Текст книги "Алоха из ада (ЛП)"

Автор книги: Ричард Кадри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 23 страниц)

Я карабкаюсь, цепляясь за бензоколонки внизу и направляясь к пустому гаражу. Добравшись туда, я тяну себя вверх по металлическим опорам разбитых паркоматов. Оборачиваюсь, чтобы проверить, и вижу, что Джек медленно следует за мной вверх. Не думаю, что он всё ещё рад моей компании. Вся его теория о том, что у судьбы есть причина швырнуть нас в один салат, улетучилась. Похоже, всё, чего он хочет, это пройти через всё, не оказавшись в итоге в Тартаре с Маммоной.

Пока Джек поднимается, под его опорами для рук образуются трещины. Он проследовал за мной через гараж и теперь тянет себя вверх по сломанным паркоматам. Когда он переносит свой вес на очередную опору, трещина под ней расширяется. Последние две опоры качаются, как гнилые зубы. Моя рука обхватывает твёрдое основание вывески торгового центра. Я двигаюсь вверх к вмонтированному в тротуар автомату по продаже газет. Джек хватается за прочный фундамент вывески торгового центра до того, как опоры поддаются.

Когда он оказывается в безопасности, я заползаю через вход в винный магазин. Если мы пройдём через него, то задняя дверь выведет нас к вершине подъёма. Внутри винного магазина воняет. Тысяча разбитых бутылок вина, водки, пива, скотча и содовой пропитали гору фастфуда, и всё это месиво громоздится у стойки и передней стены. Пол липкий от засохшей выпивки и сахара, что омерзительно, но помогает мне сохранять сцепление, пока я карабкаюсь к кладовой в задней части. Джек следует по пятам, ползя по-детски мимо пустых полок.

Я уже у задней двери, когда снова начинаются толчки. Они настолько слабые, что почти не чувствуются. Ощущаются как мышечная память о неприятном сне. Я думал, это было землетрясение, но, полагаю, наш подъём нарушил хрупкое равновесие, которое удерживало в вертикальном положении этот кусок мусорной пустыни Лос-Анджелеса.

Толчки превращаются в постоянную вибрацию. Два скребущихся друг о друга тяжёлых тела. Бутылки под нами стучат друг о друга. Сперва тихо, а затем как полный грузовик ксилофонов, который толкают вниз по длинному лестничному пролёту. По мере того, как толчки усиливаются, всё труднее держаться за полки. На нас падают части потолка. Наступает тошнотворный шаткий момент, когда весь перекрёсток смещается. Впереди-вверху трескается задняя стена, и начинает рушиться остальная часть потолка. Весь винный магазин скользит вперёд.

– Джек, шевели задницей.

Я протискиваюсь мимо полок и, оттолкнувшись от верхней, хватаюсь за дверной косяк вверху. Забираюсь в заднюю часть кладовой и тяну на себя дверь. Перекосившееся здание накрепко её заклинило. Я хватаюсь за дверную ручку и сую чёрный клинок в металлический замок. Тот выскакивает и ударяется о стену, словно звонок. Дверь распахивается, и я вытягиваю себя на заднюю ступеньку.

Джек спотыкается об офисную мебель. У моих ног появляются трещины. Магазин отрывается от этого последнего якоря земли. Здание рычит и скрипит, как железный слон с кессонной болезнью. Оно кренится. Скользит вниз-влево. Джек тянется вверх к двери. Я хватаю его за запястье, когда подземный визг лопающегося бетона и рвущегося металла пускает винный магазин по той дороге, которой мы пришли. Он врезается в гараж, и оба строения, словно тысячетонные кукольные домики, разлетаются вдребезги, прежде чем скрыться в воронке внизу. Плита качается, словно болтается в ванной, и начинает падать. Я хватаю Джека и прыгаю на крышу находящейся за краем плиты химчистки.

Я группируюсь и перекатываюсь, когда мы ударяемся. Джек плюхается как выброшенный на полном ходу из автомобиля мешок овсянки. Когда участок дороги ударяется, одна из стен химчистки обрушивается, и мы соскальзываем с крыши, словно измученные дети в худшем в мире парке развлечений.

Мы с Джеком лежим на разбитом тротуаре, пока не осядет пыль. Мы проскользили только один этаж, так что наши задницы отбиты и все в синяках, но в целом мы почти не пострадали. Джек был прав. Элефсис находится именно там, где он и сказал. Через дорогу от нас расположена шестиметровая каменная стена, увенчанная битым стеклом. Именно такой я её себе и представлял. Без стены это не был бы Элефсис, небесное видение рая в бездне. Единственный закрытый жилой комплекс ада.

Джек всё ещё лежит на спине, когда я встаю и направляюсь к стене. Спустя пару минут я слышу его за собой.

– Спасибо, что спас меня там.

– Не за что. В самом деле. Не благодари.

– Я по-прежнему считаю, что нас свели вместе, чтобы мы достигли чего-то большего.

– Если всё получится, возможно, у меня появится шанс прекратить войну. Это уже не мало, тебе не кажется?

Джек хрюкает.

– В любом случае, Джек, как говорят большие умы, всё это схоластика. Я спас тебя от Маммоны, а ты доставил меня в Элефсис. Мы в расчёте.

Прямо впереди выпотрошенный городской автобус перескочил обочину и врезался в каменную стену. Повреждения практически скрыты корпусом автобуса, но через лобовое стекло я вижу, где часть стены обрушилась. Я оглядываюсь на Джека. Он выглядит нервным и слегка в замешательстве. Хорошо это или хреново для серийного убийцы? Как бы то ни было, я хочу покончить с этим паноптикумом. Я забираюсь в окно со стороны водителя и окликаю Джека.

– Расслабься, чувак, и спасибо за прекрасные воспоминания.

Он что-то кричит мне в след, но я не останавливаюсь. Пинком открываю переднюю дверь и направляюсь в город.

Наконец-то, Элефсис.

Пиздец.

Интересно, Касабян следит за мной через Кодекс? Ест с Кэнди пиццу и детально ей всё описывает? Должно быть, уже надрывает жопу со смеху.

Элефсис, божий город в Преисподней, на другом конце ада от Пандемониума, это часть чёртова Северного Голливуда. «Несущий свет», байопик Люцифера, должен был сниматься на площадке в Бербанке, всего лишь в паре миль дальше по шоссе. Я по-прежнему в Лос-Анджелесе. Весь этот грёбаный мир Лос-Анджелес.

Элис, я почти на месте. Полагаю. Надеюсь. Да кто, блядь, знает? Может, я пройду квартал и окажусь снова в Венис или на кладбище. Похоже, мы сделали большой круг из Голливуда обратно в Голливуд. Но это не тот же самый Голливуд. И то, где я, не может быть абсолютной случайностью. Маммона вёз меня куда-то, и Джек вёл меня куда-то. Я не верю Маммоне, но верю Джеку. У него нет причин лгать. Он считал нас партнёрами, Хоуп и Кросби в «Дороге на Занзибар»[229]229
  «Дорога на…» – цикл из семи кинофильмов с участием Бинга Кросби, Боба Хоупа и Дороти Ламур, выпускавшихся с 1940 по 1962 год. Комедии с элементами приключенческих, мелодраматических и музыкальных фильмов, остро пародирующие сложившиеся в первой половине XX века кинематографические штампы.


[Закрыть].

Вот что я получаю за то, что вручил свою жизнь в руки безумного дорожного духа. Мустангу Салли понравилось бы блуждать по окрестностям, как пришлось мне. Новые улицы, новые дороги, новые чокнутые следы в пыли, на которые она может претендовать. В следующий раз, когда мы встретимся, Салли, ты получишь больше солёных орешков, чем конфет. Больше никаких тебе «сладких форсажей».

Я слышу, как позади меня хрустят и падают камешки. Я не пугаюсь. Узнаю шаги Джека. Не подходи слишком близко, Луни Тюн[230]230
  Анимационный сериал, а также группа мультипликационных персонажей, которые первоначально являлись пародией на мультфильмы Диснея.


[Закрыть]. Мне действительно очень хочется кому-нибудь врезать прямо сейчас.

По другую сторону завала находится большой перекрёсток. Торговые центры и парковка с одной стороны. Многоквартирный дом в стиле сороковых с другой. Поблизости расположен Сайентологический Центр Знаменитостей[231]231
  Сайентологические церкви, открытые для широкой публики, но предназначенные в основном для знаменитостей.


[Закрыть]. Под мёртвыми деревьями и кустами лежат свёрнутые калачиком тела, превращая центр знаменитостей в языческую ночлежку. Большинство одеты в больничную зелёную одежду и халаты. Некоторые в смирительных рубашках, выглядящих так, будто их разгрызли на части. С ними даже несколько чокнутых адовцев. Бежавшие из психушки. Наконец-то хоть что-то, напоминающее хорошие новости. Я приближаюсь.

Вдалеке слышится слабый шум. Вопли. Выстрелы. Может даже рёв двигателей. Кто-то развлекается где-то в Элефсисе. Наверное, мне стоит обождать и ознакомиться с обстановкой, но одна из этих Спящих Красавиц знает, где искать психушку. Я спускаюсь с завала и направляюсь через улицу к парковке.

Не делаю и десяти шагов, как Джек хватает меня. Я разворачиваюсь и у него под подбородком оказывается нож.

Даже не начинай пробовать на мне свои штучки Потрошителя. Я не одна из твоих перепуганных подружек из Уайтчепела[232]232
  Район в Восточном Лондоне.


[Закрыть]. Я покажу тебе, какие ощущения доставляют каждая рана и порез, которые ты им нанёс. Я испытал их на арене, и ощущения не из приятных.

Джек смотрит мимо меня, качая головой. Поднимает руку и показывает.

– Посмотри на улицу, – говорит он.

Я оглядываюсь через плечо, продолжая держать нож у его горла.

– Ничего не вижу.

– Тротуары. Здания. Окна. Нет правильных соединений. Нигде нет прямых углов.

– А с чего им быть? Даунтаун смертельно трясёт, как Лесси крысу.

– Дело не в толчках, сэр. Посмотрите на другую сторону улицы, где обрывается тротуар.

– Не называй меня «сэр».

Я смотрю туда, куда он показывает. Перекрёсток возле жилого здания разрушен и оседает посередине. Почва под улицей представляет собой смесь чёрной грязи и красного дерьма.

– Мы стоим на дороге смертников, – говорит он. – Снизу поднимается кровавый прилив, и, в конечном счёте, всё, что наверху, падает в него. Вся эта улица в любой момент может стать провалом.

Я пытаюсь прочитать его, чтобы понять, не пудрит ли он мне мозги. Он выглядит настолько спокойным, насколько можно ожидать с ножом у горла.

– Тогда что здесь делают все эти сони?

Он смотрит на меня, словно пытается научить первым нескольким словам исключительно тупого попугая.

– Это единственные безопасные места в городе. Воры и налётчики сюда не придут.

– «Безопасные» – слишком громко сказано для здешних краёв.

– Не для этой печальной компании. Укрыться здесь или оказаться на вертеле.

– Похоже, тебе об этом всё известно?

– Собственно говоря, да. Вот почему я не горю желанием идти дальше.

– Никто не просил тебя идти так далеко.

– Двинешься по дороге смертников, и ты на самом деле можешь здесь умереть.

– Джек, ты ещё тут? Я тебя и не заметил.

Я убираю нож и направляюсь через дорогу к парковке. Едва ступаю на перекрёсток, то понимаю, что Джек говорил правду. Мостовая хрустит под моими ботинками, как подвешенная над зыбучими песками яичная скорлупа. У меня в голове проносится образ Элис, умершей здесь и застрявшей в лимбе между Небесами и адом. Я слышу голос Медеи Бавы: «Элис была нашей».

Нет, не была, старая ты ведьма. Я бы знал.

Ты действительно собираешься пожертвовать собой, чтобы спасти своего главного предателя?

Я заталкиваю всё это в темноту. Пусть ангел объясняет ей это. Он мистер Чуткий. Медее он понравится.

Одно дело знать, что Джек говорил правду, и другое, чтобы Джек знал, что я знаю. Я продолжаю идти. Если буду ступать легко, то худшее, что случится, это я провалюсь на пару сантиметров в дорогу в слабых местах. Я не оглядываюсь и не признаю правоту Джека. Последнее, чего мне хочется, это быть ему ещё чем-то обязанным. Не то, чтобы игнорирование его имело какое-то значение. На середине улицы я слышу его у себя за спиной. По звукам, он словно пытается выжать вино из кукурузных хлопьев.

– Держись от меня подальше, Джек. Эта дорога не выдержит, если мы собьёмся в кучу.

Зря я это сказал. Он решил, что я оставляю его на дороге смертников. Я слышу, как он торопится догнать меня.

Дорога хрустит, потрескивает, вздымается и опускается на несколько сантиметров. Трещины вылетают из-под нас, как чёрные молнии. Я бегу к тротуару. Погружаюсь всё ниже и ниже, и к моменту, когда оказываюсь на тротуаре, со стороны выглядит так, будто я занимаюсь какой-то деревенской аэробикой, запинаясь с каждым шагом по дороге, как свиновод. Чем ниже я погружаюсь, тем больше нечистоты пытаются засосать меня в себя, назад-вниз. Передвигаюсь по дерьму, стараясь высоко задирать колени, как в настоящей тренировке Джейн Фонды[233]233
  Джейн Сеймур Фонда (род. 1937) – американская актриса, общественная активистка и писательница. Разработала известный комплекс упражнений по аэробике. Для этого она выпустила специальную книгу и простые инструкции к ней, записанные на видеокассетах, а затем организовала сеть спортивных залов по всей Америке.


[Закрыть]. Почувствуй жжение[234]234
  Выражение, популяризированное Джейн Фондой в своих уроках по аэробике на видеокассетах.


[Закрыть], Джетро.

Когда я выпрыгиваю из дерьма, угол тротуара крошится, но через пару шагов уже держит. Наконец, я оборачиваюсь и вижу Джека. По колени в крови и грязи. Там ему и место. Всё ещё грезящему ножами и всеми теми женщинами, о которых никто не знает, потому что он выбросил их в море, словно рыбий корм. Хуй с ним. Туда ему и дорога. Но мне знакомо это выражение на его лице. Вот так выглядел я, когда свалился с неба в Пандемониум. Это чувство гораздо больше, чем страх, потому что твой мозг не может охватить происходящее настолько, чтобы бояться. Ты хочешь бояться. Бояться было бы в сто раз лучше, чем это. Это абсолютное грёбаное непонимание происходящего, и всё это происходит с тобой. Вот ты в здравом уме, и вдруг в следующую секунду абсолютно бредовая невменяемость с пауками-прокладывающими-туннели-из-под-твоей-кожи.

Я опускаюсь на колени у края угла, достаточно далеко, чтобы знать, что земля твёрдая, и протягиваю руку. Это меньшее, что я могу сделать. Буквально, самое малое. Джек карабкается к ней, панически молотя руками и ногами, погружаясь всё быстрее теперь, когда видит спасательный трос. К тому времени, когда добирается до угла, он уже почти по пояс.

– Помоги мне! – кричит он.

Я продвигаю руку на сантиметр ближе.

Добравшись до угла, он уже практически плывёт. Мать твою. Он приближается достаточно близко, чтобы схватить пару моих пальцев. Я обхватываю его руку и тяну. Это самое меньшее, что я могу сделать. Я поражён и слегка раздосадован, когда он забрасывает ногу на тротуар. Отпускаю его и даю окончательно выбираться уже самостоятельно. Смотрю на кусты центра знаменитостей, где находились в отключке бежавшие из психушки. Те свалили. Они психи. Не тупицы. Улица погружалась. Прислоняюсь спиной к низкой стене вокруг торгового центра и поднимаю взгляд на бурлящее чёрное небо. Касабян, ты в пятисотый раз объясняешь Кэнди, какой я мудак? Она злится на меня за то, что я спас этот ходячий говорящий кусок дерьма? Кэнди бы этого не сделала. Она бы поставила ботинок Джеку на голову и помогла ему уйти под дерьмо. А я бы полюбил её за это.

Пыхтя и воняя нечистотами и тухлой рыбой, Джек выбирается на тротуар и падает. Я закуриваю «Проклятие».

– Оставайся там, Джек. Ты пахнешь тем, что выходит из Моби-Дика после буррито на стоянке для грузовиков.

Он просто лежит там, тяжело дыша и дрожа, как выброшенная на сушу проплывающей лодкой форель.

Я курю пару минут, пока Джека не перестаёт трясти.

– Знаешь, ты распугал всех моих ненормальных. Я собирался сделать так, чтобы они отвели меня в психушку. Теперь они исчезли. Ты знаешь, где она? Будь очень осторожен с ответом. Если солжёшь, я буду это знать и скормлю тебя обратно этому дерьму, мордой вперёд.

Он указывает на купол на вершине холма, который в основном состоит из грязи и мёртвой травы. Хижины и навесы, сделанные из обломков древесины, сплющенных алюминиевых банок и гипсокартона из психушки, мусорной лавой стекают по склонам с вершины холма. Похоже, многим ненормальным хватило ума сбежать, но не хватило на то, чтобы отрезать пуповину и покинуть дом.

Я качаю головой. Курю.

Возможно, этот головоломный Лос-Анджелес – божья расплата за сожжение Эдема. В прежние времена, когда я убивал здесь для Азазеля, то вряд ли бы подумал об этом парне. Теперь же не могу выбросить его из головы. Он как школьная возлюбленная, о которой ты ноешь всякий раз, как выпиваешь слишком много виски с содовой. Ты не хочешь думать о ней. На самом деле, ты никогда не вспоминаешь о ней, пока не отравишь свой мозг коктейлями с зонтиками. Тогда она становится одним большим плаксивым вопросительным знаком в твоей жизни. Детка, где всё пошло не так?

Только мы с Богом никогда не были парой. Я едва вспоминал о нём в миру, и думал о нём в Даунтауне лишь потому, что за то короткое время, что мама водила меня в воскресную школу, меня научили, что он был Богом любви и прощения. Как раз то, что доктор прописал. Прости за все аферы, игры и развесёлые похождения, и пролей на меня ту любовь, или, хотя бы, вызови мне такси. Даже Гитлеру пришлось умереть, прежде чем забраться в тележку с углём. Ничего. Голяк. Выясняется, что когда запустил руку в шляпу, то не вытянул счастливого сияющего Бога Любви из воскресной школы. Мне достался ветхозаветный Бог гнева. Города обратились в соль. Новорождённые убиты в своих детских кроватках. Твин Пикс отменили, когда снова стало хорошеть. Никто не пришёл спасти мою поджаренную задницу. Прямо как Мейсона. Но с тех самых пор мне кажется, что эта шишка положила на меня глаз, время от времени подсовывая мне резиновую сигару. Прямо как сейчас.

Там, куда указывает Джек, находится Обсерватория Гриффит-парка. Джеймс Дин[235]235
  Джеймс Байрон Дин (1931–1955) – американский актёр. Стал популярен благодаря фильмам «К востоку от рая», «Бунтарь без причины» и «Гигант». Посмертно стал лауреатом премии «Золотой глобус». Дважды номинировался на «Оскар», и оба раза посмертно. Трагическая смерть, легенды и мифы, окутавшие его жизнь, создали культовый статус его личности. В 1999 году Американский киноинститут поставил актёра на 18 место в списке «100 Величайших звёзд кино».


[Закрыть] частично снимал там «Бунтаря без причины». Любой турист с деньгами на такси может посетить это проклятое место. Дома мне потребовался бы час, чтобы добраться туда и вернуться обратно в отель, где мы с Кэнди могли бы ещё поломать мебель. Но нет. Мне приходится избегать провалов, землетрясений, адовцев и серийных убийц, чтобы попасть туда, куда в любой нормальной вселенной я мог бы доехать на автобусе. Хотелось бы мне сказать: «Больше никакого Мистера Славного Парня»[236]236
  Песня американской группы «Элис Купер».


[Закрыть], но поезд давно ушёл.

Я затягиваюсь «Проклятием».

– Эй, Джек. Чем ты занимался до того, как стать чудовищем?

Он встаёт на колени, поднимается на ноги и пытается отереть с одежды грязь и кровь.

– Был обойщиком.

– Серьёзно?

Он смотрит на меня.

– Да.

– Полагаю, «Потрошитель» в газетах звучит лучше, чем «Джек – Мастер по Ремонту Диванов».

Он игнорирует меня, стряхивая грязь с ног, пока не показываются ботинки. Может, он и прав. Кому нужны Небеса, когда в аду гораздо больше смысла?

– Ладно, Джек. Здесь наши пути расходятся. Я направляюсь прямо на тот холм. Ты можешь идти куда хочешь, но я бы пока держался подальше от Пандемониума. Скорее всего они заметили, что потеряли одного генерала.

– Ты не можешь просто бросить меня здесь.

– Думаю, я только что сделал это. Ты в раю. Это мир дерьма, но это лучше, чем следующий миллион лет сидеть в банке из-под сардин, не так ли?

– Могу я хотя бы пойти с тобой? Тебе не придётся заботиться обо мне.

– Я только что спас тебя во второй раз. Мне всё равно, что ты делаешь. Хочешь следовать за мной? Мне по барабану, но станешь у меня на пути, и я убью тебя точно так же, как убил бы любого адовца.

– Понял, – говорит он, но я уже двигаюсь дальше.

Я бегу в ровном темпе, но не спринтом. Улица прямая, но много чего может напасть на меня из переулков и выгоревшей листвы вокруг старых зданий. Я слегка выпускаю ангела, чтобы расширить свои чувства и не пропустить опасность. Даже так далеко от дороги смертников земля под зданиями неустойчива. Стены старых многоквартирных домов перекосились, а у деревянных викторианских строений подпираются стволами деревьев и обрезанными по длине деревянными опорами линий электропередач. Пальмы по обеим сторонам дороги горят, как те, что на Сансет, окрашивая тёмную улицу в оранжевый цвет и освещая её ярче, чем уличные фонари.

По мере того, как я углубляюсь в Элефсис, удаляясь от стены и дороги смертников, на улице появляется всё больше душ атеистов. При моём приближении они укрываются под машинами и прячутся в сгоревших зданиях, и я вспоминаю, что на мне лицо адовца. Спасибо, что напомнили. Оно всё ещё слегка жжёт и начинает зудеть по мере того, как приживается. Ещё один уровень херни, с которой приходится иметь дело, но, по крайней мере, оно расчищает улицы.

В квартале впереди поперёк дороги рухнул один из больших многоквартирных домов. Я замедляюсь, когда приближаюсь. Во всех этих развалинах полно мест, где можно спрятаться. Из-за угла выбегает адовец, одетый в армейские штаны и красную кожаную куртку, видит меня, и рвёт когти в мою сторону. Я достаю из пальто наац. Элис находится прямо на вершине холма, и сейчас меня никто не остановит. Вращаю запястьем, чтобы из кончика нааца выскочило лезвие. Это адовка, которая скоро станет мёртвой адовкой. Когда она приближается ко мне, то яростно рявкает на меня на адовском. Она запыхалась, и у неё грубый голос. Мне требуется какое-то время, чтобы понять, что она говорит, и затем до меня доходит.

– Придурок, беги!

Секунду спустя на улицу вываливает ещё больше их. Порядка двадцати. Как и женщина в половине формы, они дезертиры, хотя не выглядят так, будто у них достаточно экипировки или здравого смысла, чтобы быть налётчиками. Просто кучка призывников, которые предпочли бы жить на то, что могут украсть из пустых домов и винных магазинов, чем быть растоптанными золотыми ордами Бога. Могу посочувствовать. Они бегут прямо на меня, но, судя по выражению их лиц, в ближайшее время не собираются останавливаться.

Я бегу в их сторону, подняв и выставив вперёд наац. Я не позволю кучке карманников и магазинных воришек стать у меня на пути. При моём приближении они расступаются, как Красное море. Я набираю скорость. Если на другой стороне есть ещё налётчики, они не ждут меня. Я вижу отсюда Обсерваторию Гриффита, так что не следую по каким-нибудь улочкам, чтобы не дать возможность Богу поразвлечься, забросив меня в Малибу или Диснейленд.

Металлический рёв наполняет воздух и эхом отражается от зданий. После этого раздаётся эпичное металлическое щёлканье, будто тикают тысяча часов. Несколько последних дезертиров огибают рухнувший дом ровно настолько, чтобы увидеть свободу, прежде чем быть схваченными стальными когтями, выглядящими как горсть мясницких ножей.

Огибая здание, они сбиваются в кучу. Всё, что показывает свет, это массу грациозно двигающихся плеч и гибких спин, так что они выглядят как единый заводной поток. Одетый в монашескую одежду адовец сдаётся и перестаёт бежать. Адские гончие даже не сбавляют скорость. Адовец исчезает во влажных брызгах костей и густой прозрачной крови.

Словно по синхронизированному механическому сигналу, половина стаи адских гончих приходит в бешенство и атакует налётчиков со спины. Засадные хищники. Они впиваются стальными зубами в горло жертв и душат их, либо вгоняют головой в землю и сворачивают шеи. Адские гончие – странные и красивые твари. Кэнди бы их оценила. Я бы любил их ещё больше, если бы наблюдал чуть дальше. Скажем, из Франции. Часть стаи, которой не досталось воришек на перекус, отделяется от большей стаи и направляется в мою сторону. Я выгляжу как адовец. Для их крошечных пьяных мозгов я часть той шайки, что служит им наживкой. Стратегия в подобной ситуации проста. Бежать в другую сторону.

Я держу наац раскрытым. Размахивать им перед этими заводными пуделями было бы всё равно, что пытаться напугать Кинг-Конга зажжённой сигаретой, но он расчистит улицу от медлительных адовцев, если те окажутся у меня на пути.

Джек всё-таки последовал за мной. Он посреди улицы в квартале от меня. Думаю, он загипнотизирован гончими. Скорее всего, он никогда прежде не видел их за работой. Когда он видит, что я приближаюсь, то выходит из транса и пускается бежать. Он недостаточно быстр. Я легко обгоняю его, вспоминая старую шутку: «Убегая от медведя, тебе не обязательно быть самым быстрым бегуном. Тебе всего лишь нужно быть быстрее, чем парень позади тебя».

Я слышу, как Джек у меня за спиной скулит и что-то кричит. Я не оглядываюсь. Я слышу приближение заводных лап и челюстей гончих. Они слишком быстрые. Я не успеваю. Сворачиваю с улицы на тротуар. Мы не вернулись на дорогу смертников, но, возможно, сможем устроить прямо здесь свою собственную дорогу смерти.

Я замедляюсь всего на волосок. Пусть гончие возьмут след и приблизятся. Я выставляю вперёд наац. Если я ошибаюсь, это будет неряшливый способ уйти, но он лучше, чем от старости или от отравления несвежими моллюсками.

Мы возле квартала полуразрушенных домов. Когда гончие приближаются, я вытягиваю наац и прорезаю им поддерживающие стены опорные столбы. Сперва ничего не происходит, но затем позади меня раздаётся грохот, а за ним ещё и ещё. Звук такой, будто рушится весь квартал, но я не сбавляю темп, чтобы посмотреть.

Я слышу гончую прямо у себя за спиной. Она скрипит и лязгает, словно получила тяжёлые повреждения, но догоняет меня. Я делаю рывок в сторону, надеясь, что инерция огромной твари пронесёт её мимо. Так и происходит, и она врезается прямо в опорный столб сбоку дома. Я вижу всё за мгновение до того, как это случается, и делаю рывок обратно на улицу, чтобы меня не придавило. Я избегаю стены. Жаль, что не избегаю падающих обломков. Что-то резко ударяет меня прямо над левым ухом. Ну, вот и всё. Привет, мостовая. Я люблю тебя, мостовая. Думаю, побуду здесь какое-то время.

Когда я открываю глаза, на меня наползает огромная чёрная змея. Её чрево – это печь, а её тело – всё небо, и чтобы проползти, ей потребуется остаток вечности. Я могу подождать. Если эта Вселенная сгорит, у меня в кармане есть другая, которую дал мне Мунинн. Пусть шоу продолжается.

Я прихожу в себя лёжа на спине и шевелюсь. Я на платформе с натянутой сверху тяжёлой проволочной сеткой. Её буксирует «Унимог». Кто-то переключает и скрежещет передачами грузовика. Здесь со мной около восемнадцати адовцев. Некоторые сидят. Некоторые лежат на спине. Другие истекают прозрачной кровью там, где их разорвали челюсти большой адской гончей. Я узнаю некоторых из них. Это те адовцы, которые убегали от гончих.

«Унимог» ударяется о кочку, и один из истекающих кровью адовцев мгновенно исчезает.

– Хороший был трюк там с твоим наацем, – говорит кто-то.

Я поворачиваю голову так, чтобы смотреть вверх. На меня сверху смотрит улыбающийся адовец.

– Такой хороший, что я шибанул себя кирпичом, – отвечаю я.

Как и многие адовцы, он выглядит как шипастая рогатая жаба после сделанной в Голливуде пластической операции. Подтяжка щёк и шеи. Имплант в подбородок, придающий ему вытянутое лошадиное лицо. Он весь в синяках и следах побоев. Похоже, в драке он также лишился своих коротких рогов. Но его большие белые клыки всё ещё на месте. Те, что причиняют настоящую боль, впиваясь в тебя. Пытаться избавиться от адовца, когда тот крепко держит тебя своим хлебалом, это как попытаться анекдотами раскрутить мурену на партию в минигольф.

Я потираю голову сбоку. У меня в волосах липкая кровь. Я снова натягиваю капюшон, прикрывая кровь. Касаюсь лица. Хорошо. Кожа Маммоны всё ещё там. Приподнимаюсь на локтях и смотрю вперёд. Изображение пламени и прикрученные к передней части грузовика черепа животных выглядят знакомо. Это всё та же чёртова банда, что преследовала нас с Джеком от самого Пандемониума. Эти болваны поймали меня и даже не знают об этом. Если бы я не лежал на спине, и меня не везли по дороге смертников в курятнике из проволочной сетки хуй знает куда, я бы сейчас чувствовал себя настоящим победителем.

– Где парень, что был со мной? Проклятая душа.

– А, тот, – Адовец хихикает. – Кажется, славный малый. Пока ты был в отключке, он стащил твою сумку и смылся.

Я ощупываю пространство вокруг в поисках кожаной сумки с моим лицом внутри. Она исчезла.

– В самом деле, славный малый, – хихикает адовец.

Я лезу в карман пальто за фляжкой Маммоны с Царской водкой, но её там нет. Мелкий гадёныш стащил даже моё бухло. Теперь ему действительно придётся умереть. Мне следовало избавиться от Джека в тот момент, как мы увидели Элефсис. Мне следовало дать воронке забрать его. Чёртов ангел в моей голове берёт меня на жалость в подобные моменты. Каждый раз, когда я думаю, что мы нашли точку равновесия, он смещает свой вес на один подленький грамм за раз, пока не вытянется во весь рост, а я не начну метаться, как слепой на гололёде. Я не позволю маленькому божьему подхалиму победить. Я нефилим, уёбок ты с ореолом. Ты часть меня, и лучше тебе научиться принимать зло, меня, с добром, тобой, или, клянусь, я приставлю к башке двустволку и сделаю Хемингуэя[237]237
  Эрнест Миллер Хемингуэй (1899–1961) – знаменитый американский писатель. Застрелился у себя дома из любимого ружья.


[Закрыть]. Тогда поглядим, кто из нас достанется мистеру Чищу Стену.

– Я Берит, – говорит адовец, – а ты кто?

Дерьмо. Пятьдесят очков, если назову адовца, которого я не убивал.

– Руакс.

Я ожидаю услышать: «Руакс мёртв», или «Он мой шурин», но Берит лишь кивает. Я сажусь и прислоняюсь к проволочному вольеру.

– Куда мы направляемся?

– Понятия не имею. Полагаю, в тюрьму.

Адовец с покалеченной рукой разговорчив.

– Потом обратно в Пандемониум. Мы в жопе.

Берит смотрит на дорогу.

– Не хочу думать об этом.

Грузовик уверенно катится, но он никуда не спешит. Перед нами банда передаёт по кругу бутылки. Не думаю, что они с радостью поделятся с нами, пленниками. Может, у меня получится просунуть кулак сквозь сетку и вежливо попросить одного из них, наступив ботинком на горло.

Я встаю и хватаюсь за секцию ограды. И тотчас приземляюсь на спину с таким ощущением, будто кто-то только что вручил мне стакан виски с «полировкой» в тысячу вольт.

Берит смеётся.

– Ловкий трюк, да? Одно из заклинаний мальбранш. Ты можешь прикасаться к стенам своей камеры сколько угодно, но едва приближаешься с какими-то намерениями, видишь, что происходит.

– Спасибо, что предупредил.

– Скоро мы все будем мертвы. Нам нужно немного посмеяться по дороге.

Я кладу руку на ограду. Ничего не происходит. Держась за неё, я подтягиваюсь и встаю на ноги. Мы миновали все дома и многоэтажки, и въехали на более широкий проспект. Где-то в районе Западного. Много сгоревших зданий, но с небольшим дополнением. Моим лицом.

Предлагающие солидное вознаграждение плакаты о розыске украшают все уцелевшие здания, дорожные знаки и автобусные остановки. Полагаю, кто-то узнал, что Маммона и его штаб пропали. Мейсон выяснит, кто это сделал, но всё равно, так чертовски быстро расклеить повсюду плакаты. Даже несмотря на все игры с картами, в которое это место играло со мной, ангел, который лучше меня разбирается в подобных вещах, уверен, что мы пробыли здесь не больше дня. И откуда Мейсон вообще знает, что я направляюсь в Элефсис, а не блуждаю, как Летучий Голландец, по улицам Пандемониума? Джек не успел бы вернуться и сдать меня. С моим лицом в сумке он может заявить, что убил меня, и получить награду. Ублюдок будет пить май-тай и есть рёбрышки ещё до того, как я доберусь до психушки.

Я слышу одобрительные возгласы. Должно быть, их много, раз они настолько громкие, что слышны сквозь грохот и скрежет шестерёнок «Унимога». Ещё пара кварталов, и вот стадион. Он не такой большой, как лос-анджелесский «Колизей». Он больше похож на место, где состоятельные родители платят за то, чтобы их отпрыски могли играть в футбол на ухоженном поле, где нет пивных банок и нор сусликов. Судя по тону толпы, они там не играют.

Мы сворачиваем с проспекта на двухполосную подъездную дорогу за стадионом и катимся вдоль того, что выглядит как зона содержания для заключённых банды. В больших загонах из проволочной сетки и фургонах с затемнёнными стёклами содержатся дюжины грязных перепуганных адовцев. Тот факт, что их держат на стадионе, говорит мне, что банда не прочь немного поразвлечься с пленниками, прежде чем отправить их обратно в Пандемониум.

Грузовик останавливается. Шестеро вооружённых дробовиками и самодельными моргенштернами адовцев в спецназовских бронежилетах сгоняют нас c платформы в загоны, откуда открывается отличный обзор на игровое поле.