Текст книги "День герцогини (ЛП)"

Автор книги: Сара Маклейн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 23 страниц)

Глава 4

Прекрасная Серафина!

Когда голубоглазый герцог встречает достойного противника

1 марта 1833 года

Три года, пять месяцев и две недели назад

Мейфэр, Лондон

– Право же, нет на свете ничего хуже первого бала сезона.

Хейвен протиснулся на небольшой балкон Уортингтон-хауса, с благодарностью вдыхая холодный, свежий мартовский воздух. После удушающей жары и тяжёлого запаха, царивших внутри, он казался настоящим спасением. В залах собралось столько аристократов, сколько герцог и представить себе не мог. Все они после нескольких месяцев, проведённых в деревне от нечего делать, с нетерпением возвращались к столичной жизни, словно только и мечтали вновь окунуться в светскую суету.

– Не так уж всё и плохо, – отозвался маркиз Мейуэзер, закрывая за собой дверь.

Хейвен бросил на друга скептический взгляд.

– Там невозможно пошевелиться из-за дебютанток и охотниц за выгодными партиями. Они набрасываются на нас, словно мы куски мяса.

Мейуэзер усмехнулся.

– Сколько там у нас титулов на выбор в этом сезоне? Полдюжины? И я говорю о молодых, полных сил обладателях титулов. Маркиз и герцог, приближающиеся к среднему возрасту, – лакомые кусочки, Хейвен.

– Тридцать лет – ещё не средний возраст.

Маркиз подошёл к балконным перилам, поставил на них бокал и посмотрел на обширный задний сад Уортингтон-хауса.

– Но вполне достаточный, чтобы задуматься о женитьбе.

Половина мужчин из высшего света откладывала свадьбу до тридцати, а многие и вовсе женились ближе к сорока. Хейвен не был глупцом и прекрасно понимал, что его холостяцкая жизнь держится на честном слове. Рано или поздно ему придётся обзавестись женой и наследником. Однако одному Господу было известно, насколько мало его привлекала мысль искать их на балах и во время долгих прогулок по Гайд-парку.

Вся эта затея казалась нелепой. Сколько раз сам Мейуэзер заявлял, что наследников можно произвести на свет в любом возрасте? Разве что…

– Чёрт, – тихо произнёс Хейвен в темноте. – Ты попался.

Неужели он покраснел?

– Какая-то красотка уже запустила в тебя свои коготки.

Маркиз отвёл взгляд.

– Не стоит говорить так, будто речь идёт о сделке.

– Это ты сам сказал, что наши титулы делают нас куском мяса.

– Она так не думает.

Хейвен готов был поставить всё своё состояние на то, что думает она именно так. Он приподнял бровь.

– Нет, конечно. У тебя ведь всё по-настоящему. Настоящая любовь, и никаких расчётов.

Мейуэзер нахмурился.

– Не нужно выставлять это чем-то невероятным.

Не невероятным. Невозможным.

Пожалуй, вполне естественно, что другие мужчины могли верить: их будущие жёны идут к ним с искренними чувствами, с желанием, с чем-то большим. Но если кому-то и выпадало такое счастье, то лишь самым удачливым. Тем, кто родился без ярма титула, богатства и ответственности. Извозчики, уличные подметальщики и моряки могли жениться по страсти, а то и по любви. Но такие люди, как он и Мейуэзер? Герцоги и маркизы, молодые, богатые, знатные? Для них любви не существовало.

Был лишь долг, требовавший вступить в брак. И если Хейвен хоть что-то понимал в жизни, так это то, что жениться мужчина должен с открытыми глазами, заранее сознавая, какое разочарование почти неизбежно принесёт ему этот союз.

Малкольм, герцог Хейвен, знал это наверняка, ведь сам был порождением подобного разочарования.

Сколько раз отец смотрел сквозь него, и в его глазах смешивались презрение к неудаче и нечто ещё более страшное? Не сожаление, хотя и оно присутствовало. Скорее отвращение, словно отец с радостью стёр бы собственного сына из времени и пространства, если бы это позволило ему вернуть прежнюю жизнь.

Хейвен всегда думал, что отец, должно быть, испытал облегчение, когда пришла смерть, избавившая его от ужасной участи, с которой ему пришлось смириться.

А ещё была женщина, ставшая этой участью. Мать Хейвена.

Родившись без титула и состояния, она сумела подняться на самую вершину общества. Стать герцогиней. И смотрела на сына холодно, отстранённо, с едва заметной гордостью – не за ребёнка, которого родила, и не за мужчину, в которого он вырос, а за собственный великий обман, за свою легендарную победу. За титул, который она похитила.

Так что нет. Хейвен слишком хорошо знал собственную жизнь, чтобы верить, будто у других всё может быть иначе. Он смотрел в своё будущее с твёрдым убеждением: если заранее ждать разочарования, оно уже не сможет застать тебя врасплох.

Он подошёл к другу, прислонился спиной к балконным перилам и посмотрел на золотистый свет, струившийся из окон здания напротив.

– Я лишь хочу сказать, что любовь – величайшее заблуждение, – произнёс он. – Женщинам нужны надёжность и комфорт, и больше ничего. И если какая-то из них охотится за тобой, друг мой, значит, ей нужен твой титул. Не сомневайся.

Мейуэзер повернулся к нему.

– Знаешь, в одном люди о тебе не ошибаются.

– И в чём же?

– Ты бессердочный мерзавец.

Хейвен кивнул и сделал большой глоток.

– Но это ещё не значит, что я неправ.

– Нет, зато это значит, что Вы осёл.

Голос донёсся со стороны тёмной каменной лестницы, спускавшейся в сад. Он прозвучал ясно и уверенно, словно женщина, произнёсшая эти слова, имела обыкновение поджидать аристократов в укромных уголках, чтобы потом отчитать их за какую-нибудь глупость.

Мейуэзер не сумел сдержать удивлённого смеха.

– Истина выходит из темноты.

Женщина ответила маркизу:

– Если бы кто-нибудь из моих друзей позволил себе подобные высказывания в моём присутствии, милорд, я бы предпочла найти себе другого друга. Того, кто лучше воспитан.

Мейуэзер усмехнулся, взглянув на Хейвена.

– А ведь неплохая мысль.

Хейвен прищурился, вглядываясь в тени. Он едва различал женскую фигуру, замершую на середине лестницы и прислонившуюся к наружной стене дома.

Как давно она здесь стояла и слушала?

– Учитывая, что вы крадётесь в темноте и подслушиваете разговоры, к которым вас никто не приглашал, я бы не стал доверять вашим суждениям о моих манерах.

– Я не подслушивала.

– Неужели?

– Нет. Я слушала. И не кралась, а просто стояла. То, что вы выбрали именно этот момент, чтобы укрыться здесь и прочитать свою – замечу, совершенно непрошеную – лекцию о порочности женщин, объясняется исключительно моим ужасным невезением. Уверяю вас, милорд, будучи живым человеком, я и без того слышу достаточно злословия в адрес прекрасной половины человечества. Мне вовсе не требовалось для этого подслушивать.

Хейвену пришлось приложить немало усилий, чтобы челюсть не отвисла от изумления.

Когда в последний раз женщина позволяла себе говорить с ним в подобном тоне? Да и когда вообще кто-нибудь разговаривал с ним так?

Мейуэзер рассмеялся.

– Кто бы вы ни были, вам удалось лишить его дара речи. И я первым признаю, что считал такое невозможным.

– Какая досада, – протянула незнакомка из тени. – А я надеялась, что он продолжит свою просветительскую диссертацию: «Корыстные манипуляторши. Размышления о роли женщин в современном мире». Просто-таки в духе Мэри Уолстонкрафт.

Наконец Хейвен обрёл дар речи.

– Мужчинам Лондона стоило бы внимательнее прислушиваться к моим взглядам на этот конкретный вопрос.

– Не сомневаюсь, – поддразнила она.

И к собственному удивлению, он обнаружил, что ему приятно тепло, разлившееся в груди от её слов.

– Так расскажите же, любезный сэр, откуда у вас столь глубокие познания в женских… как вы выразились… хорошеньких коготках?

На мгновение он представил себе эти хорошенькие коготки незнакомки… ногти, скользящие по коже. Зубы, касающиеся губ.

Он отогнал эти мысли. Он даже не видел её лица. Ему совершенно незачем было предаваться фантазиям о женщине, скрывавшейся в темноте.

Хейвен бросил в её сторону свой самый презрительный взгляд.

– Опыт.

Она рассмеялась, и этот звук обвился вокруг него, словно греховное искушение.

Он выпрямился.

Кто она такая?

– Неужели вы настолько желанны для женщин, что способны за тридцать шагов распознать охотницу за титулом?

Пока она говорила, незнакомка двигалась вверх по лестнице. Приближалась.

До тридцати шагов там и близко не было. От силы десять. А если сделать несколько широких шагов – всего пять.

Сердце Хейвена забилось быстрее.

И это ещё до того, как она вышла на свет, сияя, чёрт возьми, словно сама богиня.

Он оттолкнулся от перил, даже не осознавая, что делает, словно пёс, почуявший добычу и рванувший с поводка.

Он не узнал её, что казалось совершенно невозможным. Тёмные волосы, бледная кожа, глаза цвета сапфиров… Трудно было поверить, что такая совершенная женщина – да ещё и с таким острым язычком – могла остаться незамеченной светским обществом.

Загадочная незнакомка остановилась в золотистом круге свечного света. Её взгляд обратился к Мейуэзеру, и Хейвену внезапно захотелось, чтобы друг исчез.

Захотелось до чёртиков.

– Милорд, если позволите, не стоит слушать вашего бессердечного друга. Если леди говорит, что вы ей дороги, поверьте ей.

Мейуэзер позабыл о бренди, оставленном на краю балкона, и направился к ней.

– Она так и говорит.

– А вы дорожите ею?

– Да, – ответил он с такой искренностью, что Хейвен невольно задумался, не проглотил ли его друг чего-нибудь ядовитого.

Незнакомка уверенно кивнула.

– Что ж, тогда для счастья нужна лишь любовь.

И она улыбнулась.

Хейвену стало трудно дышать.

Мейуэзер, похоже, никаких проблем с дыханием не испытывал. Вместо этого он испустил долгий, театральный и совершенно нелепый вздох.

– Так говорят.

– Не все. Ваш друг полагает, что каждая женщина только и мечтает заполучить чужой титул.

Мейуэзер усмехнулся.

– Надо признать, его титул особенно привлекателен.

Сапфировый взгляд незнакомки переместился на Хейвена. Любопытный, совершенно лишённый узнавания и настолько открытый, что ему почудилось, будто его впервые в жизни увидели по-настоящему.

– Вот как? Что ж, тогда той молодой рыбачке, которой удастся так ловко подцепить его на крючок, несказанно повезёт.

С этими словами она повернулась к нему спиной, словно его вовсе не существовало, и направилась к двери, всем своим видом показывая, что он её совершенно не интересует.

Словно она его не узнала.

Разумеется, это было невозможно. Наверняка она просто играла с ним, пытаясь разжечь его интерес.

И всё же, прекрасно понимая это, Хейвен не смог устоять перед искушением.

– И мне полагается поверить, что вы меня не знаете?

Она остановилась и обернулась. В её голосе звучала насмешка, окончательно лишавшая его привычной уверенности.

– Боюсь показаться невежливой, милорд, но меня не особенно волнует, во что вы верите. Мы никогда прежде не встречались, так с чего бы мне вас знать?

Мейуэзер громко расхохотался, и Хейвену до боли захотелось столкнуть друга с балкона прямо в кусты внизу.

– Тут она тебя поймала.

Ничего подобного. Его нельзя было поймать. Он не из тех, кого ловят.

– Ваша светлость, – произнёс он.

Незнакомка моргнула.

– Простите?

– Вы назвали меня «милорд». Следует говорить «ваша светлость».

Она усмехнулась.

– Откуда вы узнали, насколько женщины обожают, когда мужчины их поправляют? Особенно если речь идёт о правилах обращения. Просто удивительно, что хоть одна из нас до сих пор не влюбилась в вас.

Она присела в лёгком реверансе, и Хейвен почувствовал себя последним ослом.

– Всего доброго, господа.

И всё же он не смог остановиться.

– Подождите.

Она обернулась – прекрасная, невозмутимая, безупречно держащаяся.

– Осторожнее, герцог. А то я начну думать, что это вы пытаетесь запустить в меня свои хорошенькие коготки.

Мысль была совершенно нелепой.

Разве нет?

– Ваши друзья, – произнёс он.

Она приподняла брови.

– А что с ними?

– Вы никогда не обсуждали меня со своими друзьями?

Неужели она действительно понятия не имела, кто он такой?

Её губы дрогнули от веселья. Она выставляла его на посмешище.

Нет, это он сам выставлял себя на посмешище.

Ради неё.

Как последний идиот.

– У меня нет друзей. У меня есть сёстры. И я по-прежнему не понимаю, с какой стати им знать о вас или интересоваться вашей персоной.

Мейуэзер фыркнул, явно наслаждаясь тем, как его друг выставляет себя дураком.

И всё же Хейвен, похоже, не мог остановиться.

Он широко развёл руками.

– Я Хейвен.

Тут она действительно рассмеялась.

– Что ж, у вас, безусловно, высокое мнение о себе, Хевен.

Мейуэзер снова расхохотался, а Малкольм почувствовал, как начинает раздражаться.

– Хейвен. Герцог Хейвен.

В её ответе не прозвучало ни малейшего признака узнавания.

– Что ж, вполне справедливо. Тогда беру свои слова обратно. Разумеется, такому молодому и довольно привлекательному представителю мужского пола, да ещё и обладателю, судя по всему, весьма солидного титула, следует быть осторожным. Женщины, должно быть, просто толпами за ним увиваются.

Вот оно. Наконец-то она поняла, с кем имеет дело.

Погодите.

Он моргнул.

Довольно привлекательному?

Кто она такая? Помимо того, что была самой невыносимой женщиной во всём христианском мире, разумеется.

Тем временем незнакомка вновь обратила внимание на Мейуэзера, окончательно отстранив Малкольма от разговора.

– Доброй ночи, милорд. И позвольте пожелать вам удачи.

Маркиз отвесил глубокий поклон.

– Благодарю вас, мисс…

Он осёкся, и Хейвен вдруг подумал, что, возможно, друг не так уж плох, как ему казалось. По крайней мере, если сумеет узнать имя девушки.

Её лицо озарила широкая, обезоруживающая улыбка, и Малкольм ощутил её тепло, словно солнечные лучи.

– Какая неожиданность! Похоже, вы тоже не знаете, кто я такая.

Он моргнул.

– А должны?

– Нет, – парировала она. – В конце концов, я ведь не Небеса…

И всё же, чёрт возьми, она и впрямь казалась ему самим раем.

Но незнакомка уже взялась за дверную ручку. Она собиралась уйти. Оставить его.

– Стойте! – вырвалось у него, и он возненавидел отчаяние, прозвучавшее в собственном голосе.

Он почти физически ощутил, как Мейуэзер резко повернул голову, чтобы посмотреть на него, но теперь Хейвену было совершенно всё равно. Потому что она остановилась. А это было единственное, что имело значение.

– Вы не можете уйти, не назвав нам своего имени.

В свете свечей её глаза сверкнули.

– О, ещё как могу.

– Вы ошибаетесь, – настаивал он. – Иначе как бедняге Мейуэзеру отыскать вас, если с Элоизой всё пойдёт наперекосяк?

– С Хелен, – вмешался Мейуэзер.

Хейвен отмахнулся.

– Да-да. Она, должно быть, прелестная женщина. Слишком хороша для этого недоумка. Ему понадобится ваш совет, если он хочет её удержать.

– Прошу прощения?! – возмутился маркиз, но это уже не имело значения.

Потому что незнакомка рассмеялась – звонко, смело, прекрасно, – и Малкольму захотелось лишь одного: купаться в звуках её смеха, согреваться его теплом.

Вместо этого он одарил её своей самой обворожительной улыбкой и произнёс:

– Давайте начнём знакомство заново. Я Малкольм.

Он и сам не мог объяснить, зачем назвал ей своё имя. Уже двадцать лет никто не обращался к нему так.

Она приподняла брови.

– Не понимаю, почему вы решили, будто меня должно интересовать ваше имя, ваша светлость. Я ведь женщина, а значит, уже располагаю всей необходимой информацией о вашей персоне.

Последние слова она произнесла благоговейным шёпотом:

– Вы герцог!

Насмешка вернулась, и ему это нравилось. Эта женщина была поразительной.

– Тем не менее принято, чтобы женщины представлялись мужчинам, которых намерены поймать в свои сети.

Она склонила голову набок.

– Признаюсь, я не всегда вращалась в столь высоких кругах, но почти уверена, что представляться двум незнакомым мужчинам на пустынном балконе не принято.

– Мы вовсе не незнакомцы, – возразил он. – Ну, может быть, Мейуэзер и впрямь немного странный. Учитывая его одержимость Эстер…

– Хелен! – снова вмешался маркиз, вызвав у красавицы ещё одну лёгкую улыбку.

– Похоже, имена друг друга нас обоих интересуют примерно одинаково, – заметила она.

– Если пожелаете, я запомню о ней всё, что угодно, – ответил он. – Мейуэзер, расскажи мне что-нибудь ещё о своей Хелен.

– У неё есть кошки.

Хейвен повернулся к другу.

– Кошки? Во множественном числе?

Мейуэзер кивнул.

– Шесть штук.

– Господи боже. Такое я вряд ли забуду.

– Я люблю кошек, – сказала красавица. – Они умны, и рядом с ними чувствуешь себя спокойно.

Мейуэзер улыбнулся.

– Хелен тоже их любит.

Она улыбнулась ему в ответ.

– Она, должно быть, замечательная женщина.

– Так и есть. Более того…

Нет. Только не снова о Хелен.

– Более того, тебе следует пойти к ней и самому ей об этом сказать, – перебил Хейвен, ухватившись за музыку, доносившуюся из бального зала на уединённый балкон. Уцепившись за неё, как за спасательный круг. – И потанцевать с ней. Женщины любят танцы.

В глазах красавицы мелькнуло веселье, когда он продолжил:

– Иди, Мейуэзер.

Впервые в жизни маркиз Мейуэзер понял, что такое скрытый смысл слов.

Наконец он оставил их вдвоём.

Хейвен остался с незнакомкой в объятиях темноты и ночной прохлады, но каким-то образом рядом с ней ему было тепло, словно от солнечных лучей.

Он направился к ней, желая лишь одного – оказаться ближе.

– Вы замёрзли?

Он понизил голос, надеясь соблазнить её так же, как она соблазнила его. Заставить желать его с той же силой, с какой он желал её.

Но больше всего на свете он хотел, чтобы она осталась.

Она сглотнула, и он заметил, как дрогнуло её горло. Во рту у него пересохло от желания прижаться к этому месту губами, почувствовать, так ли стремительно бьётся её пульс, как его собственный. Вкусить её кожу – солоноватую и сладкую.

Когда он поднял глаза к её лицу, ему показалось, что она могла бы позволить ему это. Что она тоже не осталась равнодушной.

– Мне пора уходить, – прошептала она.

Мысль о том, что она уйдёт, что он, возможно, больше никогда её не увидит, никогда не узнает, кто она такая… пробуждала в нём чувства, которые ему совершенно не нравились.

Поэтому он тихо спросил:

– Правда?

Она склонила голову.

– Правда ли я люблю танцевать?

– Да.

– Вообще-то, люблю.

– Хотите потанцевать? Со мной?

Она улыбнулась, и сверкнули безупречно белые зубы. Разумеется, даже зубы у неё были идеальными. В ней всё было идеальным.

– Мы не можем танцевать. Нас ведь не представили друг другу.

– Тогда потанцуйте со мной здесь. Тайком.

– Нет.

Это была игра. Он чувствовал её всем телом, в том, как перехватывало дыхание от каждого слова.

– Почему?

– Если нас увидят, это может меня погубить.

Он шагнул ближе – настолько, что мог бы заключить её в объятия.

– Я никогда вас не погублю.

Это должно было прозвучать как флирт. Как пустая, легкомысленная фраза, которую мужчины бросают женщинам, заманивая их в опасность.

Но это был не флирт.

Это было обещание.

И, более того, правда. Он никогда не погубит её. Ведь если он женится на ней, это уже не будет падением.

Малкольм замер.

Господи.

Он женится на ней.

Он собирается жениться на этой женщине.

Это открытие должно было повергнуть его в ужас. Всего десять минут назад он поносил сам институт брака, уверяя, что все женщины – расчётливые охотницы, а мужчины, верящие в обратное, лишены здравого смысла.

Но теперь его охватил вовсе не ужас.

Он испытывал нечто совершенно иное.

Нечто похожее на радость. На надежду.

И, осознав это, он всё-таки притянул её к себе – женщину, имени которой до сих пор не знал.

Она тихо ахнула, и он упивался этим звуком, в котором слышалось то же изумление, какое испытывал сам, впервые обнимая женщину, предназначенную ему судьбой.

Они начали двигаться под музыку – тихую, доносившуюся издалека, словно она окутывала их покровом тайны.

– Кажется, я отказывалась танцевать, герцог.

– Малкольм, – прошептал он ей на ухо, наслаждаясь тем, как она вздрогнула, услышав его имя. – Скажите это ещё раз, теперь, когда вы в моих объятиях. Когда я в ваших. И я остановлюсь.

Он не представлял, как именно сумеет это сделать, но сумеет.

Она вздохнула, и губы её изогнулись в маленькой, очаровательной улыбке.

– С вами очень трудно.

Он мог бы прожить целую жизнь, глядя на эту улыбку.

– Мне уже говорили.

– А я думала, аристократы должны быть обходительными.

– Только не герцоги. Разве вы не слышали, что мы худшие из всех?

Он повернул её к свету, открывая своему взору прекрасное лицо.

– Если вы считаете герцогов невыносимыми, Ангел, представьте, что же тогда позволено герцогиням.

Её глаза широко распахнулись при этих словах, а губы растянулись в улыбке – полной, восхитительной, хранившей в себе тайны и греховные обещания.

– Даже представить боюсь.

И Малкольм больше не мог сдерживаться.

Да и не хотел.

В конце концов, он собирался жениться на ней. Им предстояла целая жизнь поцелуев, так почему бы не начать прямо сейчас?

Всего один поцелуй. Лишь попробовать.

Она тихо вздохнула, когда он сократил расстояние между ними, и он услышал собственные слова на её губах:

– Всего один поцелуй.

Она была совершенна.

Он коснулся её губ, и внутри него вспыхнул огонь. Она задержала дыхание, а затем тихо, сладко вздохнула, когда он нежно провёл языком по её полной нижней губе. Такой мягкой, такой нежной, что у него заныло всё тело от желания.

Всего один поцелуй, – пообещал он себе.

И ей.

– Приоткройте губы, любимая.

И она послушалась.

Позволила ему войти в её поцелуй, встретила его мягкими губами и тёплым ртом, и их языки соприкоснулись. Они пробовали друг друга, дразнили, искушали с такой естественностью, словно были созданы именно для этого. Словно прожили всю жизнь лишь ради того, чтобы встретиться здесь, на тёмном балконе, и поджечь друг друга.

В этой прекрасной женщине не было ни робости, ни нерешительности, ни малейшей слабости. Она была дикой и страстной. Когда она поднялась на носки, одна рука в перчатке скользнула ему за шею, обвилась вокруг неё, притягивая его вниз, заставляя прижаться ещё теснее, отдаваясь ему без остатка, он понял: погублена вовсе не она.

Погублен был он.

Малкольм оторвался от её губ, словно сама эта мысль заставила его остановиться. Он повернул её лицо к свету и посмотрел на закрытые глаза, приоткрытые губы, на румянец, заливший щёки и спустившийся ниже, к нежной белизне груди.

Она была воплощением наслаждения.

Её тёмные ресницы дрогнули и поднялись. И в том, что он увидел в её

глазах, смешавшихся с желанием и удивлением, ему открылось собственное будущее.

Его жена.