Текст книги "Алоха из ада (ЛП)"

Автор книги: Ричард Кадри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 23 страниц)

– Я тебе не верю.

– Истина не требует, чтобы ты верил. Элис никогда не была твоей. Она принадлежала нам.

– Тебя Мейсон надоумил? Аэлита? Может, они оба. Баба Яга, что они тебе пообещали? Свой собственный дом на жареных-курьих-ножках-по-кентуккийски?

Медея смеётся. В квартале отсюда студенты вытаскивают осколки стекла из лиц друг друга. Один сидит на бордюре, уставившись в телефон в руке. Он никак не может придумать, кому позвонить.

– Я Инквизиция, а Инквизиция вне пределов желаний, делающих возможным подкуп.

Она достаёт что-то из внутреннего кармана пальто и швыряет мне в машину. Волчьи зубы и вороньи перья, связанные льняной нитью с конским волосом. Смертельная метка Инквизиции. Она даже не поленилась накапать сверху кровавый крестик.

– Ты использовал свои девять жизней. Возвращайся в свой номер и продолжай развлекаться с тем животным. Будь счастлив и тихо уничтожай себя, как тебе следовало поступить много лет назад. Однако, если продолжишь следовать намеченному тобой курсу, Инквизиция разберётся с тобой раз и навсегда. Это твой последний шанс на искупление.

Я швыряю смертельную метку через плечо и затягиваюсь «Проклятием».

– Искупление? Я жажду искупления примерно так же сильно, как хочу быть одним из властелинов вселенной голубых кровей с Ярмарки Ренессанса[157]157
  Костюмированный фольклорный праздник.


[Закрыть], которым вы подчиняетесь. Люцифер выбрал меня разобраться с этим. Не Саб Роза, не тебя, не Золотую Стражу, не Микки Мауса. Меня. Я единственный, кто может остановить Мейсона. Ты встанешь у меня на пути, и он победит. Это станет концом всего, и это будет твоя вина. Так что, ведьма, почему бы тебе не вернуться в свой сделанный из сладостей дом в лесу, и не съесть несколько заблудившихся детей?

Медея отходит к обочине и делает приглашающий знак рукой, словно метрдотель.

– Я не буду тебя останавливать, но запомни вот что. Когда будет вынесен твой окончательный приговор, я не приду за тобой. Это ты придёшь ко мне, и по своей доброй воле.

– Значит, никаких объятий на прощание?

Я захлопываю дверцу и включаю зажигание. «Гео» несколько раз кашляет, но двигатель наконец заводится. Медея стучит в пассажирское стекло, и я нажимаю кнопку, чтобы опустить его.

– Мы увидимся гораздо раньше, чем ты полагаешь.

– Супер. Приноси шарики в виде зверей, а я найму клоунов. Устроим вечеринку.

Я объезжаю на «Гео» разбитый фургон. Студент на бордюре наконец сообразил, кому позвонить. У него по лбу стекает кровь и капает на телефон, но на лице читается облегчение. Вдали слышится сирена.

На углу я поворачиваю направо и выруливаю «Гео» на шоссе.

Мысли о смерти делают поездку быстрой. Мысли о собственной смерти – пусть даже предположительно временной – заставляют её пролетать, словно гепард с реактивным ранцем.

Вы могли бы подумать, что при всех моих связях с небесными сферами, я должен хорошо разбираться в смерти. Но я ничего не знаю. Я не умер в аду, и с тех пор пережил все мыслимые виды нападений, жестокого обращения и унижений от адовцев, людей и адских зверей. После того, как в тебя стреляли, тебя закалывали, резали, сжигали, едва не обращали в зомби, и ты всё это пережил, смерть становится чем-то абстрактным. Это как валентинки и дипломы. То, с чем приходится иметь дело другим людям. Но теперь мой черёд оседлать бледного коня, и у меня есть серьёзные сомнения по этому поводу.

Каждый день я прогуливаюсь по Голливудскому бульвару и вижу гражданских, сходящих с ума от переживаний по поводу встреч, на которые они опаздывают, или не забыли ли они отправить по почте чек за аренду, или не начала ли отвисать у них задница, и думаю про себя: «Я видел скрипучий часовой механизм, что вращает звёзды и планеты. Я напивался с дьяволом и разбитыми в лепёшку ангелами. Я видел Комнату Тринадцати Дверей в центре Вселенной. Я знаю вкус собственной крови так же хорошо, как вы своего любимого вина. Я видел гораздо больше, чем вы когда-либо увидите. Я знаю гораздо больше, чем вы когда-либо узнаете». И вот это настигло меня, словно оторвавшийся полуприцеп. Я не знаю ничего важного. И вот он я, думаю, насколько лучше и умнее всех этих слоняющихся по Лос-Анджелесу безголовых напыщенных ничтожеств, и тут вспоминаю, что есть миллиард людей, не сделавших и десятой доли того, что сделал я, но знающих главный ответ на главный вопрос: что происходит, когда ты умираешь. Я видел лишь фрагменты. Я стоял в пустыне Чистилища с Касабяном после его смерти и до того, как Люцифер вернул его обратно. Но это не считается. Это была чья-то чужая смерть, и Чистилище было лишь созданной моим заклинанием проекцией загробного мира. Не настоящим. Я тысячу раз видел смерть и сам едва не склеил ласты, но так и не прошёл весь путь до конца, и это меня пугает.

Связаны ли секс и смерть? Да, чёрт подери. Это две вещи в мире, которые нельзя объяснить. Их можно познать, лишь испытав на себе. Возможно, это было моей ошибкой. Мне следовало спросить Мустанга Салли, могу ли я обменять эту смертельную поездку на необходимость снова лишиться девственности на перекрёстке. Легко. Любая забавная девчонка была бы к этому готова. Вместо того, чтобы ехать навстречу гибели в бледно-голубом дерьмовом универсале, я мог бы вернуться в Голливуд, брести по улице с ухмылкой, пивом и отчаянным стояком, пытаясь завлечь пьяных куколок на ночь окутанной чёрной магии похоти на шоссе. Но нет, об этом я не подумал, и теперь торчу на забитом шоссе, в моей голове крутится то, что сказала об Элис Медея, и гадая, каким окажется на вкус рулевое колесо, когда моё лицо вмажется в него на скорости в сотню миль в час.

Это происходит в Вест Адамс[158]158
  Исторический район в районе Южного Лос-Анджелеса.


[Закрыть], когда я приближаюсь к проезду Креншоу под I-10. В зеркале заднего вида начинает мигать люстра на крыше полицейской машины. Может, ему нужен кто-то другой. Его сирена дважды коротко завывает.

– Остановитесь.

Из громкоговорителя автомобиля раздаётся голос копа, напоминающий более крупную и сердитую версию робота в очках Кэнди.

– Остановитесь.

Единственный раз, когда я не угоняю машину, и вот что происходит. Это урок на сегодня. Всякий раз, когда я пытаюсь поступать как обычный человек, то огребаю за это по полной. Больше никогда.

Я притормаживаю, но не останавливаюсь. Каждый нерв в моём теле вибрирует, говоря надавить на педаль газа и оставить этих говнюков купаться в пыли. Но я могу топтать этот акселератор от сейчас и до пока солнце не погаснет, и всё равно не будет никакой пыли. Это трёхскоростное корыто проиграет в драг-рейсинге[159]159
  Гоночное соревнование, являющееся спринтерским заездом с участием двух автомобилей.


[Закрыть] хромой мартышке на трёхколёсном велике.

Я останавливаюсь и глушу двигатель. Патрульная машина тормозит позади меня. Водитель направляет наружный прожектор автомобиля мне в боковое зеркало, слепя меня. Я слегка ослабляю хватку на ангеле, и его взгляд прорезается сквозь яркий свет. В машине два копа. Оба мужчины. Один молодой и жилистый, коротко подстриженный под «ёжик». Он взволнован сильнее, чем следовало бы при простой остановке. Скорее всего, недавний выпускник школы полиции. Водитель, тот, что выходит, тяжелее. Намёк на пончиковый живот, но у него не меньше чем на двадцать пять кило мышц больше, чем у его напарника. Старший коп показывает молокососу, что к чему. Дерьмо. Скорее всего, я один из его жизненных уроков. В любой другой вечер эта сценка из «Детской комнаты»[160]160
  Американский детский телесериал, выпускавшийся с 1953 по 1994 год.


[Закрыть] разыгралась бы где-нибудь в другом месте. Мне следовало остановиться, как только увидел, что вспыхнула люстра.

Я опускаю окно. Коп подходит ко мне, держась поближе к машине. Умно. Если бы он подходил по широкой дуге, я мог бы достать оружие и выстрелить прежде, чем он успеет достать свой пистолет. Когда же он подкрадывается подобным образом, чтобы выстрелить, мне пришлось бы развернуться на сиденье, и он всадил бы мне шесть пуль в затылок прежде, чем я успел бы ойкнуть. У копа в руке фонарик, который он держит хватом снизу, чтобы иметь возможность орудовать им, как дубинкой. Он светит мне в лицо, затем опускает фонарик на несколько сантиметров, временно вызывая у меня куриную слепоту[161]161
  Расстройство, при котором затрудняется или пропадает способность видеть в сумерках.


[Закрыть].

– Добрый вечер, сэр. Вы знали, что у вас не горит задний левый фонарь?

– Нет, не знал. Спасибо. Завтра утром первым делом починю его.

Моя дипломатичность его не трогает.

– Пожалуйста, могу я взглянуть на ваши права и регистрацию?

– Это не моя машина.

– Чья же она?

– Одного друга. Он священник.

– Правда? Тогда, могу я взглянуть на ваши права?

Вот оно.

– У меня нет прав.

Свет снова бьёт мне в глаза. На этот раз я отворачиваю голову, чтобы не ослепнуть. Когда поворачиваюсь обратно, коп слегка отступает от машины. Он опустил фонарик, а вторая его рука слегка касается рукоятки пистолета.

– Сэр, вы пили сегодня вечером?

– Нет.

– Пожалуйста, выйдите из машины.

– Я уже сказал вам. У меня нет прав. Совсем. Нет банковского счёта. Нет кредитных карт. Нет страховки. Нет библиотечной карты. Нет подписок на журналы. Юридически я мёртв, так что технически мне не нужны чёртовы права.

Его рука сжимает рукоятку пистолета. Его дыхание и сердцебиение участились, но разум спокоен и сосредоточен. Я не могу прочитать его, но могу прочувствовать, как он сосредоточен. Молодой коп мог cделать кое-что похуже, чем учиться у этого парня, но у меня нет времени хвалить кого-либо из них за высокий профессионализм.

– Сэр, выйдите из машины.

На этот раз он произносит это с гораздо большим смаком.

– Послушай, чувак.

Но это всё, что я успеваю сказать. Коп перелетает через капот моей машины и приземляется в кусты на другой стороне. Я вылезаю. Здесь Йозеф со своей идеально уложенной нацистской причёской.

– Зачем ты тратишь время на этих людей? Убей их и двигайся дальше, – говорит он.

– Я не собирался их убивать. Я собирался стукнуть их головами и запереть в багажнике их машины.

– Тебе раньше так нравилось убивать Кисси, но, когда тебе больше некуда было идти, ты попросил нас о помощи. Теперь мы на одной стороне, и ты не убьёшь пару человек, которые с радостью пристрелили бы тебя.

Я щелчком отправляю в него горящий окурок «Проклятия». Он выглядит удивлённым этим сильнее, чем когда я отрезал ему голову.

– Ты вместе со всей своей расой болтались по Вселенной, как пыль. Вы хотели сделки со мной. И я раньше убивал Кисси, потому что вы безбашенные ебанутые психопаты, и вы были на стороне Мейсона.

Я смотрю на лежащего в кустах полицейского.

– Я мог бы справиться с этими парнями без необходимости вызывать кому-либо скорую помощь.

Открывается и захлопывается дверца. Новичок-полицейский вылезает и патрульной машины, его пистолет взведён и наготове. Йозеф направляется прямо к нему.

– Стой, где стоишь! – кричит новичок. – Стой, или я буду стрелять!

Йозеф практически рядом с им.

– Стой!

Новичок дважды стреляет. Выходные раны пробивают дыры размером с кулак на спине дизайнерской рубашки Йозефа, но тот продолжает идти. Я отсюда слышу, как хрустит шея новичка. Я подхожу к обочине, чтобы проверить, как там старший коп. Он без сознания, но его сердце бьётся.

– Отойди от него и делай то, зачем пришёл сюда! – кричит Йозеф.

Он направляется ко мне, но в него стреляли, и он немного медлителен. Я добираюсь до него первым. Сжимая его горло одной рукой, а яйца другой, я рывком поднимаю его и бросаю в передок полицейской машины. Он перекатывается и впечатывается в лобовое стекло. Прежде чем он успевает слезть, я хватаю его за лодыжку и с разворота швыряю в багажник «Метро». Он отскакивает от него и замахивается на меня, но теряет равновесие. Я уклоняюсь от удара и бью его в горло. Он падает на колени.

– Больше никогда не встревай и не бери на себя ситуацию, которая у меня под контролем. Понятно?

Он кивает, пытаясь напомнить горлу, как дышать.

– И не указывай, как мне делать то, что я делаю. Я пригласил тебя сюда, но это всё ещё моя вечеринка. Иногда это может показаться не так, но я знаю, что делаю. Усёк?

Йозеф кивает. Упёршись локтями в «Метро», он встаёт. Он всё ещё нетвёрдо держится на ногах, так что я прислоняю его спиной к машине, изображая заботливого папочку, только что поставившего ребёнка на место. По правде говоря, я две трети времени не знаю, что делаю, но я бы никогда не признаюсь в этом Кисси. Что мне нужно, так это успокоить Германа Геринга.

– Скоро тебе доведётся совершить гораздо больше убийств. Будет много гораздо более забавных и интересных противников, чем эти двое. Когда всё будет кончено, у вас будет ад и снова своё собственное королевство. То есть если ты не слетишь с катушек и не. Проебёшь. Абсолютно. Всё. Ты знаешь, где находится Элефсис?

Йозеф кивает.

– Когда я окажусь в Даунтауне, то именно туда и направлюсь. Ждите там моего сигнала. Понятно?

– Да.

Если бы его глаза могли выйти из головы, они бы двинулись сюда и удавили меня моими собственными кишками.

Я беру его руку и роняю в неё ключи от машины Травена.

– Помнишь тот отель, куда приходил на встречу со мной?

– Да.

– Поезжай на этой машине туда и оставь её на улице. Оставь ключи под водительским сиденьем.

Он глядит на ключи так, словно я только что сунул ему в руку собачье дерьмо.

– Зачем мне это делать? Я тебе не мальчик на побегушках.

– Потому что это не поручение. Это хвост, а хвосты – это то, что разрушает планы и причиняет людям боль. Понятно?

Он берёт ключи и садится в «Метро». Прежде чем закрыть дверь, зло бросает: «Отправляйся в ад».

– Как я сам не догадался?

Когда он уезжает, я проверяю, как там старший коп. Его сердцебиение и дыхание очень слабые, но постоянные. Я снимаю с его пояса ключи от машины и возвращаюсь к патрульному автомобилю. Внутри я протягиваю руку над закреплённым между сидениями ноутбуком и снимаю с приборной панели микрофон.

– Нападение на офицеров на углу Адамс и Одиннадцатой улицы. Один жив, но ранен, и другой практически покойник. Для протокола, я этого не делал, но вы бы мне не поверили, если бы я сказал, кто это сделал.

Полицейское устройство связи хрипит. Я ищу кнопку выключения, но не нахожу, так что пинаю всё подряд на приборной панели, пока шум не прекращается. Находясь в режиме Халка, я высаживаю разбитое лобовое стекло. Безопасное стекло вылетает одним куском. Я сталкиваю его с капота на обочину.

Извините, парни. Мне в самом деле хотелось бы, чтобы вы оба отправились сегодня вечером домой. Но иногда пианино действительно падает с неба, и иногда вы оказываетесь тем Койотом, который ловит его зубами. Я бывал там много раз. Если встречу вас на той стороне, то буду должен вам выпивку. Если же нет, возможно, вам будет легче, если будете знать, что я собираюсь сделать то, от чего на самом деле будет больно.

Я завожу патрульную машину, и V-образная восьмёрка «Кроун Вика» визжит. Вот то, что мне нужно для Чёрной Георгины. Вот правильный способ уйти, как любит говорить Видок, лю мердье[162]162
  Полный бардак; дерьмовое положение (фр.).


[Закрыть]. Я резко перевожу рычаг в положение «драйв» и жму педаль в пол, дымя покрышками и рыская, прежде чем совладать с этим зверем. Суицид по-прежнему чертовски пугающая идея, но сжигание резины полицейской машины хотя бы делает её чуточку веселее.

Креншоу прямо впереди. В моей голове проносится Кэнди. Красные прорези глаз в чёрном льду. Зубы бешеной собаки в моём плече. Да, я оставляю тебя ради другой женщины, но она мертва, и это всего на три дня, а затем я вернусь. Обещаю.

Заткнись. Не время для этого. Я отпихиваю её назад вместе с ангелом.

Когда подкатывает лицо Элис, я не бегу от него. Я рассматриваю его с дюжины разных углов. Говорила ли правду Медея? Возможно ли, что Элис лгала мне всё то время, что мы были вместе? К моему удивлению, ангел является с ответом: «Какая разница?».

Он прав. Даже если она Лиззи Борден[163]163
  Лиззи Эндрю Борден (1860–1927) – гражданка США, которая стала известной благодаря знаменитому делу об убийстве её отца и мачехи, в котором её обвиняли. Несмотря на большое количество доказательств её вины, она была оправдана.


[Закрыть], неужели я оставлю Элис там?

Нет.

Неужели я упущу шанс открутить Мейсону голову, когда он увидит, что я спас её?

Нет.

Не думай. Просто езжай. Нет времени. Нет мыслей. Нет последствий. Просто яркая вспышка боли, и вот я дома. Нет ничего, кроме спешки.

Когда я вижу проезд Креншоу под I-10, то останавливаюсь, включаю задний ход и проезжаю полквартала назад. Вдалеке я вижу полицейские огни, направляющиеся на вызов к раненому полицейскому.

В жопу Баву. В жопу сомнения. Всё в жопу. Я жму на педаль газа и направляю машину на опору шоссе в середине проезжей части, в центр перекрёстка. Достаю из кармана пластмассового кролика и сжимаю его в зубах. Надеюсь, Мустанг Салли, ты там. Я никогда не молился Богу, но сейчас я молюсь тебе. Пожалуйста, хоть бы ты знала, какого хера ты делаешь.

Я делаю всего на волосок больше ста десяти, когда врезаюсь. Время замедляется, машина подпрыгивает на бордюре и преодолевает последние несколько метров по воздуху. Когда мы сталкиваемся, на самом деле это не больно. Больше напоминает сокрушительный сверхзвуковой удар, когда весь воздух и жидкости моего тела извергаются из меня, словно фейерверк в мясной лавке. Мои глаза не могут сфокусироваться. Мир представляет собой жидкое размытое пятно. Я слышу визг и скрежет металла, когда «Кроун Вик» расплющивается об опору. Рулевое колесо выгибается вверх и превращает мой череп в тесто для торта. Передняя часть машины разлетается вдребезги и миллион пластиковых и металлических бритвенных лезвий сдирают мою кожу с костей. Мои руки ломаются, когда я перелетаю через приборную панель и вылетаю в окно. При этом одно колено цепляется и разрывается на части. В водовороте пламени я скольжу по капоту машины, словно олимпийский чемпион по фигурному катанию, когда двигатель взрывается.

Время снова меняется. Стремительно возвращается к нормальной скорости. Я скольжу сквозь огонь и топливо, и безвольным огненным шаром вылетаю с другой стороны. Мои глаза успевают сфокусироваться на опоре автострады. Забавно. Кажется, что это не я лечу в неё. Выглядит так, словно она идёт за мной.

И мир исчезает.

У меня в глазах песок. Когда я пытаюсь смахнуть его, то лишь сильнее втираю. Перекатываюсь, чтобы моё лицо оказалось повёрнутым к земле, и провожу рукой по всему лицу, чтобы всё с него упало вниз, а не обратно на меня. Я весь в песке, словно катался в наполнителе для кошачьих туалетов. Прочистив глаза, я набираю немного слюны и сплёвываю, прочищая горло от песка.

Вот и всё. Всё, что я могу сделать сейчас. Я уже всё спас? Полагаю, нет.

Мир снова исчезает.

Когда я очухиваюсь, всё становится немного лучше. Ощущение, что то, что давит на меня, может быть моим телом, а не мешком мокрого цемента. Я открываю глаза. Мир представляет собой смазанное расплывчатое место, словно я смотрю на него из бутылки водки. Судя по тому, что я могу разобрать, я всё ещё под автострадой. Солнечный свет струится с обеих сторон проезда. Я перекатываюсь на спину. Моя левая нога покоится на смятом переднем бампере полицейской машины. Я фокусирую взгляд на этом единственном изображении. Моя нога и машина. Мир постепенно возвращается в фокус.

Машина больше уже не машина. Это большой металлический окурок, который какой-то гигант затушил в шестиполосной бетонной пепельнице. Я стягиваю ногу с бампера и даю ей упасть на землю. Я ожидал увидеть много крови, но её вообще нет. Проверяю руки. Никаких торчащих костей. Нащупываю оставленное в машине колено. Оно на ноге, ровно там, где и должно быть. Моя одежда даже не изодрана. Пластмассовый кролик лежит в песке возле головы. Поднимаю его и неуверенно встаю. Мустанг Салли была права. Я прошёл через Георгину и вышел наружу самим собой. Но где я?

Я по-прежнему на перекрёстке. Вроде как. Это не проезд из прошлого вечера. Это лишь проезд, и ничего больше. По обе стороны от него нет никакой автострады, лишь потрескавшееся дорожное полотно в обоих направлениях. Бетонная опора и машина наполовину засыпаны песком, словно были здесь сотню лет. На открытой местности солнце такое яркое, что я ничего не вижу. Единственное, в чём я уверен, так это в том, что это не Лос-Анджелес и чертовски уверен, что и не ад.

Я выхожу на свет через дальний конец проезда. Мне приходится закрыть глаза, пока они не привыкнут к яркому свету. Когда я могу видеть, здесь не на что смотреть, лишь песок и ещё раз песок. Большие волнистые дюны, изгибающиеся к маленьким дюнам. Они тянутся бесконечно. Между песчаными холмами ведёт убогая утоптанная тропинка. По обеим сторонам тропинки торчат несколько высохших ядовитых на вид кустов. Я возвращаюсь по проезду и проверяю другую сторону. То же самое. Я посреди чёртовой пустыни. И с этой стороны даже нет маленькой тропинки, так что я возвращаюсь на другую.

Когда я выхожу, то ухватываюсь за ржавое дорожное ограждение и забираюсь на участок Сумеречной Зоны автострады. Поперёк всех восьми полос подвешен дорожный указатель. Одна из опор рухнула, но он всё ещё читабельный. Усеянные отражателями большие белые буквы на зелёном фоне. Типичная картина калифорнийского шоссе. Указатель гласит:

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В КИВОК

НАСЕЛЕНИЕ 0

Второй указатель поменьше показывает туда, где миллион лет назад мог быть съезд. На нём написано:

РАЙ В 10 МИЛЯХ НА ЗАПАД

Стрелка внизу указывает в том же направлении, что и утоптанная тропинка. Я слезаю и отправляюсь в путь.

Горячо, как в жопе у дракона. Не пройдя и пятидесяти метров, я снимаю пальто и перекидываю через плечо. Я не на прогулке на свежем воздухе. Я окажусь на арене в любой из дней этого проклятия Майами – конкурса загара.

Появившаяся и засунувшая свои костлявые пальцы мне в череп Бава действительно выбила меня из колеи. Если что-то пошло не так, и я застрял в загробном коровьем городке где-то между Нигде и Нихера, это может быть моя вина.

Элис была кротом, снабжавшим Саб Роза данными о моей жизни и обо мне? Я на это не куплюсь. Это трюк из арсенала психологических операций, который провернул бы Мейсон. Затем он попросил бы Аэлиту рассказать Баве, потому что та из службы безопасности, а служба безопасности верит всему, что им говорит начальство или нимб.

Я в это не верю, но ангел никак не заткнётся на эту тему. Должно быть, Чёрная Георгина что-то перемкнула у него в голове. Я безрассудный в этом дуэте Лорела и Харди[164]164
  Британо-американские киноактёры, комики, одна из наиболее популярных комедийных пар в истории кино.


[Закрыть], но он в безумном потоке бормочет «А вдруг?». Могло так случиться? И это всё объясняет. Возможно, ангел не может справиться с тем, что находится по эту сторону смерти или что бы это ни было. Неужели я взорвал его крошечный пернатый мозг? Эта охота за сокровищами и так обещала быть достаточно непростой с нашёптывающей мне Маленькой Мэри Саншайн, но будет намного хуже, если я в итоге окажусь с пытающимся выбраться из моего черепа безумцем.

Простая истина заключается в том, что Элис не могла быть кротом. Я бы почувствовал, если бы она была Саб Роза. Элис – единственный человек, которому я никогда не врал и не лил говна в уши. Она единственный человек, которому я когда-либо действительно доверял. Это значит, что если она была такой, как говорит Бава, и я этого не заметил, то всё, во что я когда-либо верил о своей жизни или о себе, неверно. Мой человеческий отец, тот, которому досталась паршивая работёнка по воспитанию меня после того, как некий ангел по имени Кински обрюхатил мою мамашу, ненавидел меня. Однажды он даже стрелял в меня, когда мы охотились на оленей. Вот вам и бег отца с сыном на трёх ногах[165]165
  Весёлое состязание, когда соревнующиеся бегают парами, в которых левая нога одного участника связана с правой ногой другого.


[Закрыть] на церковном пикнике.

Мама любила меня, но пока я рос, большую часть времени была потерянной. Выпивка и таблетки не помогали. Я не помню ни одного момента, когда она не казалась бы одинокой. Она вздрагивала при каждом звуке во дворе или у двери, словно ждала кого-то, кого там никогда не было.

Есть Видок, который был мне больше отцом, чем мой гражданский отец или Кински. Он единственный человек, которому я доверяю так же сильно, как Элис. Доверял.

Я не представляю, каким образом брехня Бавы могла бы оказаться правдой, но Элис по крайней мере один раз кое-что от меня скрыла. Однажды вечером она сказала мне, что богата и родом из больших денег. Она больше ничего не рассказывала о своей семье, но мне всегда казалось, что она была так же далека от неё, как я от своей. Собиралась ли она признаться, что весь этот презренный металл был заработан на папочкином бизнесе ночного телемагазина волшебных палочек или на эликсирах молодости из крови Елизаветы Батори[166]166
  Елизавета Батори (1560–1614), называемая также Кровавая графиня – венгерская графиня из известного рода Батори, богатейшая аристократка Венгрии своего времени, известная серийными убийствами молодых девушек. Занесена в Книгу рекордов Гиннесса как женщина, совершившая самое большое количество убийств, хотя точное число её жертв неизвестно. Рассказы, которые приписывают ей вампиризм (наиболее известный из них говорит о купании графини в крови девственниц, чтобы сохранить молодость), появились через много лет после смерти Батори и являются недостоверными.


[Закрыть]?

Чёрт побери. Как мог я позволить Баве так задеть меня? Она что, набросила на меня какое-то худу, пока мы разговаривали? Нет. Я бы это почувствовал, а если и нет, то ангел в моей голове почувствовал бы. Должно быть, это манипуляция, и, к моему стыду, она сработала. А, может, сука говорила мне правду.

И где, блядь, я нахожусь? Может, Мустанг Салли участвует в космическом наебалове Мейсона? Если это вообще наебалово.

Успокойся. Дыши глубже. Направляйся в свой счастливый уголок. Постой. У меня же его нет. Притормози и подумай, но думать положено ангелу. Удачное время перестать принимать свои таблетки, Святой Кислотный Тест.

Ебать меня, а здесь жарко. Здесь даже нет достойной тени, чтобы я мог проскользнуть в Комнату и отправиться домой. Может, мне повезёт, и здесь где-нибудь окажется стойка с открытками. «Дорогие Все. Надеюсь, вы не против быть обречёнными. Чмоки, Старк».

Дорога впереди исчезает. Поперёк неё, словно стену песчаной крепости, нанесло дюну. Если пустыня съела остаток дороги, дела принимают по-настоящему интересный оборот. Дюна мягкая и рыхлая. Я не могу идти. Мне приходится карабкаться по ней. Это медленно и жарко, с переброшенным через плечо пальто. Переставляю руку. Ногу. Другую руку. Другую ногу. Если это шутка, и наверху поджидает Сизиф, чтобы передать мне свой камень, то он может поцеловать меня в задницу.

На полпути я начинаю сильно злиться. Ангел психует, и часы тикают. Даже если Мейсон лжёт, что Элис у него, и просто хочет, чтобы я гонялся за собственным хвостом по всему аду, мне нужно знать. Это означает, что он готов сделать свой ход на Небесах. Если я когда-нибудь выберусь отсюда, то отыщу того ангела, что изобрёл песок, и заставлю его сожрать эту грёбаную пустыню, одновременно ставя ему клизму с табаско.

Протягиваю руку вверх и хватаю воздух. Я на вершине дюны. Я был прав. Дорога исчезла. Но это не имеет значения.

Срань Господня.

Думаю, я только что обнаружил Райский Сад. Там, наверное, есть автомат с содовой, а я всю наличку оставил в Лос-Анджелесе.

Я ковыляю вниз по склону исполинской дюны к гектарам прохладной зелёной травы и сверкающим водопадам. Врата впереди ослепительно блестят на солнце пустыни. Не знаю, из чего они сделаны, но они сияют ярче всего, что я когда-либо видел на земле, но отражение не режет мне глаза. Похоже, врата обладают внутренним свечением, уравновешивающим солнце. Даже удерживающие их закрытыми цепи светятся.

По одну сторону врат стоит одинокий ангел. Он похож на одного их тех стражей Букингемского дворца. Он стоит словно идиотская статуя, уставившись прямо перед собой по стойке смирно, будто перепачканный потный сумасшедший не вывалился только что из Мохаве[167]167
  Пустыня на юго-западе США.


[Закрыть]. Интересно, давно он тут? Я снова надеваю пальто, чтобы хоть немного прикрыть грязь, и подхожу к нему.

– У меня сдох GPS, но в путеводителе ААА[168]168
  Американская автомобильная ассоциация.


[Закрыть] говорится, что где-то здесь есть «Дэннис». Это он?

Ангел не шевелится. Я встаю перед ним и утыкаюсь лицом прямо в его лицо. Достаточно близко, чтобы наши носы соприкасались. Ничего. Если бы я не пытался остановить уничтожение Вселенной, то мог бы потратить немного времени, чтобы поджечь этому парню башмаки или организовать соревнование по щекотке, но долг и необходимость убраться с этого солнца зовут.

Мама всегда говорила мне, что Бог помогает тем, кто помогает себе сам, так что я направляюсь к вратам. Хватаю удерживающие их закрытыми цепи и достаю чёрный клинок. Но не успеваю замахнуться, как ангел превращается в размытое пятно и врезается в меня плечом, словно сверхзвуковой лайнбекер[169]169
  Полузащитник в американском футболе.


[Закрыть]. Я лечу обратно к дюне.

Он выглядит слегка удивлённым, когда я встаю на ноги, но ухитряется оставаться в образе, расправив крылья и указывая на меня с тем видом превосходства моё-дерьмо-пахнет-как-черничный-маффин, как у всех ангелов. Его доспехи светятся тем же светом, что и врата. У него отдающийся эхом низкий голос, громче полицейского мегафона. Интересно, небеса выпускают для каждого ангела свой собственный ревербератор?

– Стой. Твой вид не может входить в Малхут[170]170
  В учении Каббалы о происхождении миров последняя из 10 объективных эманаций мироздания – первых излучений Божественной Сущности, которые в своей совокупности образуют космос.


[Закрыть] мира Ацилут[171]171
  Ацилут (Мир эманаций) – высший из Четырёх Миров Каббалы, относящийся только к чистому духу Бога. Кроме Всевышнего, там никто не существует.


[Закрыть].

Я направляюсь обратно к нему, отряхивая песок с пальто.

– Неужели я заблудился? На указателе было написано, что это дорога к «Эпкоту»[172]172
  «Эпкот» – тематический парк «Всемирного центра отдыха Уолта Диснея».


[Закрыть].

Ангел опускает руки по швам. Он на голову выше меня, с точёными скулами уберменша[173]173
  Übermensch – (нем.) сверхчеловек.


[Закрыть] Йозефа, только волосы у него чёрные как смоль.

– Если ты имеешь в виду Ган Эден[174]174
  Ган Эден (Эдемский сад на иврите) – последняя духовная стадия в иудаизме, где души праведников проводят вечность с Богом.


[Закрыть], то да. Но тебе запрещено входить в место, которое Бог дал человеку, и которое было для него потеряно. Это святое место, и только праведники пройдут через врата.

Я достаю «Проклятие» и закуриваю.

– Дело вот в чём. Несколько минут назад я был мёртв, и очнулся неподалёку, вон за теми дюнами. Это говорит мне о том, что я там, где должен быть. Я не собираюсь торчать здесь и сыпать песок на твои нарциссы[175]175
  Отсылка к стихотворению Уильяма Вордсворта «Я бродил одинокий как облако» («Нарциссы»).


[Закрыть]. Всё, что мне нужно знать, это есть ли здесь грузовой лифт, погреб или что-нибудь подобное? Я пытаюсь попасть в ад.

Он одаривает меня таким суровым стальным взглядом с тлеющей страстью, что мог бы найти работу модели для обложки любовного романа.

– Когда-то здесь был только Рай, но грех человека осквернил его.

– То есть, я могу через него попасть в ад?

– Да. Змей принёс в это место семена ада, человек ухаживал за ними, и они остались здесь гноящейся раной.

– Ты не мог бы показать этот рубец? Мне нужно идти.

– Какое тебе дело до Эдема? Ни один смертный мужчина или женщина не могут войти.

– Сколько смертных у тебя здесь бродит? Вы сдаёте это место для вечеринок у бассейна во время весенних каникул?

Ангел не отвечает, и его тлеющий спектакль начинает надоедать. Я выдыхаю дым ему в лицо.

– Слушай, Человек-ястреб, я пойду туда, даже если мне придётся повыдирать тебе все перья и набить ими тебя, как плюшевого мишку.

Ангел отмахивается от дыма. Он потягивается и потирает шею. Его голос повышается до нормальной октавы и больше не отдаётся эхом.

– Слушай, чувак. Уже конец моей смены. Я действительно устал, и от солнца у меня мигрень. Я не могу впустить тебя и не хочу бодаться с тобой по этому поводу. Можешь просто послоняться где-нибудь, и решить этот вопрос с моим сменщиком?

– Я вроде как спешу.

– Он будет здесь сегодня вечером. Самое позднее, завтра.

– Я действительно не могу ждать.

Он вздыхает.

– Угу. Я так и думал.

Он являет гладиус, свой ангельский огненный меч, и делает мах, целясь мне в голову. Атака в замедленном темпе. Полностью для показухи. Почему бы и нет? Он ангел, а я просто явившаяся из ниоткуда заблудшая душа. Я являю свой собственный гладиус, блокирую его удар и делаю изрядный диагональный разрез поперёк его нагрудника. Он падает на спину с широко раскрытыми глазами.