Текст книги "День герцогини (ЛП)"
Автор книги: Сара Маклейн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 23 страниц)
Сара Маклейн
День герцогини
Глава 1
Герцог, от которого отреклись!
19 августа 1836 года Палата лордов, парламент
Она ушла от него ровно два года и семь месяцев назад.
Малкольм Маркус Бевингсток, герцог Хейвен, посмотрел на крошечные деревянные колёсики календаря, врезанные в кожаную накладку письменного стола в его личном кабинете над залом заседаний Палаты лордов.
Девятнадцатое августа 1836 года. Последний день парламентской сессии, наполненный пышными церемониями, пустыми речами и неотступными воспоминаниями.
Он повернул колёсико с выпуклой шестёркой.
Пять. Четыре.
Герцог глубоко вздохнул.
Убирайся.
Собственные слова вновь прозвучали в его памяти – холодные, полные гнева и предательства, произнесённые с тихой, зловещей угрозой.
И никогда не возвращайся.
Он снова коснулся колёсика. Август сменился июлем. Затем маем. Мартом.
Девятнадцатое января 1834 года.
День, когда она ушла.
Пальцы двигались сами собой, без участия разума, находя утешение в знакомом щелчке деревянных колёсиков.
Семнадцатое апреля 1833 года.
То, что я чувствую к тебе… Теперь он слышал её голос – мягкий, полный соблазнительной нежности. Я никогда прежде не испытывала ничего подобного.
Он тоже не испытывал.
Будто в комнату внезапно хлынули свет, дыхание и надежда, заполняя все тёмные уголки. Наполняя его лёгкие и сердце. И всё это – благодаря ей.
Пока он не узнал правду.
Правду, которая прежде имела для него такое огромное значение, что в какой-то момент перестала значить вообще всё.
Куда она исчезла?
Часы в углу кабинета мерно тикали, отсчитывая секунды до того момента, когда Хейвен должен был занять своё место в величественном зале Палаты лордов, где на протяжении поколений заседали мужчины, служившие высоким идеалам и страстям. Его пальцы играли с маленьким календарём с виртуозностью музыканта, словно проделывали этот танец уже сотни раз.
Тысячи раз.
Так оно и было.
Первое марта 1833 года.
День их знакомства.
Так, значит, герцогом теперь может стать кто угодно?
Ни почтения, ни должного уважения. Дерзость, насмешливое обаяние и чистейшая, ничем не прикрытая красота.
Если вы считаете герцогов невыносимыми, представьте, чего им приходится терпеть от герцогинь.
Эта улыбка…
Будто она никогда не встречала другого мужчину. Будто никогда не желала никого, кроме него.
С той самой минуты, когда он увидел её улыбку, он принадлежал ей. Нет, ещё раньше.
Представьте, чего им приходится терпеть…
А потом всё рухнуло.
Он потерял всё, а затем потерял и её. Или, быть может, всё случилось наоборот. Или же одно от другого ничем не отличалось.
Наступит ли когда-нибудь день, когда он перестанет думать о ней? Существует ли дата, которая не будет напоминать о ней? О времени, тянувшемся целую вечность с тех пор, как она ушла?
Куда она исчезла?
Часы пробили одиннадцать. Тяжёлый перезвон разнёсся по комнате, отозвавшись эхом ещё дюжины часов в длинном дубовом коридоре за дверью. Звук созывал мужчин, чьи родовитые имена существовали задолго до их рождения, к исполнению долга, доставшегося им по праву наследия.
Хейвен с силой крутанул календарные колёсики и оставил их как есть.
Тридцать седьмое ноября 3842 года.
Прекрасная дата. В такой день у него уж точно не будет ни малейшего повода думать о ней.
Он поднялся и направился к месту, где висела его алая мантия. Тяжёлая, плотная ткань словно олицетворяла груз ответственности, которую она символизировала.
Герцог накинул мантию на плечи. Жар красного бархата почти мгновенно окутал его, стал липким и удушающим. А ведь ему ещё предстояло надеть напудренный парик.
С гримасой отвращения он водрузил его на голову. Конский волос хлестнул по шее, прежде чем улечься на место, оставляя неприятное ощущение, будто это наказание за прежние грехи.
Не обращая внимания на дискомфорт, герцог Хейвен распахнул дверь кабинета и направился по опустевшим коридорам ко входу в главный зал Палаты лордов.
Переступив порог, он глубоко вдохнул – и тут же пожалел об этом.
Стоял август, и в парламентском зале было жарко, как в аду. Воздух пропитался запахами пота и духов. Окна держали открытыми, чтобы впустить хоть немного свежего воздуха, однако едва ощутимое движение воздуха лишь усугубляло положение, донося в зал смрад Темзы, смешивавшийся с уже невыносимой вонью.
Дома река была прохладной и чистой, не осквернённой лондонскими нечистотами. Дома воздух оставался свежим, сулил безмятежные летние дни и обещал нечто большее.
Будущее.
По крайней мере, прежде так и было.
Пока частица за частицей его дом не начал рассыпаться, оставив его одного, без всего, что делало это место домом.
Теперь от него осталась лишь земля.
Но дом – это не только река и холмы, уходящие вдаль. Чтобы у человека был дом, нужно нечто большее.
Нужна она.
И потому этим летом он собирался делать то же, что делал каждое мгновение, проведённое вдали от Лондона на протяжении последних двух лет и семи месяцев. Ровно столько.
Он будет искать её.
В прошлом году он не нашёл её ни во Франции, ни в Испании, где провёл всё лето, разыскивая англичанок, отправившихся за границу в поисках острых ощущений. Она не оказалась ни одной из лжевдов, которых он обнаружил в Шотландии, ни гувернанткой из внушительного поместья в Уэльсе, ни женщиной, за которой он охотился в Константинополе через месяц после её исчезновения. Последняя оказалась обманщицей, лишь изображавшей аристократку.
А потом был Бостон.
Та женщина, в которой он был почти уверен. Та, кого там называли Голубкой.
Но не Сера.
Никогда не Сера.
Она исчезла так, словно никогда и не существовала. Ещё мгновение назад была рядом – и вот её уже нет. Унесла с собой достаточно денег, чтобы затеряться в мире.
И всё это произошло как раз тогда, когда он наконец осознал, насколько сильно она ему нужна.
Но её деньги рано или поздно закончатся. И тогда ей придётся остановиться.
В отличие от неё, он был человеком, наделённым властью, привилегиями и баснословным состоянием. У него хватало средств, чтобы найти её в тот самый миг, когда она перестанет бежать.
И он найдёт её.
Хейвен опустился на одну из длинных скамей, окружавших место председателя. Лорд-канцлер уже начал заседание.
– Милорды, если больше нет никаких официальных дел, мы завершим нынешнюю парламентскую сессию.
По залу прокатилась волна одобрения. Со всех сторон раздались удары кулаков по спинкам скамей.
Хейвен выдохнул и удержался от желания почесать голову под париком. Он прекрасно знал: стоит уступить этому желанию, и неприятные ощущения тут же завладеют всем его вниманием.
– Милорды! – вновь воззвал лорд-канцлер. – Неужели действительно не осталось никаких дополнительных дел, требующих рассмотрения на нынешней сессии?
В ответ раздался оглушительный хор голосов:
– Нет!
Можно было подумать, что Палата лордов набита школьниками, мечтающими поскорее сбежать к ближайшему пруду искупаться, а не почти двумя сотнями чванливых аристократов, которым не терпелось отправиться к своим любовницам.
Лорд-канцлер расплылся в улыбке. Его багровое лицо блестело от пота под париком, а широкие ладони легли на внушительное брюхо.
– Что ж! На то есть королевская воля и соизволение Его Величества…
В этот миг массивные двери зала распахнулись с таким грохотом, что эхо прокатилось по помещению, заглушая голос канцлера.
Все повернули головы.
Все, кроме Хейвена. Он слишком сильно мечтал поскорее покинуть Лондон и избавиться от проклятого парика, чтобы обращать внимание на происходящее за спиной.
Лорд-канцлер взял себя в руки, прочистил горло и продолжил:
– …распустить парламент до четверга, седьмого октября сего года…
По залу прокатились недовольные возгласы. Дверь за спинами собравшихся с силой захлопнулась.
Только теперь Хейвен посмотрел в ту сторону, куда были устремлены взгляды остальных лордов. Однако ничего необычного он не заметил.
– Кхм! – с явным неодобрением произнёс лорд-канцлер и с удвоенным усердием принялся завершать заседание.
Слава богу.
– …до четверга, седьмого октября сего года…
– Прежде чем вы закончите, милорд-канцлер…
Хейвен напрягся.
Голос был уверенным, но в то же время мягким, певучим, исполненным женственного очарования. Совершенно неуместным в Палате лордов, куда прекрасному полу вход был воспрещён.
Наверное, именно поэтому у него перехватило дыхание.
Наверное, именно поэтому сердце вдруг забилось так сильно.
Наверное, именно поэтому он неожиданно вскочил на ноги, оказавшись среди возмущённого ропота мужчин.
Только дело было вовсе не в голосе.
– Что всё это значит? – прогремел канцлер.
Теперь Хейвен увидел причину переполоха.
Женщина.
Выше любой из женщин, которых ему доводилось встречать. В самом прекрасном платье лавандового цвета, какое он когда-либо видел. Безупречно одетая, безукоризненно держащаяся, она выглядела так, словно регулярно появлялась на парламентских заседаниях. Словно перед ними стоял сам премьер-министр.
Словно она была кем-то большим.
Словно принадлежала к королевской семье.
Единственная женщина, которую он когда-либо любил.
Единственная женщина, которую он когда-либо ненавидел.
Та же самая – и в то же время совершенно другая.
А Хейвен стоял, не в силах пошевелиться.
– Признаюсь, – произнесла она, с лёгкостью направляясь к месту заседаний, словно собиралась на обычное чаепитие в дамском обществе, – я опасалась, что не успею застать вас всех здесь. Но очень рада, что мне удалось проникнуть в зал прежде, чем вы разбежитесь по своим привычным местам… – Она с улыбкой взглянула на древнего графа, который вспыхнул под её взглядом и поспешно отвернулся. – Туда, куда вы, джентльмены, обычно отправляетесь за… удовольствиями.
Она выдержала короткую паузу, словно наслаждаясь произведённым впечатлением.
– Однако мне сообщили, что для решения моего вопроса требуется парламентский акт. А вы, как всем известно, и есть парламент.
Её взгляд встретился с его взглядом.
Глаза были точно такими, какими он их помнил, – голубыми, как летнее море. И всё же теперь в них было что-то другое.
Когда-то они казались открытыми и честными. Теперь же скрывали свои тайны за непроницаемой завесой.
Личными. Закрытыми для посторонних.
Чёрт возьми.
Она здесь.
Почти три года он искал её, и вот она стояла перед ним, словно отсутствовала всего несколько часов.
Внутри него столкнулись потрясение и ярость – ярость, о существовании которой он прежде даже не подозревал. Но ни одно из этих чувств не шло в сравнение с третьим.
С безмерным, невыносимым счастьем.
Она здесь.
Наконец-то.
Снова.
Ему стоило огромных усилий оставаться на месте. Не броситься к ней. Не подхватить на руки и не унести прочь. Не прижать к себе, удерживая так крепко, чтобы больше никогда не потерять.
Вернуть её.
И начать всё сначала.
Однако, похоже, она явилась сюда вовсе не за этим.
Серафина долго смотрела на него, не отводя взгляда, а затем объявила:
– Я Серафина Бевингсток, герцогиня Хейвен, и я требую развода.
Глава 2
Исчезновение герцогини, отчаяние герцога
Январь 1834 года
Два года и семь месяцев назад. Без пяти дней.
Поместье Хайли
Если она не постучит, то умрёт.
Ей не следовало сюда приезжать. Это было безрассудство, не знавшее меры. Решение было принято в порыве невыносимых чувств, в отчаянной попытке хоть что-то взять под контроль в тот период жизни, когда всё окончательно вышло из-под её власти.
Если бы она не замерзала так сильно, то, пожалуй, рассмеялась бы над безумием самой мысли, будто она вообще могла хоть что-то контролировать в своей жизни. Теперь – или когда-либо ещё.
Но Серафине Бевингсток, герцогине Хейвен, оставалось лишь проклинать собственную глупость: решение нанять наёмный экипаж, заплатить вознице целое состояние за долгое, пугающее путешествие сквозь ледяной дождь январской ночи и в итоге оказаться здесь, в Хайли – поместье, хозяйкой которого она считалась по имени и титулу.
Однако имя ещё не давало прав. По крайней мере, женщинам.
По существу, она была здесь всего лишь посетительницей. Даже не гостьей. Пока ещё нет. А возможно, и никогда не станет.
Наёмный экипаж скрылся в темноте, а дождь, грозивший вот-вот перейти в мокрый, тяжёлый снег, продолжал хлестать с неба. Сера подняла голову и посмотрела на массивную входную дверь, пытаясь решить, что делать дальше.
Ночь стояла глубокая, слуги давно разошлись по спальням, но ей не оставалось ничего другого, кроме как разбудить кого-нибудь.
Оставаться снаружи она не могла.
Если так и будет стоять здесь, до утра не доживёт.
Внезапно её пронзила волна ужасающей боли. Сера прижала ладонь к животу.
Они не доживут.
Боль постепенно отступила, и она вновь смогла перевести дыхание. Подняв руку, Сера ухватилась за затейливую кованую дверную ручку в форме буквы «Б» и отпустила её. Тяжёлый удар разнёсся в ночной тишине, напоминая грохот палаческого топора, возвещающего о казни.
Вместе со звуком нахлынули тревожные мысли.
Что, если никто не откроет? Что, если она проделала весь этот путь вопреки здравому смыслу, чтобы обнаружить пустой дом?
Но тревоги оказались напрасными.
Хайли было родовым поместьем герцогов Хейвен, и прислуга здесь всегда содержалась в образцовом порядке. Дверь распахнулась, и на пороге появился молодой лакей в ливрее. Его усталый взгляд выражал любопытство, которое почти сразу сменилось потрясением, когда Сера вновь согнулась от боли.
Прежде чем он успел заговорить, прежде чем могуму пришло бы в голову захлопнуть перед ней дверь, она шагнула в проём, одной рукой обхватив вздрагивающий от боли живот, а другой ухватившись за дверной косяк.
– Хейвен…
Это было всё, что она смогла произнести, прежде чем согнулась пополам.
– Он… – Мальчик запнулся. – Его светлость… то есть герцог… его нет дома.
Сера с трудом подняла голову и посмотрела ему в глаза при тусклом свете.
– Ты знаешь, кто я?
Его взгляд скользнул к её округлившемуся животу, а затем вновь вернулся к лицу.
Она широко раскрыла ладонь и прижала её к ребёнку.
– Наследник.
Мальчик кивнул.
Облегчение нахлынуло на неё тёплой волной. Сера даже покачнулась, поддавшись этому чувству, но в тот же миг заметила, как расширились глаза юного лакея. Он смотрел вниз, на пол между ними.
Это было не облегчение.
Кровь.
– О… – начал он, но потрясение лишило его остальных слов.
Сера покачнулась в дверном проёме и протянула руку к мальчику – совсем ещё ребёнку, которому невероятно не повезло оказаться на службе именно в этот вечер.
Он подхватил её ладонь.
– Он здесь, – прошептал мальчик. – Его светлость наверху.
Он здесь.
Сильный, способный заставить само солнце подчиниться своей воле.
Возможно, Сера испытала бы благодарность, если бы не боль. Возможно, ощутила бы счастье, если бы не страх. И, возможно, это стало бы началом новой жизни, если бы не внезапная уверенность в том, что должно произойти дальше.
Убирайся.
Она вновь услышала эти слова. Вспомнила его холодный взгляд в тот день, когда он несколько месяцев назад изгнал её из своей жизни.
А затем, словно из другого мира…
Иди ко мне.
Тот же взгляд, но теперь полуприкрытые веки выдавали отчаяние, а в глазах горело желание, жаркое, как само солнце.
И его шёпот у самого её уха – тихий, прекрасный, от которого когда-то замирало сердце:
Ты создана для меня. Мы созданы друг для друга.
Очередная вспышка боли вернула её в настоящее. Острая, жгучая боль безжалостно давала понять: что-то ужасно не так.
Будто крови, залившей её юбки и мраморный пол, было недостаточно, чтобы предупредить о надвигающейся беде.
Сера вскрикнула. Громче, чем могла бы предположить.
И тут рядом внезапно появилась ещё одна женщина.
Они что-то говорили, но Сера не разбирала слов. Затем женщина исчезла, и она осталась в темноте наедине со своими ошибками и мальчиком – дорогим, добрым мальчиком, который крепко держал её. Или это она цеплялась за него.
– Она пошла за ним, – прошептал он.
Но было уже слишком поздно.
Во многих отношениях.
Ей не следовало сюда приезжать.
Сера опустилась на колени, задыхаясь от боли и горя, для которого не существовало слов.
Она никогда не узнает своего ребёнка.
Малышка с тёмными волосами, широкой улыбкой и острым умом, как у отца. Такая же одинокая, как он.
Если бы только Сера выжила, она могла бы любить их обоих так сильно, что этого хватило бы на целую жизнь.
Но здесь, в этом месте, ей суждено было умереть.
Всего в нескольких шагах от единственного мужчины, которого она когда-либо любила.
Так и не признавшись ему в своих чувствах.
Она гадала, будет ли ему не всё равно, когда она умрёт.
И этот вопрос пугал её сильнее всего остального. Потому что она знала: ответ последует за ней даже в загробный мир. И там ей тоже придётся с ним жить.
Сера сжала руку мальчика.
– Скажи мне, как тебя зовут.
– Ваша светлость?
Она ещё крепче вцепилась в его ладонь.
– Сера… – прошептала она.
Она умирала и хотела, чтобы кто-нибудь произнёс её имя, а не титул. Чтобы назвал её по-настоящему. Чем-то, что принадлежало только ей. Чем-то настоящим. Тем, что могло дать ей хотя бы на мгновение почувствовать, что она кому-то принадлежит.
– Меня зовут Серафина.
Добрый мальчик не отпускал её руки. Он кивнул, и в его слишком тонком горле нервно дёрнулся кадык.
– Дэниел, – ответил он. – Что мне делать?
– Мой ребёнок… – прошептала она. – Его ребёнок.
Мальчик кивнул, и вдруг в его глазах появилось понимание, не по годам взрослое.
– Есть что-нибудь, чего вы желаете?
– Мал…
Она больше не могла скрывать правду. Не могла удержать её внутри, не дать ей поглотить себя целиком.
Всего один раз.
Ещё хоть на мгновение.
Достаточно, чтобы всё снова встало на свои места.
– Я хочу Малкольма.
Герцог Хейвен с силой распахнул дверь комнаты, где Сера лежала неподвижно, безмолвная и бледная. Массивная дубовая створка с грохотом ударилась о стену, заставив молодую горничную испуганно вскрикнуть. Экономка, державшая у лба Серы влажную ткань, подняла голову.
Но герцогу не было дела до обеих женщин.
Всё его внимание было приковано к хирургу, стоявшему рядом с женой.
– Она жива, – прорычал Хейвен.
В его голосе звучало столько чувств, о существовании которых он прежде даже не подозревал.
Впрочем, Сера всегда умела вызывать в нём чувства. Даже тогда, когда он отчаянно пытался этого не допустить.
Хирург кивнул.
– Она держится на волоске, ваша светлость. Скорее всего, не доживёт до вечера.
Слова проникли в сознание Малкольма – холодные, простые, лишённые всяких эмоций. Будто врач рассуждал о погоде или утренних новостях.
Герцог замер, ощущая, как тяжесть услышанного грозит обрушиться на него самого.
Всего час назад он держал на руках своего потерянного ребёнка.
Маленькую девочку, настолько крошечную, что она даже не заполняла его ладони. Настолько драгоценную, что он не мог заставить себя вернуть её горничной, которая принесла ему малышку.
Вместо этого он отпустил служанку и остался сидеть в тишине, прижимая к себе почти невесомое тельце дочери.
Оплакивая её смерть.
И её жизнь.
И всё то, чем она могла бы стать.
Осознавая, что даже его практически безграничные богатство, власть и положение в обществе не способны вернуть девочку к жизни.
А когда он наконец сумел хоть немного отвлечься от горя, то нашёл утешение в ярости.
Он не потеряет их обеих.
Малкольм сузил глаза, глядя на хирурга.
– Вы ошибаетесь.
Он шагнул к врачу, не в силах сдержаться, и схватил его за лацканы сюртука. Приподняв над полом, герцог обрушил на пожилого, невысокого и куда более слабого мужчину весь свой гнев.
– Вы слышите меня? Она будет жить!
Хирург что-то невнятно пробормотал, и Малкольма захлестнула ярость. Он снова встряхнул врача.
– Моя жена будет жить!
– Я… я не смогу спасти её, если она сама не хочет жить.
Малкольм разжал пальцы, совершенно не заботясь о том, что хирург пошатнулся и едва не упал, ударившись о пол.
Герцог уже направлялся к Сере.
Опустившись на колени у кровати, он взял её руку в свою. Ненавидя её холод, он крепче сжал тонкие пальцы, словно одной силой своей воли мог вернуть им тепло.
Он несколько мгновений просто смотрел на неё.
Так долго она отсутствовала. А до этого он слишком сильно её ненавидел.
И ещё раньше, когда отчаянно желал её, был слишком поглощён собственными чувствами, чтобы понять, что именно в ней его так притягивало.
Как же получилось, что лишь теперь – когда она лежала перед ним бледная, неподвижная, стоя на самом краю смерти, – он наконец осознал, насколько она прекрасна?
Высокие скулы. Полные губы. И длинные, невероятно длинные чёрные ресницы, словно припорошённые сажей, лежавшие на фарфоровой коже.
Чего бы он только не отдал, лишь бы она подняла эти ресницы и посмотрела на него своими глазами, от которых у него неизменно перехватывало дыхание, голубыми, как летнее небо.
Он принял бы её взгляд любым – исполненным счастья, печали или ненависти.
Он уже так много отдал. Как и она. Что ещё у него осталось? Какую ничтожную жертву он мог бы принести взамен?
Ничего.
И потому сейчас он возьмёт, ничего не предлагая взамен.
Малкольм закрыл глаза и прижался губами к её холодным, безвольно лежавшим пальцам.
– Ты будешь жить, Сера. Даже если мне придётся вырвать тебя из самого рая. Ты будешь жить.
– Ваша светлость.
Услышав эти слова, произнесённые у дверей комнаты ровным, бесстрастным голосом, он замер. Оборачиваться к стоявшей там женщине не хотелось. На это у него попросту не было терпения.
Зашуршали юбки матери, когда она приблизилась.
– Хейвен.
От одного этого обращения в душе Малкольма вспыхнула ярость. Здесь, в этот момент, она назвала его титулом, словно перед ней стоял не человек, а всего лишь герцог.
Всегда герцог. Никогда – мужчина.
Сколько раз она напоминала ему о его месте? О предназначении? О жертвах, на которые ей пришлось пойти, чтобы обеспечить ему это положение?
Жертвах, сделавших её одной из самых грозных женщин Британии. Одного неодобрительного слова герцогини Хейвен было достаточно, чтобы погубить девушку ещё до того, как та успевала получить свой шанс.
Не герцогини.
Вдовствующей герцогини.
Малкольм поднялся и повернулся к матери, заслонив собой Серафину. Внезапно ему до боли захотелось, чтобы она ушла. Чтобы убралась из этой комнаты, подальше от его жены.
Он прошёл мимо пожилой женщины и хирурга, вышел в коридор, заставив горничных рассыпаться в стороны. Те поспешно опускали головы, прячась за испуганным шёпотом.
Малкольм подавил желание рявкнуть на них, хотя это требовало немалых усилий. Ещё немного – и он нарушит все правила, которым его учили десятилетиями, все предписания, связанные с титулом и положением.
– Вы ведёте себя чересчур драматично, – произнесла мать.
В её понимании это было одним из величайших грехов.
Сердце Малкольма забилось сильнее.
– Моя дочь умерла. Моя жена едва не последовала за ней.
Взгляд матери не потеплел.
Он и не должен был удивляться, однако это лишь усилило его желание обрушить на неё всю свою ярость. Но герцоги не впадают в ярость. Поэтому он лишь встретил её холодный голубой взгляд и произнёс:
– Ваша внучка умерла.
– Девочка.
Внутри него что-то обожгло.
– Моя дочь.
– Не наследник, – холодно поправила она. – А теперь, если тебе повезёт, ты сможешь начать всё заново.
Жар превратился в пламя, бушующее в груди. Оно поднималось к горлу, душило, терзало его изнутри.
– Если мне повезёт?
– Если девица Тэлбот умрёт. Врач говорит, что, даже если она выживет, детей у неё больше не будет. Следовательно, она перестанет быть полезной. Ты сможешь найти другую. Родить наследника. На этот раз с более достойным происхождением.
Малкольм прищурился. Грохот собственной крови в ушах мешал ему осмыслить услышанное.
– Она герцогиня Хейвен.
– Титул ничего не значит, если она не способна родить следующего герцога. Разве не ради этого ты женился на ней? Она и её мать расставили ловушку. Поймали тебя, удержали обещанием наследника. А теперь его нет. Я была бы плохой матерью, если бы не хотела избавить тебя от такой дешёвой женщины.
Он тщательно подбирал слова, стараясь не позволить ярости взять над собой верх.
– В эту минуту вы не могли бы быть худшей матерью, даже если бы постарались. Вы холодная, бессердечная сука. И когда я вернусь, я хочу, чтобы вас больше не было в этом доме.
Она изящно приподняла бровь.
– Эмоции вам не к лицу.
Малкольм оставил мать, потому что не доверял себе. Он не был уверен, что сумеет удержать внутри все эти недостойные герцога чувства, если останется рядом с ней хоть на минуту дольше.
Он оставил мать и отправился хоронить дочь в промёрзшую январскую землю, всю дорогу молясь лишь об одном: чтобы его жена выжила.
Когда Сера открыла глаза, она была одна в комнате, залитой ослепительным светом.
Болело всё тело – кости, мышцы и даже те места, для которых она не могла подобрать названия. Боль жила в каждой клеточке, но ничто не могло сравниться с пустотой там, где совсем недавно было нечто большее, чем надежда.
Теперь от неё не осталось ничего.
Сера пошевелила рукой на покрывале. Пальцы скользнули по мягкому, безупречно чистому льну и медленно опустились к животу – болезненному, припухшему и пустому.
Слеза скатилась к виску, оставив за собой влажный след одиночества, прежде чем затеряться в волосах.
Ей представилось, что вместе с этой слезой ушёл последний осколок счастья.
За окном сияло ярко-голубое небо. От мира её отделяли лишь толстые стёкла оконных рам. Вдали темнела голая ветка дерева, казавшаяся изуродованной большими чёрными пятнами.
Нет, не изуродованной.
Вороны.
Одна – к печали. Две – к веселью.
Дыхание застряло у неё в горле.
– Слёзы ничего не вернут.
Сера повернулась на голос, уже боясь увидеть того, кто стоял рядом.
Но это был не её муж.
Перед ней находилась свекровь – женщина, словно сделавшая своим призванием появляться в комнатах, где ей совершенно не рады. Впрочем, вдовствующая герцогиня Хейвен регулярно оказывалась именно там, где всё шло прахом. В комнатах, в которых умирали мечты.
Она сама была предвестницей несчастья.
И даже если бы Сера всем сердцем не чувствовала, что ребёнок погиб, одного присутствия вдовствующей герцогини хватило бы, чтобы убедить её в этом.
Сера отвернулась к окну, к яркому небу, полному обещаний, которые у неё отняли.
К воронам.
Три – к свадьбе. Четыре – к рождению.
Она молчала. Не могла подобрать слов, да и не желала делиться ими с этой женщиной.
Впрочем, вдовствующая герцогиня прекрасно справлялась и за двоих. Подойдя ближе, она заговорила так, словно обсуждала погоду:
– Возможно, я тебе не нравлюсь, Серафина, но тебе не помешает прислушаться к моим словам.
Сера не пошевелилась.
– Мы с тобой не так уж различаемся, – продолжила пожилая женщина. – Обе совершили ошибку, заманив мужчину в ловушку брака. Разница лишь в том, что мой ребёнок выжил.
Она помолчала, а Сера мысленно умоляла её уйти. Одно присутствие вдовствующей герцогини уже выматывало её до предела.
– Если бы он не выжил, я бы сбежала.
Побег…
Какая прекрасная мысль.
Сможет ли она убежать от всего этого? От горя? От боли? От него?
– В нашем браке никогда не было любви. Как и в вашем.
Разумеется, она ошибалась.
В браке Серы любовь была – но её потеряли. И теперь, лежа в одиночестве на ослепительно белой кровати, в ослепительно белой комнате, в этом огромном, давящем на неё доме, Сера понимала, что вернуть утраченную любовь уже никогда не удастся.
Потому что любви больше не будет.
Ни для Малкольма. Ни для их ребёнка. Ни для неё самой.
Она осталась одна – в этой комнате и в собственной жизни.
Если бы только можно было сбежать.
Но он отнял у неё свободу так же, как отнял сердце. Её счастье. Её будущее.
– Вы бесплодны.
Сера ничего не почувствовала, услышав эти слова. Сейчас они не имели для неё никакого значения.
Её не интересовали будущие дети, существовавшие лишь в воображении. Ей был нужен тот ребёнок, которого она потеряла.
Тот ребёнок, которого потеряли они оба.
– Ему нужен наследник.
Но он ведь не хотел его. Разве не дал ей это понять?
Мать Малкольма либо не знала об этом, либо ей было всё равно.
– Ты не можешь дать ему то, что ему необходимо. Зато это может сделать другая женщина.
Сера отвернулась.
– Если ты этого захочешь, я могу тебе помочь.
Она посмотрела на свекровь, встретив холодные серо-голубые глаза, столь же бесчувственные, как и душа их обладательницы.
Сера не стала притворяться, будто не понимает, о чём речь.
Она знала: исчезновение Серы было единственным, чего эта ненавистная женщина желала с самого начала.
Вдовствующая герцогиня невзлюбила её ещё до свадьбы. Ей претило происхождение Серы: отец был простолюдином, купившим себе дорогу в аристократию, а мать готова была на всё ради того, чтобы подняться по общественной лестнице. Она буквально вгрызалась в высший свет и с торжеством объявляла каждому, кто соглашался слушать, что её старшая дочь сумела заполучить герцога.
И ведь Сера тоже считала, что он попался в ловушку.
Верила, что он принадлежит ей.
Желала этого больше всего на свете.
Но эта холодная, стареющая женщина позаботилась о том, чтобы подобному никогда не суждено было сбыться.
Вопреки обещанию родить ребёнка.
Именно из-за него.
До этой минуты Сера собиралась остаться. Добиться прощения мужа. Выстоять перед яростью вдовствующей герцогини.
Но это было прежде.
Прежде, когда она ещё верила, что однажды они смогут стать семьёй.
Когда в её сердце всё ещё теплилась мечта о счастье.
Теперь она знала правду.
Зашуршали тяжёлые юбки: свекровь приблизилась ещё на шаг.
– Ты могла бы сбежать. Начать новую жизнь. И позволить ему сделать то же самое.
Безумие.
И всё же Сера не смогла удержаться от вопроса:
– А как же наш брак?
Уголок губ вдовствующей герцогини едва заметно дрогнул. Сера сразу поняла: та почувствовала вкус победы.
– За деньги можно купить всё. Даже аннулирование брака.
Сера посмотрела на ворон за окном.
Пять – к серебру. Шесть – к золоту.
Вдовствующая герцогиня продолжила:
– Отсутствие детей облегчит дело.
Эти слова стали тихой, холодной пыткой.
Отсутствие их ребёнка никогда не станет для Серы чем-то лёгким.
– Назови свою цену, – прошептала пожилая женщина.
Сера молчала, глядя на дверь за спиной свекрови.
Она хотела, чтобы дверь открылась.
Чтобы вернулся её муж.
Чтобы он пришёл с той же разрывающей сердце печалью, которая поглотила её саму. Чтобы они вместе оплакали своего ребёнка. Своё прошлое. Своё будущее.
Она хотела, чтобы он простил её.
И чтобы сам попросил прощения.
Но дверь из красного дерева оставалась плотно закрытой.
Он не хотел этого.
Так почему же она должна хотеть?
Почему бы ей самой не закрыть одну дверь и не выбрать другую дорогу?
Сколько это будет стоить?
Сколько стоит будущее? Возможность сбежать? Возможность прожить жизнь, пусть и в одиночестве, пусть куда более бледную по сравнению с той, что ей когда-то обещали?
