждал себя, что у меня ещё будет время завоевать тебя. Полюбить тебя.

Она оглянулась через плечо, безмолвно призывая его продолжать.

– На следующий день ты почти всё время проспала. А ещё через день тебя уже не было.

Она кивнула. Слёзы отняли у неё голос, сдавили горло, не позволяя произнести ни слова.

– Мне пришлось уехать.

– Я знаю, – ответил он. – Думаю, в глубине души я наполовину ожидал, что, вернувшись, не застану тебя. Но когда узнал, что моя мать дала тебе деньги на побег, я потерял над собой контроль. Выгнал её из дома и больше никогда не видел.

Он подошёл ближе и опустился рядом с ней на колени.

– Возможно, хорошо, что тогда я тебя не нашёл. Не уверен, что сумел бы вернуть тебя в те дни. Твои сёстры это понимали. Они отправили меня на восток, когда мне следовало ехать на запад. Калхун тоже скрывал тебя от меня, словно прятал кость от собаки. И, возможно, все они были правы.

Он протянул руку, и его большая тёплая ладонь легла ей на щёку.

– Я хотел тебя. Отчаянно хотел. Хотел всего этого.

Теперь слёзы текли у неё по-настоящему. Она закрыла глаза, и боль воспоминаний, боль этой минуты словно высеклась в её лице, превратившись в камень.

– Меня преследуют январские дни.

– Я знаю, – сказал он.

Его тоже.

– Мне пришлось уехать.

Она страдала, эта прекрасная женщина, и Малкольм больше всего на свете хотел прекратить её мучения.

Он притянул её к себе.

– Я знаю.

– У меня никогда не будет её. И больше никогда не будет другого ребёнка.

Эти слова раздавили его.

– Я знаю.

Сера долго оставалась неподвижной в его объятиях. Её щека прижималась к его плечу, руки безвольно висели вдоль тела, и только тихие, прерывистые вдохи сотрясали её, словно каждый из них приходилось вырывать из самой глубины души.

И из его собственной тоже.

А потом она наконец позволила себе отдаться его объятиям. Обмякла, прижалась к нему всем телом, доверив ему свою тяжесть, свою боль, свою силу и своё горе.

Он подхватил её, крепко обнял и позволил ей оплакать прошлое – то самое прошлое, по которому тосковал и он.

Прошлое, которое они наконец оплакивали вместе.

Слёзы Малкольма текли одновременно с её слезами. Они поднимались из глубины души, беззвучные, полные сожаления, бессилия и понимания того, что прошлое невозможно стереть. Что единственная возможность построить будущее заключалась в прощении.

Если она когда-нибудь сможет простить его.

Если он когда-нибудь сможет простить самого себя.

И потому он делал единственное, что мог: держал её в объятиях долгие, наполненные горем минуты, пока она не затихла, пока их слёзы не иссякли и между ними не осталось ничего, кроме солнца, лёгкого ветра и прошлого.

Он немного отстранился, чтобы взглянуть на неё, обхватить её лицо ладонями. Никогда прежде она не казалась ему такой прекрасной – со следами слёз на щеках, с лицом, обожжённым горем. Он заглянул ей глубоко в глаза.

– Я опоздал, Ангел, – произнёс он почти умоляюще, не пытаясь скрыть свою уязвимость. – Я всегда опаздывал. Всегда упускал тебя. Я вовсе не собирался проводить лето в Хайли. Я снова отправлялся на твои поиски. И никогда не перестану тосковать по тебе.

Он накрыл её губы своими. Поцелуй был нежным и долгим, словно целебный бальзам.

Она всегда была его спасением.

Малкольм прервал поцелуй и прижался лбом к её лбу. Ему нравилось слышать, как она медленно выдыхает, словно ждала этого мгновения долгие годы.

Разве он сам не ждал его всё это время?

– Не заставляй меня скучать по тебе сегодня, – прошептал он.

Она закрыла глаза, услышав эти слова, и на мгновение ему показалось, что она не чувствует того же. Той острой, невыносимой потребности, при которой существовали только воздух, пища и они двое. Сейчас. Здесь.

Но затем она открыла глаза, и он увидел всё в её взгляде.

Она тоже нуждалась в нём.

Они нуждались друг в друге.

Малкольм поднял её на руки и понёс домой.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю