Текст книги "Алоха из ада (ЛП)"

Автор книги: Ричард Кадри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 23 страниц)

Кэнди – большая девочка и может сама делать свой выбор, но что, если она сделает неправильный выбор? Придётся ли мне снова проделывать это через год, когда кто-нибудь убьёт её и похитит её душу?

Ангел в моей голове плохо справляется со всем этим. Полное дерьмо. Мне не принесло радости нахождение в заложниках, когда он взял верх, пока я болел зомби-худу. Мне хватило его режима мальчика из церковного хора, так что теперь он может плестись в хвосте, пока я придумываю способ выбраться отсюда.

То, что на расстоянии выглядит как туман, изменяется и разделяется. Это пар, выходящий из огромной старомодной открытой печи под гигантским котлом с трубопроводами наверху. Как сцена из «Метрополиса»[268]268
  «Метрополис» – немой художественный фильм 1927 года, эпическая метафорическая и научно-фантастическая антиутопия. Считается одним из величайших немых кинопроизведений в истории. Действие разворачивается в будущем. Огромный футуристический город Метрополис разделён на две части – верхний Рай, где обитают «хозяева жизни», и подземный промышленный Ад, жилище рабочих, низведённых до положения придатков гигантских машин.


[Закрыть]: безучастные, но эффективные рабочие снимают души с цепей транспортёра и швыряют их в огонь. Те, кто не поджаривает дважды мёртвых, регулируют чугунные клапаны и огромные рычаги. Они проверяют датчики и отводят ураганы пара, поддерживая стабильное давление.

Я проталкиваюсь сквозь толпу. Это как идти по пшеничному полю. Они настолько бестелесны, что я едва чувствую духов вокруг себя. Морозильник тянется на мили во всех направлениях. Я мог бы бродить здесь годами, так и не увидев ни единого знакомого лица.

– Генерал Семиаза! – кричу я.

Головы медленно поворачиваются в мою сторону. Это движение расходится рябью, словно я бросил камень в пруд мёртвых. Давно здесь никто ни на что не обращал внимания.

– Генерал Семиаза!

Ничего. Я роюсь в кармане и достаю зажигалку Мейсона. Зажигаю её и держу высоко, словно надеясь услышать на бис «Свободную птицу»[269]269
  Рок-баллада американской рок-группы “Lynyrd Skynyrd”. Песня включена в списки «500 песен Зала славы рок-н-ролла» под номером 193.


[Закрыть]. Комната наполняется светом. Тысячи душ, годами не издававшие ни звука, внезапно пытаются говорить. Это похоже на ветер с дальней стороны холма. Некоторые души бросаются ко мне и падают на колени, молитвенно подняв руки. Они считают меня Иисусом на Страшном суде, сошедшим, чтобы спасти их. Извините, но вряд ли любой из вас находится в верхней части списка на Вознесение.

– Семиаза!

Кто-то кричит мне в ответ. Голос сначала слабый, но становится громче по мере того, как толпа расступается, пропуская кого-то, пробивающегося сквозь неё. Я мало что могу сказать о нём, кроме того, что на нём грязные ошмётки адовской офицерской формы. Я направляюсь к нему с зажигалкой над головой.

Нам требуется около двадцати минут, чтобы встретиться посередине.

– Генерал Семиаза?

Он колеблется, не уверенный, стоит ли ему признавать это.

– Да, – отвечает он.

– Я здесь, чтобы вытащить тебя отсюда.

– Ты? И зачем бы Отцу посылать ангела за мной, одним из своих самых идейных предателей?

– Бог бы не прислал тебе пиццу даже на твой день рождения. И я не ангел. Я – Сэндмен Слим.

Семиаза худощав, но двигается изящно, как будто был создан для того, чтобы всегда быть в движении. Его лицо почти так же изуродовано шрамами, как и моё. Когда он улыбается, половина лица неподвижна.

– Ещё один? Я повстречал здесь внизу сотню Сэндменов Слимов. Ты впечатляешь не больше, чем любой из них. На самом деле меньше, в этих грязных лохмотьях. Кроме того, Сэндмен Слим – смертный. Ты же адовец.

– Нет. Не адовец. Это он, – звучит ещё один голос.

Я закрываю зажигалку и оборачиваюсь. Толпа вздыхает и стонет, когда свет исчезает.

Это Маммона.

– Нравится моё лицо, да?

Там, где должно быть его лицо, – сплошное жаркое из свинины с кровью.

– Привет, генерал. Как шея?

Семиаза смотрит на меня, но говорит с Маммоной.

– Это тот, кто разделал тебя?

Маммона кивает.

– Боюсь, да.

Я протягиваю Семиазе руку.

– Пожмите мне руку, генерал.

Он смотрит на меня так, как будто это последнее, чего ему хочется сделать.

– Я не прошу тебя быть соседом по комнате, но я проделал долгий путь, чтобы повидаться с тобой. Это меньшее, что ты мог бы сделать.

Он медленно поднимает руку и кладёт её в мою. Она обладает весом и массой. Я могу ощущать её.

– Маммона сказал правду. Они засунули тебя сюда живьём.

– И они с огромной радостью наблюдали, как я ухожу.

– Мне знакомо это чувство.

Мы оба смотрим на Маммону, который смотрит в свою очередь на нас.

– Ходят слухи, что ты не фанат Мейсона Фаима. Как ты смотришь на то, чтобы вернуть свои легионы и получить шанс остановить войну Мейсона на уничтожение твоего мира?

Он выпрямляется и расправляет плечи.

– Наша война с Небесами была справедливой. Она была за благородное дело освобождения ангелов от нашего рабского существования. Война Мейсона Фаима – чистое тщеславие. Он использовал его и страх, чтобы собрать присоединившихся к нему генералов. Я не хочу в этом участвовать и верю, что другие генералы согласны со мной, но слишком напуганы, чтобы сказать об этом. Как видишь по моему положению, публичное несогласие обходится дорогой ценой.

– То есть, ты бы хотел остановить его.

– Очень даже.

– Отлично. Тогда давай вытащим тебя отсюда.

Я не осознавал, как сильно сосредоточился на Семиазе, пока не закончил разговор. Разговаривать с другим созданием здесь внизу – это как быть затянутым в необыкновенный водоворот света. Когда я оглядываюсь по сторонам, мы окружены душами. Я узнаю многих из них. Большинство в передних рядах – это убитые мной военнослужащие мужчины и женщины. Здесь Азазель, мой старый хозяин, адовец, сделавший из меня убийцу. Вельзевул. Амон. Мархосиас. Валефор. С дюжину других. Есть адские нувориши в призрачных мехах и украшениях. За ними – ряды и ряды других душ адовцев и людей. Больше сотни. Я никогда прежде не видел их в одном месте. Я понятия не имел, что убил так много здесь внизу. Они напирают со всех сторон, пытаясь раздавить меня. Но Тартар превратил их в лишённых субстанции пустых духов. Тени на стеклянных панелях. Я на секунду являю гладиус, и они отступают, оставляя вокруг меня ничейную землю.

– Какой милый фокус. Если бы я знал, что ты на такое способен, то не стал бы давать тебе ключ, – заявляет Азазель.

– Как тебе в отставке, босс?

Азазель – это тот адовский генерал, который вложил мне в грудь ключ от Комнаты Тринадцати Дверей. Я использовал этот ключ, чтобы перемещаться по аду и убивать для него. Я перерезал ему глотку до того, как он успел попросить его обратно.

– Я задавался вопросом, увижу ли я тебе однажды здесь внизу, и вот мы здесь. Наконец-то воссоединились.

– Не слишком расстраивайся. Я прибыл по собственной воле.

– Я показал тебе твою силу. Я сделал тебя тем, кто ты есть. Мог бы проявить немного благодарности.

– Я мог бы замучить тебя до смерти, но убил быстро.

Глаза Семиазы сузились.

– Ты пришёл в Тартар добровольно. Зачем?

– За тобой.

Я бросаю взгляд на толпу. В ней всё ещё полно мёртвых генералов. Я говорю громче, чтобы они все слышали.

– У меня для вас хорошая и плохая новости. Хорошая новость заключается в том, что вам недолго придётся страдать здесь внизу. Плохая же новость состоит в том, что Мейсон Фаим собирается сжечь дотла всю вселенную. Ему плевать на Небеса. Он просто хочет хорошую базу для своей атаки. И, скорее всего, он собирается устроить её в течение ближайших нескольких часов.

Это привлекает их внимание. Я слышу шёпот, а затем настоящие голоса из толпы.

– Ты собираешься вызволить меня отсюда? – спрашивает Семиаза.

– Да.

– Это абсурд. Тартар существует сотни тысяч лет. Если бы можно было сбежать, кто-нибудь уже сделал бы это.

– В этом вся соль. Как думаешь, за кем скорее последуют армии ада – за смертным, который дал много обещаний, но ни одного не сдержал, или за самым великим крутым генералом на свете? Единственным адовцем, который когда-либо вышел из Тартара. – Это снова вызывает бормотание. Генералы склоняются друг к другу, словно разрабатывают планы сражений. – Итак, как нам это сделать?

– Ты не можешь, – возражает Азазель. Он смотрит на Семиазу. – Ты не можешь верить этому существу.

– А почему они должны верить тебе? – спрашиваю я. – Все знают, что ты послал меня убить их. Теперь же ты хочешь удержать их в Тартаре лишь потому, что не можешь выбраться? Как функционирует это место? Этот морозильник и есть Тартар, или эта машина? – обращаюсь я к Семиазе.

– Это место и печь – части единого орудия наказания. Тартар – это машина, управляющая вселенной. Он обеспечивает тепло и энергию, чтобы зажигать звёзды для Небес и ада, и для каждого места, где обитает смертная и небесная жизнь. А мы – это топливо. – отвечает он.

Маммона истово радостно кивает.

– Мы души, признанные настолько никчёмными или беспрестанно подлыми, что Вселенная в нас больше не нуждается. Всё, на что мы годимся, – это служить топливом для огня.

Интересно, Мунинн, Нешама и их браться придумали Тартар в особенно хороший или плохой день? Они так и задумывали это место, или это ещё одна из их ошибок? Мне придётся переосмыслить, зло демиург или нет, потому что это место находится на совершенно новой шкале зла.

Я наблюдаю, как работяги Метрополиса трудятся у печи и котла. Шестерни, трубы и клапаны тянутся от пола к исчезающим в потолке трём огромным трубам. Вот она. Окончательная месть бога за то, что его дети от него отказываются. В конце концов мы все окажемся здесь. В данный момент это самые чудовищные души, но Мунинну и его братьям надоест смотреть, как человечество лажает, и мы тоже окажемся дровами. Так же, как и остальные ангелы. Даже Человечество 2.0, 3.0, 100.0 в конечном счёте разочарует их. Когда некого больше будет наказывать, зачем держать под рукой адовцев? Мы все окажемся в печи, обогревая дворец братьев, крошечную точку в пустой вселенной, в то время как они следующий триллион лет будут сидеть и спорить, как старые карги. Пока одного из них не достанет настолько, что он откроет кристалл Большого Взрыва и прекратит и их страдания.

Рабочие у печи срезают новые души с транспортёра и швыряют в огонь.

– Мы не можем выбраться тем же путём, которым вошли. А что там наверху? – Я указываю на машину. – Есть там какие-нибудь зоны технического обслуживания или тоннели для доступа? Кто-то построил это место. Кому-то нужно его обслуживать.

– Нет. Бог в своей бесконечной мудрости основательно создал эту печь, – отвечает Семиаза. – Возможно, это его величайшее достижение. Его совершенное творение.

Даже Маммона с ним не спорит.

Когда я думаю о том, как оставил Элис с Нешамой, у меня появляется неприятное ощущение глубоко в животе. Он знал, что я здесь обнаружу. Не станет ли величайшей шуткой в истории пережить ад, проделки Люцифера и бред Мейсона только для того, чтобы бог убил Элис у меня за спиной? Я даже не могу вернуться и проверить, как она. Всё, что мне известно, это то, что они на парковке в Элефсисе. В Лос-Анджелесе, чёрт возьми, их не больше пятидесяти в округе.

– Кто-нибудь пытался нападать на рабочих?

Несколько генералов кивают.

– Печь оснащена божественной защитой. У нас здесь несколько самых могущественных из существовавших ведьм, колдунов, некромантов и джиннов. Они испробовали все мыслимые виды магии, чтобы уничтожить печь или разрушить стены. Они даже объединяли свои силы. Ничего не сработало.

– Куда именно ведёт печь?

– Одна труба ведёт на Небеса. Одна в ад, и ещё одна – в остальную Вселенную, – отвечает адовая женщина-генерал с дырой в груди.

– Вот и выход. Как мы будем атаковать?

Души поблизости перешёптываются друг с другом, будто их оставят после уроков, если застукают за разговором. Азазель самодовольно улыбается. С его похожим на мясной рулет лицом трудно сказать, улыбается ли Маммона тоже. Даже Семиаза отвернулся.

– Эй, мудачьё, я рискнул прийти сюда лишь потому, что здесь должно было быть полно крутых чуваков из «Броска кобры»[270]270
  Американский супергеройский боевик 2009 года про базирующееся в Египте высокотехнологичное международное военное подразделение, противостоящее зловещей корпорации, руководимой знаменитым оружейным бароном.


[Закрыть]. Вы годами топтались, засунув большие пальцы в свои дважды мёртвые задницы, так что у вас было достаточно времени, чтобы выяснить уязвимые места в защите машины. Где они?

Семиаза указывает на печь.

– В теории атака является простой. Нас считают беспомощными, так что вокруг печи практически нет защиты.

– Кто эти выпускающие пар работники? Они бойцы? Могу я их поиметь?

– Тебе это не нужно. Они – Гобах. Ангелы, восставшие после того, как нас сбросили с Небес. Их наказанием было то, что Отец лишил их разума и отправил сюда.

– Если они тут не главные, с кем мне сражаться?

– С Черновогом, – говорит Маммона, – он был вождём второго восстания.

– Где он? Я его не вижу.

– Ты не можешь. Отец забрал его зримую форму, не оставив ему ничего, кроме пустого пространства в воздухе.

– Откуда ты знаешь, что он здесь?

– Вельзевул. Иди сюда, – кричит Семиаза.

Я помню Вельзевула. Он здорово сопротивлялся, когда я прокрался в его дворец. Мне пришлось изрядно покромсать его, чтобы убить. Кажется, он тоже помнит, потому что не особо спешит приближаться ко мне.

– Встань под углом, – велит ему Семиаза.

– Иди сюда, – говорит он мне. – Когда я приближаюсь, добавляет: – Смотри.

Требуется какое-то время, чтобы увидеть. Вельзевул всегда был щёголем, и его доспехи похожи на золотое зеркало. Пока я гляжу на отражение печи, на площадке высоко над остальными в поле зрения медленно появляется седьмой рабочий. Он крупнее остальных Гобах. Он хорошо двигается и, кажется, всё ещё обладает разумом. Он лазает по всей печи на руках и ногах, словно паукообразная обезьяна, внося тонкие настройки. Тяжёлую работу он оставляет дронам внизу.

Минуту спустя Вельзевул отворачивается и снова растворяется в толпе.

– Видишь? Ни одна душа, ни один ангел или адовец не могут напасть на Черновога, – говорит Семиаза.

Кажется, я только что понял, почему Небеса зовут меня Мерзостью.

– Тогда вам повезло, что я не являюсь никем из этого списка. Я нефилим.

Несколько адовцев смеются. В основном военные. Богатые закатывают глаза. Большинство просто пялятся.

– Нефилимы мертвы, – говорит женщина-генерал. Кажется, я мог проделать дыру в её груди наацем. – Прежде чем мы пали, я командовала одним из батальонов, направленных на их выслеживание. Те немногие, кого мы не убили, покончили с собой. Импульсивные дети, все они.

– Я последний, потому что родился после того, как вы, дебилы, сыграли с остальными в Хрустальную ночь[271]271
  Еврейский погром по всей нацистской Германии, в части Австрии и в Судетской области 9–10 ноября 1938 года, осуществлённый военизированными отрядами СА и гражданскими лицами.


[Закрыть].

То же, что и раньше. Смешки. Закатанные глаза. Пристальные взгляды.

– Я сын Уриэля.

Это заставляет их заткнуться.

– Я заметил, что его нет здесь с нами. Кому-то придётся поговорить об этом. Но прямо сейчас я должен убить ещё одного ангела. Посмотрим, вызовет ли это какие-то приятные воспоминания.

Я оглядываюсь в поисках Вельзевула, но тот давно исчез. Оно и к лучшему. Его доспехи такие же призрачные, как и он сам, так что у меня не получилось бы стащить их у него и использовать, чтобы увидеть Черновога.

– Генерал Семиаза, пойдём со мной, но не приближайся слишком близко. Все остальные могут следовать за нами или оставаться здесь и проваливать на хуй. Мне плевать. Но если встанете у меня на пути, я сам засуну вас в печь ногами вперёд.

Довольно долгий путь к передней части помещения. С сегвеями в Тартаре было бы гораздо веселее. Боже. Взгляни на то дерьмо, которым я занимаюсь. Как я могу втягивать кого-то в такую жизнь? Я никогда прежде не пытался убить Бога, но если Нешама хотя бы нанесёт Элис царапину, я попытаюсь.

Передняя часть толпы представляет собой в точности то, что я и думал. Адовские сборщики мусора, дворники и мелкие торговцы. Офицеры и адовская элита сосредоточились в дальнем конце помещения, предоставляя возможность смертным душам, Таящимся и рабочему отребью адовцев первыми быть отправленными в топку. Держу пари, некоторые из этих адовских тяжеловесов веками прятались в жопе Тартара. Можно подумать, что один из этих дронов нарушает скуку и время от времени забирает души из задней части комнаты. Я бы вызвался добровольцем заточить для них крючки.

Когда я приближаюсь к печи, толпа держится на почтительном расстоянии. Я медленно подхожу к машине, ожидая реакции Гобах. Не думаю, что они вообще видят меня. Они дроны, обслуживающие мертвецов. Держу пари, они даже не видят живых. Они даже не дёргаются, когда я прохожу мимо них. Я подпрыгиваю, хватаюсь за клапан и забираюсь на машину, направляясь туда, где видел, как работает Черновог. На ходу шепчу кое-какое простое худу.

Вытекающий из труб пар скатывается вниз и окутывает верхнюю часть котла ураганом непроницаемого жара. Я добираюсь до платформы Черновога и поднимаюсь. В метре над головой я вижу его. Черновог представляет собой отрицательное пространство в облаках пара. Окутанный горящим туманом призрак в форме ангела. Здесь наверху чертовски жарко. Если бы я покумекал, то опробовал бы на нём греко-римский стиль. Намазался маслом и прикончил бы его голым, вместо того чтобы заворачиваться в шерстяное пальто и тяжёлые ботинки. Запишу это в свою записную книжку на следующий раз, когда придётся уничтожать одного из совершенных творений Господа.

Черновог стучит гаечным ключом по ручкам управления печкой, пытаясь остановить то, что заставляет котёл выпускать так много пара. Я являю гладиус и врезаю ему по ноге. Он вскрикивает, когда я сжигаю часть его левой ноги, и затем проделывает свой трюк паукообразной обезьянки и скрывается высоко в тумане. Я двигаюсь к середине платформы, высматривая любое странное движение в облаках пара. Прислушиваясь к движению над головой и ощущая смещение веса на платформе. Черновог спрыгивает позади меня. Я притворяюсь, что не замечаю. Когда он оказываюсь рядом, я опускаюсь на одно колена, разворачиваюсь и делаю взмах по его ногам. Задеваю край одной из них. Он снова вскрикивает. Но даже с раненой ногой, он прыгает прямо через мою голову на котёл, прежде чем исчезнуть.

Этот говнюк где-то наверху. Я ловлю проблески пустого пространства в клубах пара. Пот заливает мне глаза. Мне приходится постоянно вытирать его рукавом пальто, просто чтобы видеть. Из-за шипения пара трудно расслышать его передвижения.

Что-то врезается мне в левую руку. Черновог замахивается тяжёлым разводным ключом. Я уклоняюсь, и он исчезает. Я смотрю на свою роборуку. Ни царапины. Я слишком долго восхищаюсь этим. Черновог прокрадывается сзади и наносит удар получше в моё правое плечо. На секунду боль ослепляет меня. Я падаю вперёд и едва не прожигаю Гладиусом дырку в собственной ноге.

Я поднимаю глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как Черновог карабкается на четвереньках вверх и прочь. Я поднимаюсь на ноги, пытаясь разглядеть, куда он направился, когда он прыгает сзади мне на спину. Я разворачиваюсь и откидываюсь на спину, прижимая его к горячему металлу передней части котла. Черновог слегка корчится, кусается и пытается отхватить мне кусок уха. Когда я стряхиваю его, он скрывается.

На этот раз у меня не было и шанса найти его. Он катится мимо меня и бьёт разводным ключом по ноге. Я делаю Гладиусом мах вниз, но промахиваюсь на считанные сантиметры. Потом он снова оказывается у меня на спине. Затем исчезает. Бьёт меня разводным ключом по руке. Врезается в грудь и опрокидывает на спину. Снова исчезает. Урод на самом деле становится быстрее. Я встаю на колени и использую ограждение, чтобы подняться на ноги. Из-за пара и пота в глазах я ничего не вижу. Я кружу, беспорядочно размахивая Гладиусом сквозь клубы пара, просто пытаясь держать его подальше. Ангел в моей голове говорит что-то ужасное, и мне хочется запихнуть его обратно в темноту, но, боюсь, он может быть прав.

Я играю в игру Черновога. И не могу одолеть его.

Я срезаю Гладиусом прутья с края платформы. Я устал. Из-за пара практически невозможно дышать. Передо мной мелькает мечущийся взад-вперёд по поверхности котла Черновог. Я убираю гладиус. А это считается играть в опоссума, когда ты собираешься сделать что-то, что может быть равносильно самоубийству?

Я знаю, что он собирается сделать, и жду, пока не увижу, что он это делает. Пустота в облаке пара устремляется ко мне, когда Черновог спрыгивает с высоты, надеясь приземлиться на меня и раздавить мне грудь. Я рявкаю одно боевое аренное худу, затягивая последний слог, пока Черновог не оказывается в сантиметрах надо мной. И тут произношу его и скатываюсь с платформы, в то время как воздух превращается в огонь.

Кому нужен Мейсон? Такое чувство, что я сам только что взорвал Вселенную. Я никогда прежде не использовал в замкнутом пространстве взрывающее воздух заклинание. Я решил, что оно может сработать, потому что единственные, кто ещё не призраки, это Черновог, Семиаза и я. После наложения подобного заклинания весь фокус заключается в том, чтобы держаться от него подальше. Падая с печи, я едва опережаю взрыв. Я бормочу ещё одно аренное заклинание и создаю воздушный карман, чтобы смягчить падение. Не совсем то же самое, что приземляться на перину, но это уберегает мои кости от превращения в карамельный пуддинг.

Я всё ещё ничего не вижу. Пар повсюду, а жар от печи ощущается таким же горячим, как прежде. Души воют и карабкаются от взрыва. Несколько минут спустя пар растворяется, и температура понижается. Как по волшебству, из тумана появляется котёл. Он рухнул сам по себе, дно покорёжилось, а облицовка и трубы попадали. Дно представляет собой перекорёженный шлак, а транзитные трубы свисают с потолка металлическими сталактитами. Черновог со своими дронами тю-тю.

Из одной из труб струится прохладный воздух и белый небесный свет, освещая Тартар на многие мили вокруг. Я даже не утруждаю себя проверкой того, что находится на другом её конце. Надеюсь, на Небесах есть электрические одеяла, потому что сегодня ночью будет холодно.

Свет из второй трубы яркий, но мерцающий и более холодный, чем Небесное сияние. Это путь к звёздам и земле. Надеюсь, Нешама, Мунинн и Руах на Небесах, и остальные двое братьев слышали, что здесь только что случилось. Мальчики, уборка второго прохода.

Из третьей трубы ничего не выходит. Ни свет. Ни воздух. Вообще ничего. Я вскарабкиваюсь в нижний конец. Дует лёгкий ветерок, но он практически неуловимо струится вверх. Ангел чувствует это задолго до меня. Но я знаю, что важно. Земля над головой разверзнута. За ней клубятся чёрные тучи, подсвеченные снизу пожарами на холмах. Адские пол-акра никогда не выглядели так хорошо.

– Семиаза, – кричу я.

Он встаёт под трубой и смотрит в небо.

– Никогда не думал, что снова увижу это небо.

– Можешь позже написать сонет на эту тему. Забирайся сюда и начинай подниматься.

Я являю гладиус, сую его в трубу и быстро вытаскиваю. Повторяю под углом к предыдущему отверстию, только на полметра выше, и так далее. Помещаю ногу в первое отверстию, руку во второе, и подтягиваюсь. Пробиваю отверстия для подъёма на всем пути до самого верха.

Выбравшись, я вижу мост на Четвёртой улице. Мило. Это достаточно близко, чтобы Медея Бава ощутила взрыв. Надеюсь, падающие искры погубили её красивый газон.

Семиаза кричит в трубу, чтобы остальные тоже поднимались. Таящиеся карабкаются по стенкам трубы, держась за неё, как гекконы. Они добираются до верха и бегут во мрак, улюлюкая на ходу.

Растущие по обочинам железнодорожных путей кустарники и сухостой горят. Из кучи брошенных железнодорожных шпал получается симпатичный костёр. Жаль, в аду нет маршмэллоу.

– Давай, генерал. Доставим тебя в Пандемониум.

Он смотрит на промышленные отходы вокруг.

– Как? Мы на другом конце ада.

– Видишь те милые жирные тени у железнодорожных шпал? Я покажу тебе короткий путь.

Мы направляемся к костру, но прежде, чем взять его в Комнату Тринадцати Дверей, я останавливаюсь.

– Что случилось с Уриэлем? Я знаю, что Аэлита убила его, так что он должен был оказаться в Тартаре. Если бы он всё ещё был там внизу, то нашёл бы меня.

Семиаза кивает, но не смотрит мне в глаза.

– Меня не было там, когда Уриэль прибыл в Тартар. Слышал, что Гобах ждали его. Его тотчас отправили в печь.

Примерно так я себе и представлял. Аэлита планировщик. Она бы заранее всё подготовила. Умная женщина. Мёртвая женщина.

Я качаю головой, стараясь не выказывать ничего, кроме того, что информация получена.

– Ладно. Идём.

Мы шагаем в тень.

Две мощные силовые линии встречаются в том месте, где пересекаются Беверли-драйв и бульвар Уилшир. Беверли-Хиллз – это главное место силы в городе, самом являющемся главном местом силы. Может, планировка Конвергенции Лос-Анджелеса и искажена до неузнаваемости, но сила есть сила, и дворец Люцифера находится именно там, где сходятся эти две линии. Но здесь его дворец совсем другой. И это больше не его дворец. А Мейсона. Во всём остальном я прав.

Там, на земле, в отеле «Беверли Уилшир» одни из самых дорогих номеров в мире. Те, что получше, в среднем стоят около 10 тысяч за ночь, но это нормально, потому что мятные леденцы на вашей подушке очень большие. Отель был построен в двадцатые, когда кинозвёзды всё ещё были кинозвёздами, богачи делали под кожу инъекции обезьяньих желёз, чтобы оставаться молодыми, а чернокожим приходилось входить через кухню. Если бы не телевизоры с большими экранами, Людовик XIV не чувствовал бы себя там неуместно. На тот случай, если ты тормоз и ещё не понял этого, «Беверли Уилшир» является дворцом Люцифера/Мейсона в Конвергентном городе.

Мы с Семиазой стоим на крыше здания Банка Америки в нескольких кварталах от Уилшира. Землетрясение разрушило большую часть первых трёх этажей, а пожары уничтожили остальные. Крыша кажется достаточно устойчивой, хотя я бы не хотел оказаться на нашем месте, если прямо сейчас произойдёт большое землетрясение. Отсюда нам с Семиазой видна бо́льшая часть Беверли-Хиллз. Он наполнен адскими легионами, боевыми машинами и оружием. Они тянутся более чем на милю во всех направлениях. В любой другой день, увидев всю эту инфернальную огневую мощь, я был бы готов обмочить штаны, но сегодня это просто ещё один пункт, который нужно вычеркнуть из моего списка желаний.

– Нам нужно кое-что обсудить, прежде чем ты отправишься к своим войскам. – Семиаза только слегка оборачивается. Большая часть его внимания сосредоточена на солдатах на улице. – Я собираюсь тебе кое-что рассказать, и тебе придётся с этим согласиться, иначе всё пойдёт ко дну.

Теперь он смотрит на меня.

– Я был генералом в адских легионах с тех пор, как мы сражались на Небесах. Я не привык получать приказы от смертного. Особенно того, кто одиннадцать лет убивал моих подчинённых, хороших солдат.

– По крайней мере ты сам выбрал оказаться в Небесном туалете. Меня же затащили силой.

Семиаза прикладывает палец к губам.

– Похоже, мы зашли в тупик.

Я пожимаю плечами.

– Оставайся здесь на дешёвых местах, если хочешь, а я собираюсь попытаться остановить происходящее, и, если для этого придётся убить всех твоих приятелей в форме, что ж. И после того, как я спасу твой дерьмовый мирок, мы сможем вызвать грузчиков для твоего барахла. Слышал, сейчас в Тартаре полно места.

Я направляюсь к одной из жирных теней, отбрасываемых пожарами на холме.

– Постарайся понять моё положение. Я не могу так просто привлечь войска на свою сторону, сказав им, что позволил нашему злейшему врагу спасти себя.

Я оглядываюсь на него.

– Это самое интересное. Тебе вообще не нужно упоминать меня. Ты самостоятельно вырвался из Тартара. Ты собрал вместе всех ведьм, колдунов и медиумов, организовал их и сам возглавил последнюю атаку на Гобах.

– Не знаю. Им проще поверить, что я прятался где-то в норе.

– Маммона знал, где ты был в Тартаре, так что остальные тоже будут знать. И, гарантирую, все они слышали взрыв, когда рванул котёл. Учитывая эту грёбаную форму и волдыри на твоём лице, они тебе поверят.

– Возможно.

– Скажи им, что ты сбежал, чтобы спасти своих подчинённых от войны Мейсона.

Семиаза хрюкает.

– Хорошая фраза, потому что это правда, – продолжаю я, – Мейсон настолько же склонен к самоубийству, как и к убийству. Он хочет спалить дотла всё, что тебе когда-либо было дорого.

Семиаза смотрит на дворец и рассеянно прикасается к волдырям на той половине лица, что была обращена к взрыву. Наверное, они причиняют адскую боль, но помогут убедить остальных офицеров, что он побывал в серьёзной передряге.

– Есть ещё кое-что, – продолжаю я. – Ты наверняка разозлишься, но можешь использовать это, чтобы убедить всех несогласных.

– О чём ты?

– Кисси идут. Я вовлёк их в игру. Без них вечеринка бы не состоялась.

Он тремя быстрыми шагами приближается ко мне.

– Ты спятил?

– Расслабься. То, что они чокнутые, не означает, что они бесполезны. Но когда приходится иметь с ними дело, тебе нужно слушаться меня.

Его глаза сужаются. Он гадает, не прав ли был Азазель, и я лжец, из-за которого всех их перебьют.

– Мне нужно услышать твой план, прежде чем согласиться на что-либо.

– Справедливо. Тебе понадобятся все генералы, которым ты по-прежнему доверяешь, и несколько чертовски быстрых гонцов.

Нетрудно догадаться, где находится кабинет Люцифера. Пентхауз огромен. По сути, это прикрученный к крыше классического отеля старомодный голливудский особняк с несколькими спальнями, кухней, чёрт знает сколькими душевыми, плюс дорогая мебель и достаточное для создания вульгарного музея число картин. Сан-Симеон[272]272
  Замок Херста, или Сан-Симеон – Национальный исторический памятник и историческая достопримечательность Калифорнии.


[Закрыть] и Особняк Плейбоя[273]273
  Особняк Плейбоя является бывшим домом основателя журнала “Playboy” Хью Хефнера, который жил там с 1974 года до своей смерти в 2017 году.


[Закрыть] в одном флаконе.

В центре большого конференц-зала стоит стол с такой же плавающей трёхмерной картой, как та, что я видел во дворце Маммоны. Толпа адовских генералов и штабных офицеров собралась на балконе, беседуя, споря и размахивая руками, описывая детали боевых манёвров.

Я держусь на полшага позади Семиазы, изображая мелкую сошку. Никто не оборачивается в нашу сторону, пока я показательно громко не прочищаю горло. Офицеры поворачиваются. Затем несколько секунд ничего не происходит. Парочка направляется к Семиазе.

– Генерал?

– Кажется, вы удивлены, увидев меня. Когда ад воюет, и я воюю, и ничто не может удержать меня от воссоединения со своими легионами. Даже Тартар.

Подходят ещё офицеры.

– Тебя освободил Мейсон? – Спрашивает генерал, который, если мне не изменяет память, может быть Белиалом[274]274
  Имя Белиал связано с такими понятиями как «суета», «ничто». Считается самым сильным падшим ангелом, превосходящим даже Люцифера. Выступает в роли обольстителя человека, совращающего к преступлению.


[Закрыть].

– Никто никого не выпускает из Тартара. Генерал сам возглавил побег, – говорю я.

Кажется, они впервые замечают меня.

– Кто это? – спрашивает Белиал.

– Просто проводник, – отвечаю я. – Генерал освободил нас из Тартара, поэтому в знак благодарности я показал ему кратчайший путь обратно сюда.

Вперёд остальных выходит самый старый и потрёпанный в боях офицер. Это Бафомет, один из первых неофитов Люцифера.

– Целая история, генерал, – говорит он. – Она может дать ответ на волнующий вопрос. Когда мы услышали грохот на юге, Мейсон Фаим приказал нам использовать артиллерию, чтобы уничтожить весь тот район Пандемониума. Я отказался выполнить приказ. Стрельба по соплеменникам никогда не входила в наши планы. Я убедил большую часть офицерского корпуса примкнуть ко мне. Теперь, похоже, Мейсон Фаим исчез, как утверждают, готовя свой собственный альтернативный военный план.

– Какой план? – Спрашивает Семиаза.

– Понятия не имею.

Бледный офицер подходит и становится рядом с Бафометом. Думаю, это генерал Шакс[275]275
  Демон Шакс – великий маркиз или герцог, выглядит как обыкновенный голубь и говорит хриплым, тонким голосом. Его обязанность – лишать зрения, слуха и понимания любого мужчину или женщину по приказу призывателя.


[Закрыть].