Текст книги "Алоха из ада (ЛП)"

Автор книги: Ричард Кадри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 23 страниц)

С Первым апреля, долбоёб.

Его гладиус валяется на земле, но я зол. Из-за него я выронил одну из своих последних сигарет. Я быстро приближаюсь и прижимаю свой меч ему под подбородок.

– Как тебя зовут?

– Ризоэль.

– Ну что ж, Ризоэль, ты же знаешь, что я мог бы полностью убить тебя здесь и сейчас, верно? Я знаю, что падшие ангелы после смерти отправляются в Тартар, но не совсем уверен, что происходит с хорошими ангелами. Учитывая мои природные наклонности, я бы с радостью накрошил тебя на части, просто чтобы увидеть, где ты окажешься. К счастью для тебя, у меня в голове живёт маленький ангел, и я знаю, что он не заткнётся на эту тему, если я превращу тебя в фарш. Так что, подводя итог, тебе повезло. Понимаешь?

Ризоэль слегка кивает, старательно избегая того, чтобы гладиус коснулся подбородка.

– Давай договоримся. Можешь уйти, но ты должен кое-что для меня сделать. Как думаешь? Готов ты пойти на то, чтобы отказаться от своего высокомерия и заключить сделку?

– Похоже, у меня нет выбора.

– Конечно, есть. Но один из вариантов так себе.

Ангел кивает.

– Хорошо.

Я убираю гладиус. Ангел пытается встать, но держится за тот бок, куда я его ударил. Я беру его под другую руку и помогаю подняться.

– Ты – это он, не так ли? – говорит он. – Нефилим. Монстр, убивающий монстров.

– Я дам тебе автограф, но если он появится на eBay, то разозлюсь.

– Ты Мерзость, и не пройдёшь через эти святые врата.

Мне следовало это предвидеть. Никогда не доверяй ангелу. Мы оба зажигаем свои гладиусы и набрасываемся друг на друга. Даже раненый, ангел нечеловечески быстр и силён, но и я тоже. Он не попадётся дважды на один и тот же трюк, так что я держусь ближе к нему. Он не может как следует замахнуться, а со своей раненой рукой не может и оттолкнуть меня достаточно, чтобы я оказался в зоне рассечения. Но он понимает, что я делаю, и пинает меня по ноге. Когда я спотыкаюсь, он заносит меч над головой и наносит удар мне в спину. Я вижу его приближение и поворачиваю плечи, так что он получает лишь кусочек меня. И всё же, удар обжигает, как ничто из того, что я когда-либо испытывал прежде. Ощущение во многом как от волшебного пылающего меча.

Я резко бью головой вверх ему в подбородок, и отбрасываю его. Делаю замах ему в плечо, но этот хер играл в опоссума. Он хватает меня за горло той рукой, которую я считал раненой, другой заносит меч и опускает его мне на голову. Я брыкаюсь ногами и падаю на спину, увлекая его за собой. Пока мы падаем, я делаю взмах мечом между нами. Ангел приземляется сверху, и мой гладиус гаснет.

Он крупный, и со всеми этими доспехами ощущение, будто у меня на груди решил устроить представление кордебалет. Мне требуется вся своя сила, чтобы скатить его с себя. Как только он начинает двигаться, агрессивности поубавилось. На самом деле, в процессе он слегка потерял в весе. Его левая рука отвалилась там, где я перерезал её в процессе падения.

Я снова являю гладиус и слегка провожу им по его лицу, награждая похожим на один из моих шрамом. Он остаётся лежать на спине, глядя на меня снизу вверх. Ангелы не истекают кровью, но оттуда, где раньше была его рука, вытекает что-то густое и прозрачное, закрывая рану.

– Тебе повезло. Я хочу, чтобы ты оказал мне услугу больше, чем хочу убить тебя. Это твой второй шанс остаться в живых. Третьего не получает никто.

Он на секунду закрывает глаза, затем поворачивает голову туда, где у него нет руки.

– Я согласен.

– Поклянись, ангел. Поклянись святой клятвой, которую не можешь нарушить.

Он дважды моргает. Пристально глядит на солнце. Он думает: «Отец, для чего ты оставил мою задницу?». Потому что он не может ставить тебя выше остальных подхалимски поющих осанну ангелов. Либо же, как и все мы, ты просто ещё одна букашка на его ветровом стекле.

– Клянусь, и как слуга Господень даю священный обет оставаться верным заключаемой нами сделке.

Я убираю гладиус, хватаю его за нагрудник у шеи и поднимаю. Швыряю спиной во врата Эдема и приближаюсь вплотную к его лицу, чтобы он не пропустил ни слова.

– Скажи Люциферу, что я иду за ним.

Ризоэль смотрит на меня.

– Люцифер было имя его в Преисподней. На небесах он Самаэль.

– Зови его хоть Трэвисом Биклом[176]176
  Вымышленный персонаж, главный герой фильма 1976 года «Таксист» режиссёра Мартина Скорсезе.


[Закрыть], мне плевать, просто скажи ему, что я иду. И я приведу с собой весь ад. Понятно?

– Что ты за человек, что готов вести войну с Небесами?

– Ну, либо это, либо остаться дома смотреть «Волшебника страны Оз», а я ненавижу мюзиклы.

Я оставляю его стоять, где стоит, зажигаю гладиус и разрезаю цепи на вратах. Один пинок, и Эдем открыт для бизнеса.

Ризоэль отшатывается.

– Знаешь, я получу за это выговор. Это попадёт в мой послужной список.

– Тебе никуда не нужно идти?

Ризоэль приходит в ужас при виде Мерзости в саду. Шаг. Другой. Он не двигается. Думаю, он ожидал, что я превращусь в соляной столб. Я поворачиваюсь, и когда он не двигается, провожу гладиусом по розовым кустам. Те вспыхивают пламенем.

– Ну ты и козёл, – он делает пару шагов назад, качая головой.

– Не забудь о нашей сделке. Кстати, как мне здесь попасть в ад?

Выражение отвращения исчезает, когда его губы растягиваются в широкой улыбке чеширского кота.

– Всё просто. Точно так же, как человеческая часть тебя сделала это в первый раз.

Прежде чем я успеваю произнести хоть слово, Ризоэль расправляет крылья и взмывает в смехотворно яркое голубое небо.

Я осматриваю сад. Это просто грёбаный сад. Ризоэль был слишком радостный, чтобы просто поиздеваться надо мной. Он давал мне подсказку. Ад где-то здесь.

Я прогуливаюсь по саду, словно турист в какой-то цветочной тюрьме, о которой мечтают флористы. Спустя какое-то время все растения выглядят для меня одинаково. Листья. Понятно. Стебли и цветы. Понятно. Кора и фрукты. Понятно. Я Стив Маккуин[177]177
  Терренс Стивен Маккуин (1930–1980) – американский киноактёр.


[Закрыть], и за мной гонится Капля[178]178
  «Капля» – фильм ужасов 1958 года с Маккуином в главной роли.


[Закрыть], только она сделана из одуванчиков и бегоний.

Где здесь ад? Я топаю через розовые кусты и под соснами. Взбираюсь по змеистым лианам и выкапываю кричащие корни мандрагоры. Плохая идея. Я думал, это может быть морковка. Я проголодался. Здесь нет ничего. Ни дверей. Ни кроличьих нор. Ни порталов худу или научно-фантастических телепортов. Я застрял в календаре продуктового магазина и начинаю слегка злиться.

Да пошёл ты, ангел, и все, кто извергает на меня зашифрованную хрень. Так же, как сделал это в первый раз. «Будь скалой». «Стукни три раза каблучками и подумай о летающих обезьянах». Следующее, что цитирует мне печенье с предсказанием, оборачивается изящным пресс-папье.

Время идёт. Тик-так. Тик-так.

Ничего не остаётся. Эй, Небеса. Я позволил вашему ангелу жить, но вы не понимаете концепцию снисхождения к кому-нибудь, так что ли? Меня это устраивает. Когда всё закончится, просто не забудьте, что вы устанавливаете правила. Не я. Есть только одно, что можно сделать с садом, если он не даёт вам то, что вы хотите. Избавиться от него.

Я волоку пылающий гладиус по земле, прогуливаясь по извилистой тропинке, которая изгибается от входа сквозь все эти фруктовые сады, секвойи, сосны, колючую листву джунглей и раскрашенные цветными мелками цветочные клумбы, оставляя за собой пылающий красный шрам. Должно быть, Бог выдернул отсюда всех животных, когда дал Адаму и Еве пинка под зад. Отлично. Жизнь одной укушенной блохой белки значит больше, чем сантиметр этого ивового рая.

В жопу это место, и в жопу эти игры. Именно здесь ты впервые подвёл нас. Ты дал нам разум и велел не думать. Ты дал нам любопытство и поместил прямо перед нами заминированное дерево-ловушку. Ты дал нам секс и велел не заниматься им. Ты с первого дня проделывал с нашими душами фокус с тремя картами монте[179]179
  Азартная игра, в которой зрителю демонстрируют три карты, одна из которых является выигрышной, скидывают их на стол и просят указать, где находится выигрышная карта. Зритель видит каждое движение, и ему кажется, что это будет проще простого. Он уверенно указывает на карту, и, естественно, ошибается.


[Закрыть], и когда мы не смогли найти даму, ты отправил нас в ад на вечные муки. В этом состоял твой великий план для человечества?

Каковы бы ни были твои причины, у тебя больше не будет Пейсли-Парка[180]180
  Роскошное поместье знаменитого певца Принса.


[Закрыть]. Всё, что ты дал нам здесь, это маргаритки и сказки, и вёл себя так, будто этого достаточно. Как мы должны были противостоять злу, когда ты даже не сказал нам о нём? Ты хотел, чтобы мы были невинны. Но когда Люцифер нашёл способ обойти твои правила, и мы больше не были невинны, ты возложил вину на нас и вышвырнул в пустошь, словно мусор. Ты устроился наверху на своём золотом троне, словно ты величайшее творение со времён «Джонни Би Гуд»[181]181
  Песня американского музыканта Чака Берри, одного из родоначальников рок-н-ролла. Была написана в 1955 году. С тех пор исполнялась множеством музыкантов, став классическим рок-стандартом. Эта песня исполнялась в фильме «Назад в будущее».


[Закрыть], но для меня ты всего лишь ещё один никудышный отец. Надеюсь, ты чувствуешь запах горящего Эдема. Надеюсь, ты задохнёшься.

Элис не была шпионкой. Она не являлась частью большой лжи. Она была настоящей, и она была моей.

Эдем представляет собой преисподнюю. Часть его сгорела так быстро, что листва уже исчезла. Я пинками расчищаю путь сквозь обугленные остатки растительности, высматривая путь в Даунтаун, но ничего не нахожу. Сохраняю спокойствие. Это важно. Оно стоит того, чтобы подождать. Я следую за пожирающим растения огнём. Я пинаю землю позади каждой сгоревшей живой изгороди и за каждым почерневшим кустом. Ничего не нахожу. Здесь ничего нет.

Подхожу к большому дереву в центре сада. Тому самому, с которого начались все неприятности. Оно единственное, что не сгорело. Я оставил его напоследок. Тянусь к нижней ветке и срываю яблоко. Тру им о своё пальто и впиваюсь в него зубами.

Оно ничего. Сладкое и сочное, но не стоит потери рая. За это можно было бы подумать, что чувак наверху сделал этот фрукт вкуснее всего на свете. Твой язык должен бы был испытать оргазм и в пьяном виде позвонить бывшим подружкам, чтобы рассказать им об этом. Тем не менее, сок освежает. Он прочищает моё горло от дыма и песка. Швыряю огрызок в огонь и тянусь за ещё одним яблоком, но не могу достать. Они все на верхних ветвях. Делаю взмах гладиусом и отрубаю сук. Древесина разрушается, едва я срываю яблоко. Я пинаю носком ботинка потрескавшуюся кору. Ветка полая. Срезаю ещё одну ветку. Она тоже полая. Отрубаю ещё. Они все одинаковые. Ветки напоминают реквизит в школьном спектакле. Дерево – фальшивка.

Я сосредотачиваюсь, и это успокаивает ангела в моей голове. Он молчал с тех пор, как мы вошли в Эдем, а теперь, когда он увидел то, что видел я, впервые оказывается на моей стороне.

Собравшись, я делаю взмах гладиусом. Он пылает сильнее и жарче, чем когда-либо. Ствол дерева большой. Мне приходится начать рубить с замаха, словно подаю мяч в Мировой серии[182]182
  Решающая серия игр в сезоне Главной лиги бейсбола.


[Закрыть]. Я делаю мах клинком, и он проходит сквозь дерево, словно пуля сквозь шоколадное мороженое. Дерево скрипит, трещит и падает.

Я был прав. Как и ветки, дерево полое. Две половины дерева внутри отличаются. Внутри верхней половины витая серебряная лестница, ведущая на Небеса. В пеньке расположено нечто, похожее на ведущую в производственный подвал замызганную металлическую лестницу с рифлёными ступеньками.

Ангел сказал правду. Я попаду в ад так же, как мы сделали это в первый раз. Посредством дерева. Ты мог бы просто это сказать, птичка Твити[183]183
  Жёлтая канарейка из американских мультсериалов.


[Закрыть]. Тогда мне бы не пришлось сжигать папочкины селекционные ноготки. Но скорее всего, я сделал бы это в любом случае.

Я забираюсь в пенёк и начинаю спускаться по ржавой лестнице.

До ада идти не далеко. Ближе, чем дорога в Эдем. Не удивительно.

Лестница приводит к длинному проходу, похожему на заброшенный служебный туннель. Здесь внизу кому-то нужно подмести. Тут и там целые секции потолка рухнули на цементный пол. Чтобы не споткнуться, мне приходится наполовину идти, наполовину скакать вокруг них в классики. Клянусь, в мерцающем флюоресцентном свете некоторые из ржавых арматурных стержней выглядят как кости.

После часа блужданий я подхожу к ещё одной металлической лестнице. Не самое лучшее ощущение, снова оказаться так близко к аду. Но это то, на что я подписался. Если у верхней площадки этой лестницы у Мейсона находится адова мотобанда с цепями и кастетами, я приду в ярость. Я мог бы остаться дома и позволить Медее Баве убить меня, поедая с Кэнди курицу с вафлями за сто долларов.

Наверху лестницы двойные двери, вроде тех, что встречаются на фасадах старых зданий для служб доставки. Я толкаю руками, но не могу пошевелить их. Я поднимаюсь ещё на несколько ступенек, прижимаюсь спиной к дверям и толкаю.

Двери обжигают спину. Не могу сказать, это из-за металла, или всё ещё болит то место, где Ризоэль зацепил меня. Игнорирую боль и продолжаю толкать. Кажется, ничего не происходит, но затем в пространство между дверями начинает проникать свет. Я сгибаю колени и резко выпрямляюсь, распахивая обе створки.

И мгновенно загораюсь. Скатываюсь с груды горящего мусора и продолжаю кататься, пока всё пламя не гаснет. Встаю на ноги и оглядываюсь.

Ебать-колотить.

Я снова на кладбище «Голливуд навсегда», и оно горит. Весь Лос-Анджелес горит.

Всё неправильно. Это в точности то самое место, где я оказался, выбравшись из ада восемь месяцев назад. Теперь я вернулся. И нет. Всё неправильно, от запахов до звуков и света. Кладбище выглядит так, словно над ним поработали пьяные байкеры с мусоровозами на ногах. Надгробия опрокинуты или расколоты надвое. Множество просто обращены в пыль. Некоторые могилы открыты и извергают фонтаны голубого пламени, словно под ними взорвался газопровод. По почерневшей лужайке разбросана одежда лежащих рядом тел, которые выбросило из земли, когда была повреждена магистраль.

Я направляюсь к воротам кладбища, но не выхожу наружу. Прошлый раз, когда я вышел через них, меня попытался ограбить какой-то наркоман из Беверли-Хиллз. Вместо этого я грабанул его. Это была настоящая вечеринка по случаю возвращения домой. На этот раз я остаюсь на месте и оцениваю ситуацию из своего собственного удобного Шеола[184]184
  Шеол – обитель мёртвых в иудаизме, место обитания всех умерших независимо от их образа жизни на земле. В Шеол попадают не только грешники, но и праведники. Однако Шеол означает не только ад, но и могилу, смерть, а также духовную смерть.


[Закрыть].

Справа от себя я вижу нависающий над всем, словно обещание покойнику, гигантский знак «Голливуд». Холмы и верхние части всех зданий охвачены огнём. Должно быть, кто-то набросил какое-то худу на знак «Голливуд». Это не заразно, но холмы позади него представляют собой светящийся оранжевый пепел. Пожары ещё не добрались до этого района, но они перемещаются. Отсюда кажется, что горит весь горизонт. Небо, где раньше был центр города, сплошь в фиолетовых и кроваво-красных синяках. Отвратительные вечные сумерки. Теперь это сплошная масса клубящегося чёрного дыма. Подсвечиваемый снизу, он выглядит как брюхо ползущей над нами чёрной змеи размером с небо.

Итак, где я, чёрт возьми? Когда я выбрался отсюда в прошлый раз, то был весьма не в себе. На этот раз я даже не искал дом, но всё равно попал в него. И, похоже, когда я отвернулся, кто-то его разломал.

Как долго я был без сознания после Чёрной Георгины? Я Рип Ван Винкль[185]185
  Фантастический рассказ американского писателя Вашингтона Ирвинга, написанный в 1819 году. Главный герой – Рип ван Винкль, житель деревушки близ Нью-Йорка, проспавший 20 лет в Катскильских горах и спустившийся оттуда, когда все его знакомые умерли. Этот персонаж стал символом отставшего от времени человека, проспавшего полжизни.


[Закрыть]? Я был полумёртв так долго, что Мейсон победил, и Вселенная решила, что будет хохмой разбудить меня точно в срок для Апокалипсиса?

Я набираю пригоршню кладбищенской грязи и нацарапываю на лбу руны, одновременно рыча адово худу. Чары смерти. При доле везения, никто не заметит, что я живой. Я бросаю пальто на землю и хватаю свисающий со статуи Девы Марии Гваделупской худи[186]186
  Толстовка из мягкого хлопчатобумажного трикотажа или флиса с капюшоном, а также боковыми скрытыми карманами.


[Закрыть] трупа. Надеваю худи и пальто поверх него. В последний раз быстро проверяю, нет ли за воротами грабителей. Убедившись, что на улице чисто, я натягиваю капюшон, закрывая как можно больше лица, и направляюсь прямо к большому пикнику.

Начиная от кладбища, по Гауэр-стрит тянется трещина. Глубокий разрез, неровный, как удар молнии и широкий, как автобус. На дне пузырится нечто, похожее на лужу ярко-красной крови. Пахнет, как сточная канава, только хуже. Тухлыми яйцами и дохлой рыбой.

Я продолжаю двигаться на север, огибая провал на Фаунтейн-авеню. На дне распухшие тела адовцев. Поломанные заводные адские гончие корчатся и дёргаются в конвульсиях, истекая спинномозговой жидкостью. Я пинаю несколько камешков. Наблюдаю, как они тонут в вишнёвом дерьме.

Деревья попадали на крыши и автомобили, словно земля просто больше не могла их держать. Дома разорваны пополам трещинами. Землю под ногами сотрясает низкий геологический гул, и две отломанные половинки Гауэр сдвигаются на несколько сантиметров в противоположных направлениях. Ебать меня. Это не трещины. Это линии разлома. Я уже говорил, как сильно всё ненавижу? Должно быть, некоторые из новых разломов в переулках появились уже давно, потому что местные жители на скорую руку перекрыли их с помощью верёвок, досок и балок. Ополченцы-идиоты швыряют через пропасть камни и копья, борясь за то, кому достанется плата за проход.

Бульвар Сансет выглядит так, словно его подпалили снизу паяльной лампой. Насколько видит глаз, в обоих направлениях всё выпотрошено, поджарено или расплавлено. Единственное, что всё ещё стоит – это пальмы. Они горят, будто церковные свечи в тёмном нефе, отбрасывая больше теней, чем света. Тлеющие листья падают, словно горящий снег.

На Голливудском бульваре бунт.

Когда я выбрался восемь месяцев назад из ада, то был удивлён, как бульвар превратился в монохромную пустыню. На улице стояла мёртвая тишина, словно кто-то набросил поверх неё одеяло. Все дети на улице с пустыми взглядами, и пустые фасады магазинов. Было оживлённое движение, но даже машины звучали так, словно ехали на сахарной вате вместо бензина. Что-то высосало жизнь из этого места. Возможно, Кисси. Я до сих пор не знаю. Этот вариант Голливудского бульвара оживлённее, но я уже тоскую по приглушённой чёрно-белой версии.

Толпа представляет собой отмороженную смесь адовцев и проклятых душ. Это не забавный бунт давайте-перевернём-мусорный-контейнер. Этот из той серии, когда вы идёте друг на друга с ножами и трубами, сражаясь за еду, воду и лекарства.

Я прошёл от кладбища едва ли с полкилометра и уже могу сказать, что это место хуже, чем сказал Касабян. Люцифер никогда бы не позволил этому случиться. Если бы у Мейсона была хоть капля чёртового здравого смысла, он бы тоже не позволил. Когда ты рулишь королевством адовых убийц, первое, что делаешь, это обеспечиваешь, чтобы они были хорошо накормлены и как минимум полупьяны большую часть времени. Судя по тому, как эта банда разносит мясные лавки и универмаги, в их случае не то и не другое. (Да, в аду есть магазины и бары. Может, это и ад, но он лучше, чем сухой округ в Миссисипи[187]187
  Округ в США, власти которого запрещают продажу любых видов алкогольных напитков.


[Закрыть]). И кто позволил бродить на свободе всем этим проклятым душам? Я видал всякую хрень, когда оказался в ловушке в Даунтауне, но впервые вижу душу в Пандемониуме, которую бы не пытали, не держали взаперти или на привязи. Если это в самом деле Пандемониум. А если нет, то, блядь, где я?

Пара сотен адовых жандармов занимают позиции на противоположных концах улицы, окружая толпу. Ад полностью основан на борьбе за власть и влияние. Люциферу не нравилось, когда слишком много власти сосредотачивалось в чьих-либо руках, так что в Пандемониуме два полицейских подразделения с пересекающимися территориями. И они ненавидят друг друга. Вместо того, чтобы утихомирить бунтовщиков, банды полицейских врезаются в них двумя сотнями ледоколов. Вооружённые оружием с резиновыми пулями и в тяжёлых бронежилетах, они прорываются сквозь толпу, чтобы загрести как можно больше добычи для своей стороны.

Я не задерживаюсь посмотреть, какая из сторон победит, потому что мне по хуй. Надеюсь, они быстро перебьют друг друга и уберутся с моего пути. Я пригибаюсь, натягиваю поглубже капюшон и направляюсь обратно на Гауэр. Возможно, если бы я схватил копа, то мог бы разными интересными способами выжать из него, где находится Элефсис, но, учитывая, что здесь их две сотни, с этим придётся подождать. Чего я сейчас хочу, так это срезать путь до Сансет и обойти кругом конкретно этот говношторм. Если это в самом деле ебанутая версия Лос-Анджелеса, то «Макс Овердрайв» отсюда недалеко. Я могу отсидеться, пока бунт не утихнет, и обдумать следующий шаг.

– Куда направляешься?

Какая-то рука вылетает из ниши закрытого магазина секс-игрушек и вцепляется мне в руку. Адовец, к которому прикреплена рука, одет в несколько слоёв рваных пальто, плащей и засаленных рубашек. Хеллспаун[188]188
  Демонический воин.


[Закрыть] – бродяга.

Я ничего не отвечаю. Просто смотрю и надеюсь, что чары смерти держатся.

– Есть что-нибудь из магазинов, чем хочешь поделиться? – спрашивает бомж.

– Для тебя, алкаш, ничего.

Он ухмыляется и облизывает губы, демонстрируя набор неровных серых зубов, словно кто-то забил битый цемент в его дёсны. Возможно, так Бог и держит в узде других ангелов Небес. Лучшей стоматологической страховкой.

– Есть закурить? – продолжает переть он.

Что-то ёрзает под его чумазым лицом. Похоже, проблема не с моими чарами. С его. Жаль, что я так медленно соображаю. К тому времени, как я узнаю его, он приставляет к моему горлу что-то очень тонкое и очень острое. Снабжённое двойными шипами. Вероятно, это то, что на земле назвали бы Вилкой Еретика[189]189
  Изобретение инквизиции призванное доставить «заслуженные» муки еретикам и колдунам. Орудие наказания представляло собой двустороннюю вилку с ошейником. На каждом конце вилки было по два шипа, вонзающихся в тело под подбородком и в районе грудины.


[Закрыть]. Этот уёбок – не рядовой адовец. Это мальбранш[190]190
  «Злые когти» – тринадцать демонов из «Божественной комедии» Данте Алигьери.


[Закрыть], один из тринадцати рогатых ублюдков, которых Люцифер держал в качестве личного гестапо и отряда дознания. Даже другие адовцы ненавидят мальбранш. Моя спина всё ещё болит после меча Ризоэля. Последнее, чего мне хочется, это встретиться один на один с профессиональным потрошителем плоти.

– Похоже, для тебя наступили трудные времена, – говорю я.

– Для тебя наступят ещё хуже, если у тебя нет того, что я хочу.

Позади нас весело кипят беспорядки, но мы с мальбранш в этой нише находимся в своём собственном уютном маленьком мирке. Над нами разбивается бутылка, и мы оба рефлекторно отворачиваем головы, чтобы избежать летящих осколков, но это была случайность. Невзирая на то, что никто не обращает на нас никакого внимания, я продолжаю получать удары сзади, отчего моё горло опускается на вилку. Надеюсь, недостаточно для того, чтобы проткнуть кожу. Человеческая кровь была бы полным палевом.

Я смотрю на грязное лицо мальбранша. Его кожа под слоем грязи ярко-красная.

– Ты который из них? Рубиканте[191]191
  Можно перевести как «Краснолицый террор».


[Закрыть]?

Его смех высокий и слегка безумный.

– Ой-ой. Я до сих пор знаменит?

– Это всё твоё милое личико. Возможно, всё-таки у меня есть кое-что для тебя.

Я лезу в карман, чувствуя, как Рубиканте сильнее прижимает острые шипы к моей шее.

– Полегче, дружок. Мне бы не хотелось поскользнуться.

Он быстро кивает головой на мою руку.

– Медленно вытащи эту руку и пусть в ней будет что-нибудь вкусное, или мне придётся выколоть тебе один глаз на закуску.

Ниша представляет собой полутёмно место, и беспорядки отчётливо отражаются в стекле за головой Рубиканте. Я с минуту шарю в кармане, стараясь выиграть немного времени.

– В любой момент, дружище, – добавляет он.

Я должен сделать всё как надо. Или всё совершенно не так. Иногда это срабатывает. Моя рука появляется с половиной пачки «Проклятия», и глаза Рубиканте расширяются. Я протягиваю её, и он отводит от меня взгляд. Я роняю пачку, и он следит за её падением до самой земли. Я бросаю взгляд на отражение в стеклянной двери и отскакиваю в сторону.

Выброшенный из толпы коп-спецназовец врезается в мальбранш, и они пролетают сквозь стеклянную дверь магазина.

Я оставляю Рубиканте и копа играть в Твистер в секс-шопе, хватаю «Проклятие» и бегу в сторону Сансет. Такое ощущение, что из-за падения у меня на спине вновь открылась рана. Я не хочу даже отдалённо пахнуть живым, так что шепчу небольшое худу и насыщаю вонь своего худи с трупа, пока не начинаю благоухать как мусорный контейнер на задворках магазина подержанных задниц. Способ путешествия обещает быть приятным.

Мне будет чертовски трудно найти Элефсис, если всё здесь так же запутанно, как было тогда. Не то, чтобы это имело значение, если я продремал двадцать лет, Мейсон уже победил, и это действительно Лос-Анджелес.

Закат такой же выжженный и стерильный, как полигон для ядерных испытаний. Некоторые из горящих пальмовых листьев падают, а другие парят над зданиями, влекомые странными конвекционными потоками.

Я стою на углу и выпускаю ангела с чердака на достаточное время, чтобы расширить свои чувства и провести что-то вроде быстрого траления на предмет наличия здесь кого-нибудь живого или таящегося в сгоревших зданиях. Глазами ангела заказ ослепителен. Дымящаяся улица с её сожжёнными деревьями похожа на строй солнц вдоль дороги славы из дрожащих атомов и субатомных частиц.

Когда я в первый раз увидел ад, это была совсем другая история. Меня затащили сквозь пол Мейсона и голой кучей приземлили на главной улице Пандемониума. Должно быть, я какое-то время был без сознания, и когда очнулся, первое, что меня поразило, была вонь. Ничто человеческое так не пахло. Это были не просто отходы. Это были отбросы, упакованные, спрессованные и запертые на миллионы лет. Ад – это дно Вселенной, и Небеса не собираются позволять Люциферу загрязнять остальную часть бытия адовым дерьмом и фантиками от конфет. Так что они просто хоронят его в глубоких-преглубоких, глубочайших пещерах своего жуткого королевства, где оно покоится, готовится и гниёт в собственном соку до скончания веков.

Ангел говорит, что всё чисто. Я отодвигаю его в сторонку, но не запираю. К сожалению, чтобы пройти через это, мне понадоблюсь весь я, включая моего божественного сквоттера. Я направляюсь по Сансет на запад, чтобы срезать по Лас-Пальмас до «Макс Овердрайв». Лучше бы ангелу оказаться правым, что здесь всё чисто. Я не имею ничего против само-трепанации.

Я всё ещё наблюдаю бунт на Голливудском бульваре, когда пересекаю Вайн-стрит. И Кауенга.

Пробираться по Сансет труднее, чем по дороге возле кладбища. Линии разломов шире, а разбитая мостовая вздыблена выше и под более острыми углами. Вокруг целых кварталов раскрылись воронки, образуя острова небоскрёбов с канализационными рвами. Может быть, именно поэтому всё кажется таким неправильным. Я прошёл лишь пару кварталов, но, честное слово, ощущение такое, словно шёл грёбаную вечность. Кто бы или что ни построили этот Лос-Анджелес, все пропорции неправильные. Здания правильные, но некоторые из них находятся не на том месте. Купол Синерамы[192]192
  Культовый кинотеатр.


[Закрыть] по-прежнему выглядит как сброшенный на Землю инопланетянами гигантский мяч для гольфа, но находится не на той стороне улицы. Некоторые из переулков, которые раньше пересекали Сансет, перекрутились, словно асфальтовая ириска, и теперь идут параллельно.

Это не очень хорошие новости. Это означает, что даже если кто-нибудь скажет мне, где находится Элефсис, возможно, я не смогу найти его на этих безумных чёртовых улицах. И я даже не могу воспользоваться картами. Люцифер был настолько помешан на контроле, что большинство карт Даунтауна, которые вы найдёте, окажутся неправильными. Он не хотел, чтобы всякий сброд точно знал, какие дороги куда ведут, или какие достаточно широки, чтобы вмести войска бунтовщиков. Это значит, что мне понадобится проводник, который сможет отвести меня к порогу психушки Элис.

На бетонный остров впереди меня, должно быть, обрушилось адское землетрясение. Целый квартал сверкающих новеньких офисных зданий обрушился сам по себе и наполовину исчез в огромной воронке. Гектары битого стекла и стали отражают горящую улицу, словно последняя льдина на краю света.

На следующем углу я осматриваю Голливудский бульвар. Кажется, всё чисто, и в этом направлении нет шума. Я бегу всю дорогу. Видя бульвар здесь, легко понять, почему толпа разносит всё дальше по улице. Это место обобрано дочиста. Первые этажи всех зданий выпотрошены и сожжены. Окровавленные адовцы со сломанными конечностями бродят по развалинам в поисках еды, микстур или таблеток, чтобы вселенная перестала болеть. Проклятые души рассредоточены по всей улице, пялясь в пустоту, словно контуженные дети. Оказаться свободными, но по-прежнему в аду, было слишком для их и без того измученной психики. Они не реагируют, когда я прохожу мимо, но адовцы видят меня и разбегаются, как тараканы, по пустым зданиям. Вселенная перешла на новый уровень странности, когда адовцы – это те, кто боится быть пойманным после наступления темноты.

В полуквартале впереди находится единственное нетронутое хорошо освещённое здание на всей улице. Когда я подхожу ближе, то понимаю, почему. Хвала Богу и дайте патроны. Теперь я понимаю. Теперь я знаю всё. Питер Мерфи ошибался, когда сказал, что Бела Лугоши мёртв[193]193
  «Бела Лугоши мёртв» – песня английской пост-панк-группы Bauhaus. Питер Мерфи был её вокалист. Песня получила своё название по имени звезды фильмов ужасов Белы Лугоши, который известен своей ролью главного героя в фильме «Дракула» 1931 года.


[Закрыть]. Он не мёртв. Я только что обнаружил его дом престарелых. Он находится там, где должен быть Китайский театр Граумана. Я имею в виду, что это по-прежнему Китайский Театр – весь перенасыщенный красными и золотыми тонами – но это другая версия. Он в два раза больше, чем должен быть. Он такой широкий, что занимает полквартала, а золотая крыша пагоды выглядит достаточно высокой, чтобы пропороть случайные дирижабли. Это место окружает пятнадцатиметровый металлический электрический забор, каждые несколько метров помеченный предупреждающими знаками в виде молний. Мне знакомо это место. Оно совсем не похоже на то, как выглядело в моём Даунтауне. Там это был своего рода замок короля Артура, но с мягкими и плавными, почти органическими обводами, словно не был вырезан из скалы, а вырос там. Может это место и не дворец генерала Маммоны, каким я привык его видеть, но между шпилями пагоды растянут его штандарт, чтобы все в аду, Лос-Анджелесе, Мордоре или где бы, бля, я не очутился, могли его видеть. Это то, что я искал. Ответ на все простые вопросы жизни.

Когда Мустанг Салли сказала, что использовать Чёрную Георгину для перехода не так сложно, но не так просто, я думал, что она говорит о части с умиранием. Теперь мне кажется, что на самом деле она говорила вот об этом. Вот почему я очнулся под странной версией автострады. Переход с Чёрной Георгиной не является настоящим стопроцентно-нормальным переходом. Это Конвергенция. Психическое слияние того места, которое покинул путник, с местом, куда путник направляется. Умный обходной манёвр, чтобы Мейсон не заметил, как я крадусь на цыпочках по Даунтауну, потому что, даже если я на самом деле в аду, это не совсем тот ад, где он меня ожидает. Да, я знаю. Эти метафизические состояния и измерения бытия и у меня вызывают головную боль.

Если знаешь, что будет Конвергенция, это может оказаться довольно полезно. Скажем, ты хочешь быстро переместиться через другой город или параллельное измерение. Делаешь Конвергенцию, и можешь найти свой путь через новое место, следуя плану города, который покинул. Если только новое место не решило покрыться линиями разломов, переставить свои улицы, да и в целом развалиться к хуям.

Прямо в эту секунду я не знаю, пребывание в Конвергенции – это помощь или дополнительное дерьмо у меня на пути, но уверен в одном. Кто-нибудь внутри знает, где находится Элефсис, и я буду убивать их одного за другим, пока кто-нибудь мне не скажет.

Я достаю наац и замечаю славную тень на углу дворца. Есть шанс, Мейсон ожидает, что я воспользуюсь Комнатой, чтобы попасть в ад, а не буду перемещаться внутри него. Узнаю через минуту. Я делаю шаг в тень и выхожу прямо внутри дворца Маммоны.