Текст книги "Алоха из ада (ЛП)"

Автор книги: Ричард Кадри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 23 страниц)

Некоторым людям снятся сны, где они являются на выпускные экзамены в нижнем белье, или по предмету, о котором они не знают, что изучали. Другие люди просыпаются посреди океана. Вдали виднеется суша, но как бы они ни старались плыть, так и не получается приблизиться. В моём случае, мне снится арена. Мозгоправы зовут их «тревожными снами». Я же называю дорожными картами. Они показывают тебе, где ты был, и куда направляешься. Сон о том, как ты потерялся в море, вовсе не означает, что ты окажешься статистом на острове Гиллигана[238]238
  «Остров Гиллигана» – американский телесериал в жанре ситуационной комедии в период с 1964 по 1967 г. Согласно сюжету, семь главных героев попали на необитаемый остров и пытаются выжить на нём. Большинство эпизодов касается конфликтов между потерпевшими кораблекрушение и их неудачных попыток вернуться домой.


[Закрыть], а скорее всего значит, что ты где-то сбился с пути. В моём случае всё ещё проще. Мне не снятся сны-метафоры. Когда мне снится арена, мне действительно снится сон об арене.

В глубине души я всегда знал, что не закончил с этим местом. Это как пьяница, который в завязке, но решает разбить палатку на парковке «Джека Дэниэлса». Да, он избавился от зависимости, но не слишком далеко убежал от того, что изначально сделало его алкашом. Убив остальных членов своего прежнего магического Круга и отправив Мейсона в Даунтан, мне следовало отойти от всего этого мира худу и стать просто ещё одним безмозглым гражданским. Пройти почтовый курс таксидермии или продавать туристам карты домов звёзд. Вместо этого я болтался с Таящимимя, ангелами-отступниками и нефритами. Я удивлён, что мне потребовалось так много времени, чтобы вернуться сюда. Если бы в «Бамбуковом доме кукол» не было такого высококачественного музыкального автомата, и Карлос не готовил такие качественные тамале, я бы вернулся сюда несколько месяцев назад, и со всем этим было бы покончено. Все эти сны об испытаниях, о том, чтобы потеряться и вернуться в кровь и пыль – просто линии на карте. Горизонтали показывают, что не важно, как низко ты опустился, всегда есть куда пасть ещё ниже.

Некоторые из адовцев с платформы направляются прямо к ограде, чтобы получше рассмотреть текущий бой, пытаясь убедить себя, что не видят того, что видят. Другие, с более прочной связью с реальностью, находятся в дальнем конце загона, блюя и сса кипятком. Они не отрицают грядущего.

Арена не представляет из себя ничего особенного. Просто плоское футбольное поле с припаркованными на расстоянии тридцати метров друг от друга полуприцепами, обозначающими границы зоны смерти. Адовцы и даже несколько коллаборационистов атеистов заполняют трибуны между грузовиками, выпивая, аплодируя и бросая бутылки и камни в вынужденных сражаться друг с другом пленников адовцев. Я качаю головой. Люцифер не стал бы мириться с этой галёркой, пачкающей пол его арены. У этих мелких задир нет класса.

Я оглядываю стадион, не особо обращая внимания на текущий бой. Раздаётся безошибочный звук врезающегося в мясо и кость металла. Толпа ликует. Снова раздаётся хруст кости. Аплодисменты. Затем ещё более громкое ликование. Я подхожу к ограде и гляжу внутрь. Похоже, адовец, которого должны были порубить на МакНаггетсы, ударил другого бойца ножом в горло, когда тот слишком сильно приблизился. Оба они упали и исчезли. Сигнал толпе. Люди пьют и платят по ставкам. Это вечеринка, и они не торопятся.

Спустя несколько минут вооружённые охранники вытаскивают из загона ещё несколько пленников. Среди них Берета. Он глядит на меня так, словно думает, что я собираюсь что-то сделать по этому поводу. Всё, что я делаю, это стою у ограды и наблюдаю. Охранники выводят группу на середину зоны смерти и раздают им оружие. Каждый адовец когда-то был солдатом. Все они были частью повстанческих легионов на Небесах, но это было очень давно. На арене пленники смотрят на ржавые мечи и щиты в своих руках так, будто никогда раньше не видели ничего подобного. Вот в чём паршивость шока. Он заставляет тебя выглядеть глупо.

Я помню свой первый выход на арену. Она не была похожа на эту деревенскую модернизацию. Арена в Пандемониуме была построена для кровавого спорта, и ни для чего другого. Она была как римский Колизей, но покрыта пластинами из бронзы и слоновой кости и увешана скульптурными костяными канделябрами над каждым входом. Там было полно ложных стен, которые можно было сдвигать, чтобы поменять боевую зону. Там были люки и желоба, через которые за несколько секунд можно было поднять или выпустить на арену зверей и бойцов. Те толпы были ценителями боли.

Мой первый бой было против человеческой души. Импресарио арены считали, что было бы здорово выставить единственного живого парня в аду против одного из его мёртвых собратьев. Штука в том, что парень, против которого меня выставили, был из одного из самых нижних районов, того, что зарезервирован для убийц детей, так что я не думал о нём, как об одном из своих собратьев.

Я пробыл в аду достаточно долго, чтобы накопить толстую шкуру ярости. Тогда я всё ещё был цирковой достопримечательностью. Фрик, которого можно передавать друг другу, использовать и глазеть на него, как на заспиртованного уродца. И ясен хрен я был ещё весьма далёк от того, чтобы быть Сэндменом Слимом.

Я ринулся в бой со всеми зубами, когтями и праведной идиотской яростью. Тогда я первый раз пользовался наацем, и понятия не имел, что с ним делать. Не могу сказать, что мне было страшно идти против настоящего убийцы. Я был слишком безумен для этого, и когда думал об этом, больше всего меня поражало, куда завела меня моя жизнь. Нереальность ада стала ещё более нереальной. Вероятно, это меня и спасло.

Убийца Детей знал, как пользоваться клинками, а я нет. Он наградил меня моими первыми шрамами. Позже они изменили меня, сделали меня сильнее, и я стал своего рода живым бронежилетом. Но тем вечером на арене, порезы просто болели.

Я попытался использовать наац так, как я видел, как им пользовались адовцы, но в основном он у меня отскакивал от земли и бил по лицу, когда раскрывался в разных конфигурациях. Этот номер вызывал громкий смех.

Хотел бы я сказать, что прикончил Убийцу Детей блестящим движением нааца, но кровь и боль вытолкали меня из безумия на территорию Нормана Бейтса[239]239
  Вымышленный персонаж, убийца, психопат, страдающий раздвоением личности, созданный писателем Робертом Блохом, герой знаменитого триллера Альфреда Хичкока «Психо».


[Закрыть]. И чем безумнее я становился, тем больше неистовствовала толпа. Когда мне удалось сбить Убийцу Детей с ног, я забрался на него сверху, прижал руки и душил уёбка, пока его глаза не выпучились, как два бильярдных шара. Вам не доводилось видеть удивление, пока вы не видели мертвеца, понимающего, что он вот-вот снова умрёт. Позже один из моих охранников объяснил мне о Тартаре и дважды мёртвых.

Я никогда раньше никого не убивал и знал, что должен был переживать из-за этого, но я не переживал. Я испытывал прямо противоположное чувство. Эти умники обучали меня убивать, наращивая мою силу и превращая в чудовище, которым я всегда должен был быть. Позже, когда Азазель сделал меня своим наёмным убийцей, я благодарил каждого убитого мной адовца за их вклад в моё обучение. Выражение их лиц, когда я перерезал им глотки, никогда не надоедало.

Я рад, что Элис никогда не видела меня на арене. Надеюсь, Касабяну хватило мозгов не показывать Кэнди.

Чего никто из адовцев, за исключением, может быть, Люцифера, не понимал, так это то, что когда я выходил в зону смерти, я сражался не с противником. Я сражался со всем адом. Убивая зверя или душу, я убивал каждого злобного вонючего адовца на свете. Нувориши с трибун приходили ради драки. Я же там находился ради истребления, и каждый раз, когда убивал их, было ощущение рождественского утра. Вот чего я не хочу, чтобы Кэнди видела. Там в Лос-Анджелесе мы говорили о том, чтобы вместе быть монстрами, но это не то же самое. У меня нет никаких проблем с моей лос-анджелесской монстровой частью, но мне не хочется, чтобы она видела то чудовище, которое появляется, когда я настоящий Сэндмен Слим.

Я не хочу смотреть на Берита и других бойцов со свинцовыми ногами. Я знаю, как всё будет. Мне не хочется снова это видеть. Ангел хочет, чтобы я выкрикнул Бериту какую-нибудь стратегию или подбодрил его. Но для него уже слишком поздно. Он оседает в пыль и меньше чем через минуту исчезает. Толпа приветствует победителей, но ликование становится ещё сильнее, когда охранники уколами ножами в спину добавляют им энтузиазма. Адовский юмор не назовёшь утончённым.

Мне хочется выбраться отсюда, но я не хочу быть растоптанным сотней вооружённых адовцев. Я оглядываюсь в поисках хорошей тени. Здесь есть одна на земле в дальнем конце загона. Я подхожу, стараясь выглядеть так, будто меня сейчас стошнит. Когда я ступаю ногой в темноту, земля оказывается твёрдой. Банда набросила на это место антихуду покров. У меня не получится воспользоваться здесь какой-либо приличной магией. Каким будет план Б? Мой любимый выбор – спрятаться, но в этом обезьяннике все пытаются за кого-нибудь спрятаться. Это самая печальная кадриль, которую вы когда-либо здесь видели.

На мне всё ещё пальто и худи, так что мои руки человека скрыты. Я ощупываю пальто. Наац всё ещё на месте. Так же, как и нож, камень Люцифера, пластиковый кролик и кристалл Мунинна. Проверяю ногу. Пистолет по-прежнему примотан к лодыжке. Должно быть, банда просто зашвырнула меня на платформу. Отлично. Это означает, что они пьяны или просто дураки. Мне нравятся дураки. Дурак предоставляет множество возможностей.

Вместо того, чтобы прятаться в дальнем конце, я направляюсь к воротам, когда охранники возвращаются, чтобы швырнуть волкам кого-нибудь ещё. Двое ближайших охранников оглядывают меня и шепчутся друг с другом. Один из собеседников жестом приглашает меня подойти ближе, так что я оказываюсь прямо напротив ворот.

Он приближается ко мне. У него болезненно-зелёный цвет лица и разбитая скула. В одной руке длинная дубинка – обтянутый кожей кусок гибкого металла. Когда мы оказываемся близко друг к другу, он протягивает руку между воротами и толстым концом дубинки бьёт меня в лицо. Охранники чуть не надрывают животы, глядя, как я держусь за разбитый нос. Он делает шаг вперёд, прижимается лицом к пространству между воротами и плюёт в меня. Я разворачиваюсь и наношу ему удар кулаком под подбородок. Его тело обмякает. Я протягиваю руку между воротами, обхватываю его за затылок, а другой рукой за горло и тяну. Ворота прогибаются, и он начинает проскальзывать внутрь. Остальные охранники набрасываются на него, таща обратно. Ворота расходятся, когда я протаскиваю его голову и верхнюю часть плеч, словно он рождается из перекрученной проволоки и стали. Забавное перетягивание каната мы затеяли. Может, так и были изобретены жирафы?

Охранники объединяют усилия и делают хорошо скоординированный групповой рывок. Я вцепляюсь мёртвой хваткой и упираюсь пятками, но они волокут нас обоих к воротам. Я не могу удержать охранника, но и не хочу его отпускать. Когда я понимаю, что они вот-вот заберут его у меня, то наклоняюсь, основательно вцепляюсь зубами и отпускаю его. Охранник вылетает из ворот, словно из цельнометаллической рогатки, и приземляется, прижимая руки к лицу, крича и кашляя кровью. Я жду, пока остальные охранники посмотрят на меня, и выплёвываю его нос на землю перед ними. Я жду, что они бросятся на меня, но те сбиваются в кучу. Их приятель лежит на земле и кричит, но они уже забыли о нём.

Неразбериха длится недолго. Один из охранников берёт на себя командование и подзывает пару других, чтобы те забрали потерявшего нос идиота. Начальник охраны подходит ближе к воротам, но вне досягаемости укуса. На нём фальшивая форма военного/сотрудника правоохранительных органов, из тех, что носят охотники за головами. Она придаёт им видимость власти, но недостаточно похожа на какую-либо конкретную форму, чтобы быть арестованными за то, что они выдают себя за офицера. Печально, что в наше время продают форму мудакам.

– Подойди сюда, – говорит он.

Я не двигаюсь.

– Подойди сюда.

– Мне плохо слышно тебя оттуда, Оди Мёрфи[240]240
  Оди Мёрфи (1925–1971) – американский военный и киноактёр, участник Второй мировой войны, удостоенный наибольшего количества наград за личное мужество.


[Закрыть]. Подойди чуть ближе.

Он подаёт сигнал остальным охранникам. Они достают свои пистолеты и дробовики и направляют их на меня.

– Я собираюсь открыть ворота, и ты пойдёшь со мной.

– Что, если ты забудешь сказать: «Саймон говорит»[241]241
  «Саймон говорит» – детская игра, в которой участвуют от трёх человек, популярная прежде всего в англоговорящих странах. Один игрок, ведущий, берёт на себя роль «Саймона» и отдаёт приказы остальным игрокам. Как правило, это простые активные действия, например, «подпрыгни», «похлопай в ладоши» «станцуй» и т. д. Остальные игроки должны не задумываясь исполнить приказ. Приказ должен обязательно начинаться со слов «Саймон говорит…», в противном случае его исполнять нельзя, и если кто-то из игроков сделает это, он выбывает.


[Закрыть], а я нет?

– Мои люди перестреляют всех остальных в загоне.

Вот тебе и ворон ворону глаз не выклюет. Я стараюсь делать вид, будто это трудный выбор, но всё, чего мне хочется, – это выбраться, и сегодня я больше не собираюсь подставлять свою шею очередным психопатам-убийцам, благодарю. Это всё, что мне остаётся, чтобы не прыгнуть ему в руки со словами: «Домой, Дживс»[242]242
  «Дживс и Вустер» – британский комедийный телесериал о молодом английском аристократе Бертраме (Берти) Вустере и его камердинере Реджинальде Дживсе.


[Закрыть]. Наконец, я киваю.

– Да, Ладно. Я пойду.

Оди жестом приказывает паре других охранников открыть ворота. Все держат оружие направленным на меня, пока мы проходим мимо загонов и фургонов, направляясь в зону смерти. Здесь воняет пылью, потом и кровью. Когда я ступаю на арену, толпа визжит, словно банши[243]243
  Привидение-плакальщица, чьи завывания под окнами дома предвещают обитателю этого дома смерть.


[Закрыть] на весеннем отрыве. Сцена извращённая, знакомая и, в ужасном смысле, приятная.

Охранники раскладывают на земле оружие. Я начинаю тянуться в пальто за наацем, но решаю, что никому здесь не нужно знать ничего обо мне ничего, кроме того, что я не люблю, когда в меня плюют.

Снаряжение на земле выглядит так, словно его достали с помойки. Ржавые мечи и боевые топоры. Копья со сломанными древками, починенные с помощью клейкой ленты. Я тяну время, прогуливаясь вокруг оружия, словно зевака по магазинам на Рождество. Нахожу старый потрёпанный наац и поднимаю его. Он жёсткий, и в первый раз, когда я пытаюсь его открыть, заедает. Я опускаюсь на колено и ударяю наацем о стальной носок одного из своих ботинок. Он вытягивается на всю длину и держится так. Я обращаю внимание, что охранники не выволокли каких-либо других пленников для того, чтобы сразиться со мной. Это значит, что они собираются бросить на меня охранников. Интересно, сколько.

Выясняется, всего лишь одного.

Когда мой противник выходит, я не уверен, адовец ли это, или кто-то выставляет на арену самодвижущийся фургон. Парня можно назвать большим в той же мере, как звуковой удар громким. Просто большой комок мышц с головой наверху, словно балансирующая на кулаке вишня. В одной руке он держит щит размером с капот автомобиля, а в другой – Верналис. Эта штука напоминает простирающуюся до локтя бойца металлическую крабовую клешню длиной с рост среднего человека. Захлопываясь, она может перерезать пополам дерево. Возможно, мне следовало оставаться вместе с остальными ссыкунами в задней части загона. Я серьёзно подумываю о том, чтобы рвануть со всех ног, но охранники всё ещё направляют на меня оружие. И я не могу сотворить здесь никакого худу, даже не могу щёлкнуть трижды каблучками и сказать, что нет места лучше, чем дом.[244]244
  Фраза, которую произносила Дороти из книги «Волшебник страны Оз».


[Закрыть]

Никто не подаёт сигнала, не свистит и не роняет носовой платок. Человек-краб просто издаёт вой и бросается на меня. Я убираюсь с его пути, но не слишком далеко и не слишком поспешно. Стою на месте, стараясь выглядеть растерянным, достаточно долго, чтобы выдвинуть лезвие нааца и порезать держащую Верналис руку человека-краба. Оставляю порядочную рану, но не причиняю какого-либо значимого ущерба.

Он издаёт вой, отчасти от боли, отчасти потому, что не он пустил первую кровь. Он замахивается на меня Верналисом, как дубинкой, но это финт. Когда я приближаюсь, чтобы нанести ему укол, он делает взмах щитом, как тараном. Я успеваю броситься на землю за миг до того, как его щит размажет меня, словно самосвал. Я перекатываюсь на ноги, и мы с Человеком-Крабом начинаем кружить друг вокруг друга. Я снова пытаюсь выдвинуть наац, но механизм заедает на полпути.

Я не могу так с ним сражаться. Верналис обеспечивает ему слишком большую досягаемость. Мне нужно приблизиться.

На этот раз я атакую, совершая обманные выпады влево-вправо. Вынуждаю щит и клешню слишком поздно замахнуться на меня. Я ныряю вперёд, сокращая дистанцию между нами. Человек-Краб привык к не жаждущим приближаться к нему бойцам, так что у него не так много внутренней защиты. Я наношу укол в бок, но он быстр для парня своих размеров. Он подлавливает меня в спину большим локтем, и я падаю на него. Он достаточно сильно двигает вверх коленом, чтобы отбросить меня на спину в трёх метрах от себя. Верналис врезается в землю рядом с моей головой. Я откатываюсь в сторону как раз в тот момент, как Человек-Краб плюёт в меня огненным шаром. Я рефлекторно блокирую его чем-то вроде защитного заклинания, которое отражает атаку обратно в противника. Чёрт возьми. Они оставили в покрове дырку для бойцов. Мы можем здесь швыряться худу. Если бы Андские горы не пытались забить меня до смерти, я бы, скорее всего, смог убраться прямо отсюда.

Я швыряю в глаза Человеку-Крабу ослепляющее заклинание. Часть его попадает ему в руку, так что я достаю только один глаз. Он издаёт такой вой, словно я поссал на его Бэтмена #1, и заряд молнии ударяет в паре метров позади меня. У него под этой лапой какое-то большое крутое худу, но у меня в голове есть ангел, и тот может видеть вспышку мощи, когда он швыряется чем-то основательным.

Я двигаюсь вокруг него, стараясь держаться со слепой стороны и заставить его приблизиться. Магия, которой он швыряется в меня, похожа на него самого. Крупная и мощная, но далеко не быстрая или креативная. Находиться с ним на арене – это как играть в теннис во время метеоритного дождя, но такого, где я могу видеть метеоры за секунду до того, как они ударят. Я продолжаю швырять в него маленькие острые колючки худу. Волны раскалённых добела лезвий по ногам. Заряды арктического холода по глазам и яйцам. Разрушители мышц, заставляющие его трястись и конвульсивно дёргаться, словно эпилептика. Но я не могу вытащить ничего солидного. Я мог бы устроить воздушный взрыв в этом месте и превратить воздух в паяльную лампу, но Человек-Краб слишком близко, а арена слишком маленькая, и сжечь себя вместе с ним не входит в ту маленькую стратегию, что у меня есть.

Человек-Краб продолжает сыпать блокбастерными заклинаниями, извергая огонь и серу. Если он будет продолжать так быстро швыряться по-крупному, всё, что мне нужно cделать, это держаться в сторонке, пока он не выдохнется.

Я бросаю ему в лицо звёздную вспышку. Она начинается как плазменный шар размером с кулак, который взрывается тысячей пылающих осколков шрапнели. Человек-Краб поднимает щит, чтобы блокировать заклинание, и я проскальзываю снизу, вонзая ему в живот наац, готовясь нанести смертельный удар.

Его лицо пожирают огненные шары, но он защищает единственный рабочий глаз и опускает на меня свой щит, словно гильотину. Я вонзаю наац ему в живот на несколько сантиметров, но недостаточно глубоко, чтобы прикончить его. Он целится щитом мне в голову, но я уклоняюсь. Он поднимает его высоко и обрушивает прямо на наац, переламывая тот пополам. Этого не должно было случиться. Когда наац получает подобный удар, он обмякает и прогибается посередине, как резина. Мой же разлетается вдребезги как стекло. Перелом чёткий и ясный, будто кто-то взял ножовку и надрезал его. Я смотрю на Человека-Краба. Наац был подстроен, и он знал это. За ту секунду, что мне требуется, чтобы понять это, он берёт мою левую руку в Верналис и сжимает клешню. Возникает единственный белый приступ боли, когда он сжимает мою руку и отрывает её чуть ниже плеча. Гонка между мной и рукой за то, кто первым ударится о землю. Я побеждаю.

Толпа совершенно слетает с катушек. На секунду безумные крики и топот звучат так, словно я вернулся на настоящую арену. Я расслабляюсь. Мне не хочется крякнуться в парке захолустного Гувервилля[245]245
  Появившийся в США в начале 1930-х годов термин, которым назывались небольшие поселения, состоявшие из палаток и лачуг, которые строили и в которых были вынуждены жить тысячи американцев, потерявших жильё и работу в результате Великой депрессии 1929–1933 годов.


[Закрыть], но вернувшись на настоящую арену, я могу умереть счастливым.

Человек-Краб раскланивается по всему периметру стадиона. Что же до меня, я просто лежу здесь и истекаю кровью. Со мной кончено, и он это знает. Я хочу прилечь поспать и оставаться в таком состоянии. Ангел в моей голове поднимает крик. Он напоминает мне, что если я отключусь, то умру, как и Элис. Я позволяю своему разуму уплывать прочь, и боль полностью овладевает мной. Агония раздробленных мышц и костей хорошенько раскручивает мои движки. Я рявкаю адское боевое заклинание, чтобы замедлить кровотечение, и затем ещё одно, чтобы всосать кровь в землю, чтобы никто не заметил, что она человеческая.

Человек-Краб впитывает любовь. Ещё несколько поклонов, и он вернётся прикончить меня.

Джон Уэйн не стал бы стрелять человеку в спину, но это моя любимая мишень.

Я являю гладиус и поднимаюсь. Не сказать, чтобы я твёрдо держался на ногах, но я достаточно близко, чтобы это было не важно. Я как можно выше заношу гладиус и отсекаю руку с Верналисом Человека-Краба. Толпа стихает. Человек-Краб пялится на свою культю. Следом я отнимаю ему ногу. Он падает ничком, балансируя на руке и ноге. Он пытается повернуться ко мне лицом, чтобы напасть. Вслепую размахивает щитом в надежде, что я подойду слишком близко, и он сможет сокрушить меня. Я позволяю ему сократить дистанцию, прежде чем забрать и эту руку тоже. Я всё жду, что вооружённые охранники откроют огонь из дробовиков, но они просто наблюдают, такие же остолбеневшие, как пьяницы на трибунах. Я, пошатываясь, направляюсь, чтобы встать перед Человеком-Крабом. Хочу, чтобы он видел это.

У него осталась одна нога, и я отсекаю её по колено. Я хочу, чтобы он смотрел мне в глаза. Я хочу, чтобы толпа впитывала каждую минуту этого. Я убиваю их всех. Каждую толику боли, что я причиняю Человеку-Крабу, я причиняю им всем. Геноцид – это зло, а в данный момент зло хорошо на вкус.

Я разрезаю Человека-Краба справа налево, через всю грудь. Прежде чем он разваливается на части, я делаю гладиусом мах сверху вниз, аккуратно рассекая его от черепа до задницы. Он разваливается на четыре больших прижжённых куска запечённой ветчины.

Это, дамы и господа, то, что мы зовём зрелищностью, с любовью от Сэндмена Слима.

На стадионе по-прежнему тихо, как будто из него выкачали весь воздух. Но требуется всего лишь, чтобы кто-нибудь уронил бутылку, и этот звук сразу же выводит всех из ступора. Вы этого не предвидели, не так ли? Что какой-то отвратительный полудохлый пехотинец-адовец сможет достать гладиус. Спите крепко, гадая, какими ещё тайными способностями обладают наши пехотинцы.

Моя левая рука перестала кровоточить, но на её месте всё ещё большая открытая рана. Я лаю заклинание боли, прижимаю к руке гладиус и прижигаю рану. Затем я падаю и погружаюсь в утешительную темноту.

Я чувствую, как пара охранников тащат меня обратно к загонам. Я не возвращаюсь в загон к остальным пленникам. Они бросают меня одного в один из затемнённых фургонов. Даже сквозь полумёртвый туман я вижу, что они напуганы до усрачки. Может, я шпион или прибывший с проверкой офицер из Пандемониума, а они просто швырнули меня в колодец смерти с разъярённым стероидным болваном. Запах моей сожжённой кожи вызывает у меня тошноту. Чёрт, я бы сейчас не отказался от сигареты.

Я шарю руками в поисках «Проклятий». Это и в самом деле ад. Осталась одна сигарета, да и ту раздавили до неузнаваемости во время боя. Швыряю пачку в темноту. Ангел пытается мне о чём-то напомнить. Лезу обратно в карман и нахожу целебное худу-яйцо Мунинна. Кусаю его, и что-то успокаивающее и сладкое стекает по моему горлу. Спустя несколько секунд голова проясняется. Я всё ещё слаб, но боль прошла, и мир под моей задницей кажется твёрдым.

Я выпускаю на свободу ангела. Мне нужно всё обдумать, потому что, если только у моей новой культи нет плана 007, как вытащить нас отсюда, мне придётся назвать то, что я оставил свою руку там на арене, серьёзным провалом.

Интересно, есть ли способ отключить в этом месте антихуду покров. Я не слишком горд, чтобы заползти в тень и вечность-другую похныкать в Комнате. Мейсон уже развешивает плакаты о розыске. Он знает, что я здесь. Какое мне дело, если один из его карманных волшебников обнаружит, что я воспользовался ключом? Но я снова в зоне заключения, и покров работает, так что я не могу воспользоваться каким-нибудь худу. И с подрезанным крылом я не пробьюсь через всех этих охранников.

Мне нужно остановиться на минутку и перевести дыхание. Я не знаю, насколько хватит яйца Мунинна. Мне нужно продолжать двигаться, пока оно действует. Я позволяю ангелу завладеть моими органами чувств. Он может видеть прямо сквозь жестяные стенки фургона.

Я ожидаю увидеть здесь Роммеля вместе с Африканским корпусом, но в радиусе ста метров нет ни одного адовца. Я Чернобыль в гнезде белого отребья[246]246
  White trash – унизительное расовое и классовое оскорбление, используемое в американском английском для обозначения бедных белых людей, особенно в сельских районах на юге Соединённых Штатов.


[Закрыть]. Ангел осматривает всё вокруг на триста шестьдесят градусов. Несколько адовцев, достаточно храбрых, чтобы держаться в пределах видимости, располагаются со стороны фургона, смотрящей на арену. Позади меня пустое поле. Но фургон защищён тем же заклинанием мальбранш, которое здорово долбануло меня на платформе. Я прорезаю в стенке дыру размером с человека и вываливаюсь наружу. Если я буду держать фургон между собой и бандой, то смогу поджав хвост незаметно исчезнуть в темноте.

Полагаю, это и есть план Б.

Всего в нескольких кварталах отсюда улицы забиты. Не знаю, где я нахожусь. Я пытаюсь выглядеть невозмутимым со своей отсутствующей рукой и боком пальто, пропитанным запёкшейся кровью и опалённым гладиусом. В толпе легко затеряться. Как и то, что многие из лежащих на улице и просящих милостыню у продуктовых лавок лузеров выглядят ненамного лучше меня.

Интересно, понял ли кто-нибудь из больших умов там на стадионе, что меня больше нет в фургоне? Один из самых храбрых скоро решит проверить руку, которую я там потерял, увидит, что она человеческая, и неизбежно поймёт, кому она принадлежит. Мои плакаты о розыске повсюду, так что меня не беспокоит, что узнают, что рука принадлежит мне, но мне ненавистна мысль, что какой-то адовец-хуесос повесит её у себя на стене в качестве трофея.

Это первый переполненный клочок земли, который я увидел в Элефсисе. Страна хардкорного мародёрства. Вместо того, чтобы нападать на отдельные рынки за углом, самые предприимчивые сносят их подчистую и устанавливают свои собственные ларьки. Это аллея аттракционов на окружной ярмарке, полная уродливых исчадий ада и голодающих атеистов, либо отчаявшихся, либо храбрых, либо достаточно глупых, чтобы копаться в сточных канавах и мусоре в поисках объедков. Глядя на происходящее на стадионе и на зачищающих здесь город безжалостных ублюдков, я не вижу большой разницы между мародёрами и той бандой, что преследовала нас с Джеком, за исключением того, кто им платит. Я задумываюсь, сколько солдат в легионах Люцифера были истово верующими, а сколько – простыми наёмниками. Ещё одна прекрасная проектная работа, Боже. Ты нажрался клетчатки и высрал ангельскую армию, которую можно купить за пиво и Твинки.

На стенах некоторых зданий впечатляющие трещины. Как и дома, некоторые подпёрты опорами линий электропередач. Другие гидравлическими автоподъёмниками и сломанными экскаваторами. В переулках рядом с горами мусора высотой в два этажа открытые выгребные ямы. Вот где тусуются большинство сумасшедших и атеистов, собирая и прикарманивая всё, что могут съесть или выменять. Трещины в тротуаре сочатся канализационной кровью, но я не вижу каких-либо больших воронок. Наверное, вот почему все собрались в этой части города.

Будучи подобным калекой, это никак не облегчает вызволение Элис из психушки, но когда Мейсон начнет свою войну, нигде не безопасно. От этого никуда не денешься. Это путешествие – комплексная сделка. Я должен найти Элис, и мне нужно остановить Мейсона. Одно ни черта не значит без другого.

Я продолжаю трогать левый бок, пытаясь нащупать отсутствующую руку и задаваясь вопросом, не совершил ли ошибку. Может, я всё ещё лежу на улице, где кирпич ударил меня сбоку по башке. Может, Человек-Краб поразил меня заклинанием иллюзии, и моя рука всё ещё на месте. Клянусь, я чувствую, как шевелятся пальцы. Но это просто синдром фантомной конечности. Понадобится время, чтобы все подходившие к руке нервы поняли, что там ничего нет, и умерли. Может, когда я вернусь домой, Аллегра сможет снабдить меня большой стальной перчаткой Железного Человека. Это бы до жути перепугало самых крутых Таящихся. Сэндмен Слим, нефилим-киборг.

На улице полно ларьков, и мародёры делают это место практически схожим с обычным адом. Но это не он, и я всё ещё не знаю, где нахожусь. Похоже, стена Элефсиса обходит весь Гриффит-парк от 101-й с одной стороны и до шоссе Голден-Стейт с другой. Я всё ещё вижу Обсерваторию-психушку прямо на севере. Если бы у кого-нибудь здесь была пушка, то они могли бы выстрелить мною прямо в холм, и я оказался бы там. Мне надо найти одну из туристических дорог. Если бы я попытался забраться на чёртов холм сквозь деревья, то всё ещё бы шёл спустя час после того, как вселенной пришёл конец. Мне нужна какая-нибудь возвышенность, чтобы сориентироваться.

В толпе бродят несколько Кисси. Они выслеживают мародёров, делая их пугливыми, параноидальными и ищущими драки. Они нашёптывают торговцам, которые начинают громко спорить со своими покупателями. Вот один в переулке швыряет зажжённые спички в пустые окна. Ещё ничего не загорелось, но дайте время. Я даже не пытаюсь отпугнуть их. Я не хочу выдать себя, и я слишком слаб, чтобы угрожать им.

Сейчас самое сложное – держать голову прямо, а мысли связными. Яйцо Мунинна не будет действовать вечно. У меня в руке уже появляются болевые ощущения. Может, это нормально, а может признак того, что яйцо иссякает. Меня впервые лишили конечности. Я не эксперт. Я натыкаюсь на стол. Выпивка, сигареты и бутылки со снадобьями стыкаются друг о друга. Некоторые падают. Я наклоняюсь, будто пытаюсь помочь поднять их, но на самом деле пытаюсь прикарманить пачку «Проклятий». Владелец выходит из-за прилавка и кричит на меня, подчёркивая свою точку зрения тем, что пинает меня в левый бок, где я ничего не могу с этим поделать.

Я подхожу к большому перекрёстку. Элефсис не горит, но Лос-Анджелес светится как уголь и плюётся огнём в небо. Я ныряю в четырёхэтажную парковку. Нижний этаж обустроен как лагерь сквоттеров. Здесь атеисты и сумасшедшие с холма, костры и палатки. Это место воняет телами и отходами. Я поднимаюсь по пандусу на второй этаж. Здесь меньше обитателей, и никто меня не беспокоит. Я продолжаю подниматься.

Третий этаж разнесён в хлам, как будто взорвалась бомба. Каждый сантиметр почернел и обгорел. Не похоже на бомбу. Скорее на пожар, достаточно крупный и жаркий, чтобы не оставить ничего, кроме наполовину расплавленных автомобильных шасси. Я устал после прогулки от стадиона. Нахожу местечко в темноте позади лифтов и ложусь. Голове так приятно от прохладного бетона. Я рад, что Элис здесь нет, и она не видит меня таким. Это может поколебать её уверенность в моём образе рыцаря в сияющих доспехах.

Воздух здесь относительно чистый, но я по-прежнему ощущаю запах тел внизу. Один запах не отсюда – непреодолимая уксусная вонь. Я поднимаю голову, вижу стоящего на расплавленном остове «МИНИ Купера» Йозефа.