Текст книги "Алоха из ада (ЛП)"

Автор книги: Ричард Кадри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 23 страниц)

– Не совсем тот прогресс, которого я ждал, – говорит он.

– Чувак, убирайся отсюда. Кто-нибудь тебя увидит.

– И что? Думаешь, кто-нибудь из этой толпы захочет или сможет что-нибудь с этим поделать?

– Суть в том, что мне не хочется выяснять. Никаких следов. Помнишь?

Я сажусь и прислоняюсь спиной к стене. Йозеф глядит на мой пустой рукав и качает головой.

– Ты смешон. Покалеченный. Запертый идиотами и ограбленный мёртвым психопатом.

Он пинает несколько камешков под ногами и обнаруживает пару раздавленных очков для чтения.

– Мы устали ждать. Мы выступаем сейчас.

– Милости прошу.

Он поднимает очки и подносит к глазам, щурясь сквозь линзы. Должно быть, они не из его рецепта. Он корчит гримасу и швыряет их через стену.

– Ты не собираешься попробовать отговорить меня?

– Нет. Милости прошу. Пандемониум в ту сторону, так же, как и девяносто процентов адских легионов. Если ты и твои дружки думаете, что сможете справиться с миллионом или около того солдат-адовцев, милости прошу.

Он наклоняется поближе, принося с собой свою вонь.

– Ты считаешь, что мы не сможем справиться с этими идиотами-адовцами?

– Может и могли, когда их было недостаточно в одном месте для приличного пикника, но эти парни практически заново собрали изначальные легионы восставшего ангела.

– И что? Они проиграли свою войну на Небесах, а теперь даже Люцифер пропал. Они слабы.

– Да, но есть ещё кое-что.

– Что именно?

– Есть сигаретка?

Он лезет в нагрудный карман и достаёт пачку обычных людских сигарет. Никогда не рассчитывай на то, что Кисси даст тебе именно то, чего ты действительно хочешь. Я прикуриваю сигарету зажигалкой Мейсона и глубоко втягиваю дым в лёгкие. Это лучше, чем ничего, и помогает замаскировать запах Йозефа.

– Ты упомянул, что есть ещё кое-то, – напоминает Йозеф.

– Ты смотрел когда-нибудь канал «Дискавери»? У них была передача, где колония маленьких крошечных красных муравьёв собрались вместе и убили взрослого волка. Понимаешь, куда я клоню?

– Нет.

– Только потому, что ты волк на вершине пищевой цепочки, это не значит, что ты пуленепробиваемый. Может ты со своими приятелями и в состоянии истребить адовцев, но они не сдадутся легко, и к тому времени, как закончите, вы будете слепыми и искалеченными. По мне, так это не звучит, как большая победа.

Йозеф делает глубокий вдох и поворачивает голову в сторону звуков с улицы.

– Сколько ещё нам нужно ждать?

– Всего несколько часов. Мне нужно подняться на этот холм, а затем добраться до генерала Семиазы. Он единственный парень, который может всё изменить.

– Он в Тартаре.

– Знаю.

– Полагаешь, что сможешь ему помочь? Как?

– Скажу им, что я разносчик пиццы. Они ничего не заподозрят.

– Не остри. Из Тартара никто никогда не возвращался.

– Может, они шли не в ту сторону.

– Выражение его лица меняется на неподдельный интерес.

– Ты знаешь тайный путь наружу?

Я затягиваюсь сигаретой. После «Проклятий» обычные человеческие сигареты – это как вдыхать пар от чашки травяного чая.

– Если тебя так заботит победа в этом деле, почему бы тебе не пойти и не заняться своей работой, и дать мне делать мою? Если я не вернусь в Пандемониум через, скажем, двенадцать часов, ты будешь знать, что я застрял в Тартаре и не вернусь. После этого ты можешь делать всё, что захочешь, но дай мне время сделать всё по-умному.

Он подходит ближе, снимает какую-то нитку у меня с плеча и отбрасывает в сторону.

– Это в последний раз. Начинается прилив, и ты не можешь сдержать море. Кроме того, ты не из тех людей, кому можно доверять.

– Да, но больше никто не хочет играть в наши кошки-мышки, так что нам друг от друга не деться.

Йозеф трогает пустой рукав моего пальто.

– Как ты собираешься провернуть всё это только с одной рукой?

– Справлюсь.

– Значит ты собираешься позволить своему эго всё разрушить.

– Это мой план. Мне и отдуваться.

– Нет, это не так.

Легко забыть, что Кисси – своего рода ангелы. Заводской брак, выброшенные-в-мусорный-контейнер-и-закопанные-на-свалке ангелы, но всё же несказанно могущественные создания. Когда Йозеф хватает меня, я ни черта не могу сделать, чтобы дать отпор. Я однорукий, потерявший равновесие, меня тошнит и кружится голова. Он бросает меня на колени, стягивает пальто и достаёт чёрный клинок. Я пытаюсь отступить, но он хватает меня за пустой левый рукав и тянет обратно, как рыбу на катушке. Он срезает прижжённую культю руки, снова открывая рану. Мои колени подгибаются. Я держусь за него здоровой рукой, пытаясь сомкнуть пальцы на горле или оттолкнуть его. Что-нибудь. Что угодно. Он отмахивается от меня и прижимает к стене. Он вырезает чёрным клинком на ладони моей правой руки “X” и прижимает мою окровавленную ладонь к культе руки.

Мне хуже, чем когда-либо. Не теряю сознание и не рвёт, но потерялся в пространстве. Как будто моё тело и мозг отказались от попыток регистрировать где верх, где низ, или в своём уме или безумен. Я продолжаю ждать, что ангел в моей голове вмешается и всё уладит, но он так же ошарашен, как и я. Культя зудит, и нервы, которые кажутся всё ещё соединёнными с пальцами, ощущаются таковыми ещё сильнее. Я гляжу, чтобы посмотреть, что происходит, и обнаруживаю что-то белое и пульсирующее, свисающее с моего тела, словно гигантская личинка. Здорово. Теперь мне придётся сменить фотографию на сайте знакомств.

Личинка обрастает венами и артериями. На конце шевелятся пять подёргивающихся щупалец. Личинка съёживается и практически чернеет. Вены и артерии укрепляются, пока не становятся кабелями внутри плотных тёмных мышц. Блестящая кожа скользит поверх и вокруг растущих структур. Она блестит как металл или панцирь скарабея. Мои пальцы изящные, но сильные, наполовину органическое насекомое, наполовину машина. Они сгибаются, когда я им велю. Я прикасаюсь кончиком каждого пальца к большому, считая один, два, три, четыре. Они двигаются легко. Йозеф вернулся к «МИНИ Куперу», вытирая белым носовым платком мою кровь с ладоней.

– Это должно дать тебе приличный шанс не проебать всё полностью.

Он складывает носовой платок и кладёт в задний карман.

– Я мог бы солгать и сказать тебе, что не могу сделать руку выглядящей более человеческой, чем сейчас, но мы оба бы знали, что я солгал. Носи эту и не забывай, кто твои друзья.

– Ты сама прелесть.

Боль и тошнота исчезли. Я встаю. Йозеф подходит и помогает мне надеть пальто.

– Побыстрее привыкай к новой руке. У тебя есть двенадцать часов с этого момента, или мы будем действовать без тебя.

Он спускается по пандусу и исчезает ещё до того, как достигает низа.

Я сгибаю и шевелю рукой. Поднимаю кусок бетона. Перекидываю его из здоровой руки в мою новую и обратно. Биомеханическая рука ощущает давление, тепло и остроту, но не как обычная. К ней придётся привыкнуть, но это лучше, чем обгоревшая культя.

Рука не единственное, что мне нужно разработать. Я не знаю тайного пути из Тартара. Мне даже не известен путь туда. Но я найду его, и, если худу и херня не вытащат меня отсюда, я стану задерживать дыхание, пока не посинею. На маму это всегда действовало.

Я поднимаюсь на открытый уровень в верхней части парковки и осматриваю город. В миле отсюда на вершине холма находится психушка. Если Элефсис так же причудливо устроен и испохаблен, как и остальной Лос-Анджелес, Элис с таким же успехом могла бы находиться на Луне. Не знаю, смогу ли я за двенадцать часов добраться хотя бы до неё, не говоря уже о том, чтобы забрать её и Семиазу. Нужно мне было попросить у Йозефа реактивный ранец вместо руки.

Сбежавшие психи греются у костра из старой мебели и моих плакатов о розыске.

Может мне стоит угнать машину и попробовать найти где-нибудь дорогу к Обсерватории.

– Всё ещё пытаешься подняться на этот холм, а?

Я оглядываюсь через левое плечо, затем через правое. На краю стены, свесив ноги с края, сидит маленький толстяк в сшитом на заказ красном костюме. Я смотрю на него, а он на меня.

– Он ушёл?

– Кто?

– Твой приятель Йозеф. Он ушёл?

– Он мне не приятель, и да, он ушёл. Ты кто?

– Я наблюдал за тобой, а затем увидел, как он оснащает тебя жучиной лапой. Естественно, я просто предположил, что вы двое – приятели.

Я обхожу его, пытаясь рассмотреть получше.

– Кто ты?

Он пожимает плечами.

– Кто мы такие на самом деле?

– Не умничай.

– Я родился умником. Ты чудовище.

Я достаю наац и держу его так, чтобы он не видел, и приближаюсь, пока не оказываюсь достаточно близко, чтобы хорошенько его рассмотреть. Это мистер Мунинн. Только не он. Это один из его братьев. Они не просто близнецы, они одинаковы в каждой детали, включая одежду, за исключением того, что там, где Мунинн весь в чёрном, этот весь в красном. Ангел у меня в голове издаёт звук, который я прежде от него никогда не слышал. Я убираю наац обратно в пальто.

– Как тебя зовут?

Толстяк постукивает пятками по стене здания.

– Малыш, ты не смог бы произнести моё имя, даже имея три языка и миллион лет практики.

– Мунинн сказал мне своё.

– Неужто?

– А разве нет?

Красный человек поднимает руки, широко растопырив пальцы.

– Пять братьев. Каждому из наших имён и сознаний соответствует определённый цвет. Жёлтый. Голубой. Зелёный. Я красный, как ты мог заметить. Мунинн чёрный, сумма всех нас.

Он отстукивает каждый цвет пальцем.

– Итак, если бы ты был интеллектуалом или прочитал хотя бы одну книгу за свою жизнь, то мог бы знать, что мифическое скандинавское божество Один путешествовало с двумя чёрными воронами. Одного звали Хугинн. Угадай, как звали другого?

– Мунинн назвал себя в честь птицы?

– Он так шутит. Не надо его презирать. Он самый младший.

Ангел у меня в голове прекращает издавать странный шум и, наконец, выдаёт одно-единственное слово: «Элохим»[247]247
  Еврейское нарицательное имя Бога.


[Закрыть].

Красный человек смотрит на меня. У меня такое чувство, что он читает меня намного лучше, чем я могу читать его, потому что я не могу читать его совсем.

– Ты?..

– Ага.

– Вы все пятеро?

– Ага.

– Мистер Мунинн тоже?

– Думаю, мы признали это, когда установили, что он один из нас, пятерых братьев.

У меня снова что-то странное творится с головой. Скручивает желудок. Меня захлёстывают восхищение и гнев, которые я носил в себе гораздо дольше, чем те одиннадцать лет, что я провёл в Даунтауне.

– Мунинн лгал мне. Я считал его одним из немногих, кому я могу доверять.

– Успокойся. Он не лгал тебе. Он просто не подошёл и не сказал: «Привет, малыш. Я Бог. Как дела?». Ты бы ему поверил? Я бы нет, а я бы знал, что он говорит правду.

– По крайней мере, я могу звать его Мунинном. Как мне звать тебя? Санта – Элвис?

– Как насчёт Нешамы[248]248
  Нешама – высшая часть человеческой души в каббале, интуиция и Божественное понимание.


[Закрыть]? Мне кажется, это ты можешь произнести, не сломав себе челюсть.

– Что ты делаешь здесь внизу?

Он протягивает руки.

– Обозреваю дело своих рук.

Я прислоняюсь к стене с ним и оглядываю город. В нескольких кварталах к северу что-то взрывается. В здании дальше по кварталу начинается пожар. Полагаю, сбылась мечта Кисси со спичками.

– Если бы это был мой конструктор, я бы его вернул и потребовал обратно деньги, – говорю я.

Нешама качает головой и пожимает плечами.

– Знаешь, всё должно было быть не так. Когда-то Элефсис был прекрасным местом. Как и вся Вселенная. Мы… ну, тогда это был ещё я… строили совершенство, но всё пошло не так.

– Ты тогда изобрёл преуменьшение или придумал его позже?

– По крайней мере, мы, я, мечтали о большем. Ты о чём мечтаешь?

– Ты точно знаешь, о чём я мечтаю. Именно поэтому я здесь.

– Борющийся с ветряными мельницами остолоп на белом коне. Очень оригинально. Знаешь, что сделали мы с братьями? Мы изобрели свет. И атомы. И воздух.

– Если вы ставите себе в заслугу свет, то заслуживаете похвалы и за рак кожи, так что ещё одна первоклассная работа и в этом случае.

Он в преувеличенном жесте опускает голову в руки.

– Рак. Чёрт, вы, люди, такое недоразумение.

– Вы нас создали, так что, а вы тогда кто?

Он наблюдает за дымом, поднимающимся от ближайшего костра вверх навстречу пылающему облаку неба.

– Мы были так уверены, что сотворили вас правильно в первый раз. Затем произошло полное фиаско с Эдемом, и с этого момента всё покатилось под откос. Но не волнуйся, новые намного лучше.

– Вы закончили с нами и переходите к Человечеству 2.0?

– О, мы уже далеко за пределами 2.0. Новые почти идеальны. Практически ангелы. Ты бы их возненавидел.

– Скрещу пальцы, чтобы никогда не встретить ни одного из них.

Он наклоняется ко мне и говорит притворным заговорщицким шёпотом.

– Не встретишь. Я поместил их далеко-далеко от вас, людей. Почему, ты думаешь, космос такой большой?

Он садится прямо и смеётся, довольный своим спектаклем. Я всегда задавался вопросом, не пересекусь ли с ним когда-нибудь. Не уверен, чего я ожидал. Мускулистого ветхозаветного Конана Иегову. Возможно, торчка новозаветного секс-гуру. Чего-нибудь. Но не Мунинна. И уж точно не плохую мудацкую ксерокопию Мунинна.

– Зачем ты оставил меня здесь внизу на все те годы?

– Ты имеешь в виду, почему я допускаю людские страдания?

– Нет. Я имею в виду именно то, зачем ты оставил меня здесь внизу?

– Тебе нигде нет места, так что, какая разница, где ты находишься?

– Ты действительно ненавидишь меня, так ведь? Я каждая грёбаная ошибка, которую ты когда-либо совершал, в одном флаконе.

– Да, что-то в этом роде.

– Аэлита убила Уриэля, моего отца.

– Да.

– Это ты ей сказал сделать?

– На самом деле, мы с Аэлитой сейчас не в тех отношениях, которые ты бы назвал разговором.

– Мой отец застрял в Тартаре?

– Нет.

– Где он?

– Ушёл.

– Куда?

– Просто ушёл.

– Другие мёртвые нефилимы, они тоже ушли?

Он поднимает руку и опускает обратно на колени.

– Что там в Тартаре? – спрашиваю я.

Он какое-то время молчит.

– Я был бы признателен, если бы ты потушил сигарету. У неё от меня аллергия.

– У тебя аллергия?

– Только здесь.

Я щелчком отправляю сигарету через край в костёр психов внизу.

– Чего я не понимаю, так этого исчезновения. Ты ненавидишь меня. Это факт. Но если ты поставил крест на всех нас, смертных обормотах, и переходишь к версии 2.0, почему ты просто не убил нас? Или ты даже не потрудился избавить нас от страданий? Так вот кто ты есть? Один из тех, которые забывают ребёнка в машине в жаркий день, пока того не хватит удар?

Он какое-то время не двигается и молчит. Просто глядит вниз на улицу. Мимо проходит парочка налётчиков, гоняя туда-сюда бутылку. Нешама перегибается через край и плюёт, попадая одному из налётчиков в макушку. Смеётся.

– Вы разбили мне сердце. Не ты конкретно. Всё человечество. А потом был инцидент на Небесах с Люцифером и его друзьями, малолетними преступниками. Мне пришлось бросить в пустоту треть своих детей. Мне кажется, что те, которые остались, цитирую, «преданные», были такими же плохими, если не хуже. Такие же надутые от своей важности и самодовольства. Самое смешное, что я никогда по-настоящему не верил, что Люцифер хотел моего трона, но считаю, что некоторые из оставшихся ангелов, хотели. Они видели мои неудачи и чувствовали себя вправе претендовать на него после того, как сражались и победили.

Он качает головой. Глядит вниз, постукивая пятками по зданию.

– Как и любой порядочный бог, я сам явил себя на свет. Я создал время, пространство и материю, и намеревался построить Вселенную. Когда я закончил, ничего не работало так, как я задумывал. Ангелы восстали. Кисси сеяли хаос. А вы все на земле, ну, вы просто были собой. И вот однажды я понял, что не был больше собой. Я превратился из одного большого себя в пять маленьких. Я никогда не утруждал себя попытками собрать себя обратно. Какой в этом смысл? Некоторым из меня не хотелось этого делать, и я не хотел бороться с самим собой.

– Знаешь, я уверен, что, если ты вежливо попросишь, они могут найти для тебя койку в той симпатичной больничке на холме.

– Следи за языком. Я мог бы превратить остального тебя в насекомое, чтобы соответствовать этой руке.

Как раз то, что мне нужно. Чтобы всё ещё больше стало кафкианским[249]249
  Мрачный, угнетающий, наполненный иррациональностью и абсурдом (свойственными творчеству Кафки). Отличающийся запутывающей, бессмысленной, иногда зловещей сложностью.


[Закрыть]. Подправим курс.

– Интересно, кому понадобилось построить в аду психушку, и для кого?

– О, первая интересная вещь, о чём ты спросил. Изначально она была для Падших. Некоторые из них сошли с ума, когда поняли, что натворили, и сдались. Время от времени у проклятых человеческих душ развивается подобное состояние, так что, когда я вернул себе эту часть ада, чтобы создать Элефсис для атеистов, то не тронул психушку. Бессмысленно наказывать сумасшедших – они не понимают, что происходит и почему. Лечение помогало им прийти в себя, чтобы они могли должным образом продолжить свои страдания.

Я потираю свою новую руку там, где она переходит в плечо. Контраст между мягкой плотью и твёрдым хитином разительный.

– Ты хладнокровный ублюдок, – говорю я.

– Слышать такое от того, кто менее часа назад безмятежно покромсал до смерти другое разумное существо, это что-то.

– Отец Травен рассказал о тебе кое-что интересное. Он употребил слово, которого я никогда раньше не слышал, так что пришлось посмотреть в интернете. Была такая греческая группа, которых звали гностиками…

Он закатывает глаза.

– Только не грёбаные гностики, пожалуйста.

– Они не называли тебя богом. Они называли тебя демиургом. Они не верили, что ты всемогущий уберменш. Ты больше похож на одного их тех папаш, которые пытаются соорудить барбекю на заднем дворе, только ты не можешь следовать инструкциям, поэтому неправильно кладёшь кирпич, цемент сохнет слишком быстро, и всё выходит так же криво, как покер в Хуаресе[250]250
  Сьюдад-Хуарес (Мексика) признан самым опасным городом в мире. Является одним большим складом наркотиков для наркокартелей.


[Закрыть]. Затем, ближе к закату, заявляешь, что закончил, хотя всё выглядит как герпес. Ты бросаешь в огонь несколько стейков и притворяешься, что это как раз то, к чему ты стремился всё это время. Вот что ты сделал со Вселенной.

Он перебрасывает ноги обратно через стену и спрыгивает на крышу гаража. Улыбается мне.

– Ты в самом деле что-то читал? Вот свидетельство истинного чуда, наряду с хлебами и рыбами[251]251
  История о том, как Иисус смог 5 хлебами и 2 рыбами накормить 5 тысяч человек.


[Закрыть].

– Почему ты такой мудак, а Мунинн такой хороший парень?

Он с отвращением вскидывает руки.

– Все так влюблены в бедняжку Мунинна. Вот почему он всегда добивался своего. Он прячется там, в своей пещере, коллекционируя игрушки, цепляясь за прошлое, потому что не хочет иметь дело со всем этим. – Нешама указывает на горящий город. – Но он часть нашей коллективной сущности, и несёт такую же ответственность за это бедствие, как и любой из нас.

– По крайней мере, он не нытик.

– Забери у него игрушки и увидишь, сколько это продлится. Как думаешь, почему он прячется? Он так и не научился делиться.

Нешама достаёт из внутреннего кармана фляжку. Откручивает крышку и делает большой глоток.

– Как думаешь, можно мне глоток? Это был долгий кошмарный день.

Он качает головой.

– Тебе бы это не понравилось.

– Я пью Царскую водку; насколько это может быть плохим?

Он пожимает плечами и протягивает мне фляжку. Я опрокидываю её и выплёвываю все, что касается моего языка. Нешама забирает фляжку и надрывается со смеху.

– Что это за дерьмо?

– Амброзия. Пища богов.

Он делает ещё глоток и кладёт фляжку обратно в карман пальто.

– Итак, если ты здесь, внизу, а Мунинн на земле, где остальные?

– Где-то. Мы много путешествуем.

– А кто-нибудь из вас есть на Небесах?

– Всегда. По крайней мере, один из нас.

– Люцифер знает, что вы раздроблены, не так ли?

Он кивает.

– Люцифер всегда был самым умным. Вот почему они с младшим никогда не ладили. Один – сердце, а другой – голова.

– Всё это случилось после ухода Люцифера. Почему вы не пошлёте его сюда вниз, чтобы всё починить.

– Это не поможет. Ты был прав в одном. Я создал всё не так хорошо, как мог бы. Рано или поздно это должно было случиться.

– Вы пятеро знаете, что слышат и видят остальные?

– Не всё. Мы также любим немного уединения. В противном случае мы бы всё ещё были вместе.

– Они знают, что мы сейчас разговариваем?

– Они могут слышать каждое слово.

– Значит, вы получили послание, которое я отправил с ангелом обратно из Эдема?

– Получили. Тебе не нужно было так его кромсать. – Он кивает на мою новую металлическую жучиную руку. – Но, полагаю, вы квиты.

Я отворачиваюсь. Здание, которое поджёг Кисси, реально ревёт. Я отсюда чувствую жар. Я задаюсь вопросом, не стоит ли нам двигать, но Нешама не выглядит обеспокоенным, так что и я решаю не волноваться.

– Возможно, я был немного резок. Я только смирился с тем, что мёртв. И он ударил первым.

– Тогда, полагаю, всё в порядке.

Нешама пересекает парковку и смотрит на другую часть ада. Оттуда вид ничуть не лучше. Я ничего не говорю, потому что вижу это на его лице.

– Кстати, он больше не Люцифер. Он Самаэль[252]252
  Самаэль – имя Сатаны, когда он был ангелом.


[Закрыть], – говорит Нешама.

– Слышал. Кстати, насчёт твоих детей, что это за история с Аэлитой? По сравнению с ней, Лилит[253]253
  Лилит считается матерью демонов, царицей прелюбодеяния и блуда, повелительницей блудниц и прародительницей всего зла.


[Закрыть] – мать Тереза. Она недостаточно общалась с Папочкой?

– Ты не родитель. Не указывай, как мне воспитывать мою семью.

– Не знаю, что у неё, комплекс Электры[254]254
  Понятие психоанализа, комплекс, проявляющийся у девочек в их отношении с отцом и матерью. Заключается в неосознанном влечении девочек к собственному отцу и враждебности к матери и соперничестве с ней за внимание отца.


[Закрыть], Эдипов комплекс[255]255
  Бессознательное или сознательное сексуальное влечение к родителю противоположного пола и двойственные чувства к родителю того же пола.


[Закрыть] или опрелость, но она действительно желает тебе смерти. Тебе нужно накачать ее прозаком[256]256
  Антидепрессант.


[Закрыть].

Мы обходим всю крышу. Небо остаётся сплошной массой дыма. На горизонте грохочут землетрясения.

– Я знал, что Люцифер был смутьяном, но я также знал, что он вырос из этого. Но я никогда не думал, что это произойдёт с Аэлитой. Я пытался поговорить с ней, но, по-моему, это гиблое дело.

– Ты всегда можешь убить меня. Вот чего она действительно хочет.

– Не думай, что я не рассматривал такой вариант. И это не то, чего она хочет. Ты просто симптом того, что она считает более серьёзным заболеванием.

– Звучит так, словно она стала гностиком в отношении тебя и тоже считает Папочку демиургом.

Он поворачивается и смотрит мне в глаза.

– Кто ты, чёрт возьми, такой, чтобы говорить о непослушных детях? Вся твоя жизнь – сплошные разрушения. Ты не глупый мальчишка. Почему ты ищешь неприятностей?

– Потому что один из твоих ангелов разрушил жизни моих матери и отца, и сделал меня Мерзостью. Когда я наконец нашёл своего настоящего отца, тот сказал мне, что всё, чем я был и всегда буду, – это убийцей. Не совсем «Оставь это Биверу», не так ли?

– У всех нас есть свои проблемы. Посмотри на этот бардак.

Нешама опирается локтями на низкую стену. Я делаю то же самое.

– Некоторые из древних греков считали, что мир не мог бы быть таким жестоким бардаком, если бы это не было сделано нарочно. Они говорили, что тот, кто или что создал его, в глубине души должен быть злым.

– А ты как считаешь? – спрашивает он.

Я шарю в кармане в поисках сигареты, которой, мой мозг знает, там нет, но моему телу всё равно нужно проверить. Я сгибаю новую руку и провожу ею по бетону, ощупывая шероховатую поверхность.

– Я в обоих случаях не уверен на сто процентов. Но, навскидку, на самом деле я не считаю тебя злым. Просто тебе это оказалось не по зубам. Ну, или как ребёнок, получающий отметку в своём табеле успеваемости. «Если бы Чет приложил усилия, уверен, он смог бы добиться больших успехов в учёбе».

– Забавно, это то, что мы чувствуем к тебе.

– Я нефилим и убийца. Ты считаешь меня злым?

– Я в обоих случаях не уверен на сто процентов. Кроме того, есть вещи и похуже, чем быть убийцей.

– Как насчёт «Не убий»?

– Как насчёт армии Египта, которую Моисей утопил, сомкнув над ними Красное море? Думаешь, он смог бы обратить их вспять несколькими добрыми словами? Думаешь, я смог бы сделать это здесь? – Он указывает на город внизу. – Хочешь знать разницу между убийцей и душегубом?

– Конечно.

– Она в том, куда ты направляешь пистолет.

Это больше похоже на Ветхозаветного парня, которого я искал.

– Ну, беседа была маленьким кусочком рая, – говорю я. – Но мне нужно придумать, как взобраться на этот холм, чтобы сотворить пару чудес и спасти Вселенную. Ты не в настроении помочь или что-нибудь в этом роде?

Он смотрит вдаль и улыбается.

– Полагаю, всё в твоих руках.

– Это была грёбаная шутка?

– Извини. Не удержался.

Я делаю пару шагов, чтобы уйти, когда слышу, как он кашляет.

– Думаю, у тебя есть кое-что моё.

– А, точно.

Я подхожу и даю ему кристалл.

– Мунинн говорит, что это ваш страховой полис. Если всё закончится, вы сможете начать всё сначала.

– Он так тебе сказал? Правда в том, что никто не знает, что получится, но кое-что лучше, чем ничего.

– Ты и Мунинн, это как Иисус и Люцифер, не так ли? Один – сердце, а другой – голова.

Он кладёт кристалл в карман своего красного жилета в обтяжку.

– Он младший. Я старший. Вот и считай.

– Что случится, если Аэлита убьёт одного из вас?

Он перегибается через стену и смотрит вниз на улицу.

– Видишь тот люк внизу? У меня такое ощущение, что если ты спустишься внутрь и пройдёшь ровно триста тридцать три шага на запад, то найдёшь то, куда хочешь попасть.

– Серьёзно? Почему именно такое количество?

– Потому что именно столько их и есть. Не триста тридцать два или триста тридцать четыре. Отсчитай триста тридцать три и посмотри вокруг. Ты будешь там.

– Серьёзно? Спасибо, чувак. И это после всего того, что я наговорил о тебе за эти годы.

– Не переживай. Я говорил то же самое о тебе.

– Ты будешь здесь, когда я закончу с холмом?

Он пожимает плечами.

– Трудно сказать. Мои пути неисповедимы.

Я направляюсь к пандусу, гадая, не понадобится ли мне что-нибудь, чтобы поднять крышку люка.

– Рад был познакомиться, Человек-паук!

Я оглядываюсь. Нешама машет рукой, к его лицу прилипла ухмылка до ушей. У меня нет выбора. Я завожу старую мелодию, которую раньше горланила моя мать, когда изрядно набиралась мартини.

На дьявольском балу

В чертоге дьявола

Я видел самого смешного дьявола

Которого когда-либо видел

Танцуя с дьяволом

Ах ты, маленький дьяволёнок

Танцуя на дьявольском балу.

Он возвращается в город.

– Ага, и ты тоже иди на хуй, пацан.

Есть детская игра, которая звучит примерно так: «Не думай полчаса о белом медведе, и выиграешь доллар». Никто никогда не выигрывает, потому что в тот момент, как кто-то говорит «белый медведь», это всё, о чём ты можешь думать. Когда тебе говорят, что твоя жизнь зависит от того, чтобы пройти ровно 333 шага, это во многом похоже. Ты считаешь на пальцах, но что, если отвлёкся и пропустил число? Что, если повторил дважды? Откуда ты знаешь, что каждый шаг проходишь такое же расстояние, как и все другие? У меня должны быть калькулятор, рулетка и Человек дождя[257]257
  Герой фильма «Человек дождя», Рэймонд, обладает феноменальной памятью и способен производить в уме сложнейшие арифметические расчёты.


[Закрыть] в качестве консультанта. Если я посчитаю неправильно и не найду выхода, возможно, мне следует продолжать идти. Нет. Я могу оказаться здесь навсегда, и, если это только единственный Апокалипсис на клиента, я не хочу его пропустить.

330. 331. 332. 333.

Я останавливаюсь и осматриваюсь по сторонам. Сквозь трещину в стене слева от меня проникает свет. Я просовываю в щель палец. Такое ощущение, что это служебная дверь, которая была заварена, но работа была проделана небрежно, и с тех пор влага в туннелях поработала над швами. Я просовываю в щель новую руку, выкрашивая слои проржавевшего железа и облупившейся краски. Новая рука отлично справляется. Она чувствует форму и шероховатость металла, но при этом не кровоточит и не ощущает боли. Возможно, мне следует её оставить. Когда в двери появляется чистая чёткая щель в пару сантиметров шириной, я упираюсь ногами и протискиваю в неё плечо и тело. Металл поддаётся, разбрасывая канализационную плесень и листы ржавчины размером с листья дуба.

Оборванные психи спят на полу, а грязные матрасы стащили вниз из палат наверху. Они не так уж сильно отличаются от тех, которых я видел на улице. Может, эти продвинулись чуть дальше по дороге в Страну Конфет[258]258
  Регион в игре «Ультима Онлайн», где игрок не может быть убит другим игроком.


[Закрыть]. Остальным удалось бежать, но эти бедламские овцы так и не покинули пастбище. Они пускают слюни пялятся на меня, когда я прохожу через старую служебную дверь.

Я в вестибюле того, что в моем старом мире было Обсерваторией Гриффит-парка. Эта версия не похожа на ту, куда Галилей заглянул бы отлить. Полы и стены из голого цемента. Большая открытая палата и одиночные камеры по кругу на нижнем этаже. Двери всех камер разблокированы или выбиты. Находящиеся там психи наблюдают, как парочка старых душ, возможно, ведьм, пускают пыль из крошечных изумрудных пирамидок по орбите вокруг хрустальных кубов в виде воображаемых созвездий.

На втором этаже более колоритные типы. Джек сказал, что в психушке были адовцы, и для разнообразия не солгал. Там их несколько, вперемешку с человеческими душами. Они играют в игры, которые, возможно, понятны лишь им одним, бросая бутылки с зельями и кости людей либо животных, а затем рисуя кровью и дерьмом на полу символы. Когда рисунок закончен, все делают шаг и принимают новую странную позу. «Подземелья и Драконы» для настоящих чудовищ в реальном подземелье.

Третий этаж – это старомодный чёрно-белый «Бедлам»[259]259
  Американский триллер 1946 года.


[Закрыть] Бориса Карлоффа, который я искал. Тусклый, влажный вонючий. Вот где они держат однопроцентников[260]260
  В 1947 году в Холлистере произошёл бунт байкеров. Американская Мотоциклетная Ассоциация прокомментировала инцидент, что 99 % мотоциклистов законопослушные граждане, и только один процент преступники. Это было рождение термина однопроцентники.


[Закрыть]. Все камеры на нижних двух этажах открыты, а эти снабжены засовами двойной толщины, окружёнными связующими заклятиями. И они работают, потому что большинство камер всё ещё заняты.

Хорошая новость заключается в том, что эти немногие сбежавшие из своих камер пациенты третьего этажа представляют большую опасность для себя, чем для меня. Два грязных адовца катаются по полу, грызя смирительные рубашки друг другу. Не могу сказать, они пытаются помочь или съесть друг друга. Судя по дырам в материале и их сломанным зубам, похоже они занимаются этим уже давно и безуспешно. Тем не менее, следует отдать им должное за упорство.

Внезапно из темноты появляется адовец размером с Человека-Краба и ковыляет мимо, не глядя в мою сторону. Должно быть, он был прикован к стене своей камеры. У него на запястьях металлические наручники и цепи, и он волочит за собой два огромных резных камня. Судя по глубоким царапинам на полу, похоже, всё, чем он был занят всё время с тех пор, как выбрался, – это бесконечно волочил по третьему этажу тяжёлые цепи и камни. Когда он проходит мимо запертых камер, проклятые души и адовцы колотят в двери и воют на него.

От главного коридора в сторону ведёт короткий проход. Худшие из худших будут там. Я тихо прохожу по нему и заглядываю за угол. Там всего лишь два охранника. Вот где будет Элис. У меня перехватывает дыхание. Это самое близкое, что я был к ней за последние одиннадцать лет, и на пути всего лишь парочка скучающих швейцаров.

Впервые за то время, что я здесь внизу, мне страшно. В обычной ситуации я бы вытащил наац и попёр бронтозавром на двух паршивых охранников. Но если я совершу какую-либо поразительную глупость, в камере может оказаться ещё один охранник, который может убить Элис. Ангел напоминает мне, что ещё я ношу совершенно новую руку, которой никогда не пользовался в бою. В кои-то веки мне нужно всё обдумать.

Пару минут спустя волочащий камень адовец сворачивает в этот конец коридора. Охранники у камеры Элис даже не поднимают глаз. Они сотни раз слышали, как он проходит мимо. Охранники не могли бы выглядеть более скучающими.