Текст книги "Алоха из ада (ЛП)"

Автор книги: Ричард Кадри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц)

Аллегра смотрит мимо меня на отца.

– Отведите его в холл и дайте мне взять свои инструменты. Я пока не хочу трогать мальчика.

Травен добирается до холла на своих двоих, хотя мы с Кэнди идём сзади, чтобы подхватить его, если он упадёт. Он опускается на один из пластиковых стульев. Затем наклоняется вперёд, уткнув лицо в ладони.

– Кажется, я оставил там свою сумку, – говорит он.

– Не волнуйтесь, Отец. Мы вернём вам её, – говорит Видок.

Я протягиваю ему ключи от машины Аллегры.

– Прости. Я бы вернулся и забрал её, но мне нужно кое-что сделать.

– Понимаю, – произносит он. Он глядит на меня так, словно я изо льда, и кто-то собирается плеснуть на меня кипятком. Я взорвусь или просто растаю?

– Мы все слышали, что сказал тот демон в «Авиле». Джимми, не делай ничего безрассудного, опираясь на слова подобного существа. Они мастера лжи.

Я качаю головой.

– Это говорил не демон. Это действительно был Мейсон. И у него Элис. Я не собираюсь совершить ничего безумного. Я собираюсь сделать то, что следовало сделать с самого начала.

– Что именно? – спрашивает он, но я игнорирую вопрос.

– Позвони родителям Хантера. Скажи им, что с ним всё в порядке, и дай адрес. Мне нужно идти.

Я ловлю взгляд Кэнди, и она следует за мной на парковку.

– Куда направляешься? – В её голосе слышится лёгкая дрожь.

Я подхожу ближе и говорю:

– Я знаю, что это самая хуёвая ситуация, в которую я только мог тебя втянуть, но мне нужно кое с кем поговорить. Пожалуйста, верь мне. Встретимся в отеле, как только я смогу.

Она смотрит на меня.

– Ты ведь вернёшься, правда?

– Конечно.

– Обещай.

– Обещаю.

Она целует меня. Я целую её в ответ, хотя в глубине души уже собираюсь сделать то, что должен.

Она делает шаг назад.

– Ты возвращаешься обратно, да? Обратно в ад.

– У меня нет выбора. Они похитили Элис с небес из-за меня. Я не могу оставить её там внизу.

Кэнди кивает.

– Знаю. Ты должен поступить правильно. Скачи в закат и верши своё «Злой, плохой, хороший» правосудие. Думаю, именно тем ты мне и нравишься. Ты из лучших побуждений совершаешь самые ебанутые поступки.

– Увидимся в отеле. Честное скаутское.

– Куда направляешься?

– Мне нужно поговорить с Мустангом Салли.

К тому времени, как я сворачиваю за угол, мои руки трясутся. Даже ангел в бешенстве, а этого не так-то просто добиться. Мне хочется, чтобы кто-нибудь попытался залезть мне в карман или достал нож. Мне нужен повод. Всё, что мне нужно, лишь повод.

Ко мне никто не приближается. В настоящий момент я нахожусь где-то к югу от здравого рассудка, и все это видят. Похуй. Я позволяю разуму ангела выйти наружу и начать читать улицу, пока он не нацелился прямо на нужную машину. Она остановилась на красный свет напротив меня. Вторая от светофора. Внутри парочка бандитов. Те то ли собираются кого-то обстрелять из машины, то ли уже возвращаются после нападения. Они слишком обдолбаны, чтобы ангел был уверен. Для меня этого вполне достаточно. Я направляюсь через остановившийся поток к машине бандитов, красному «Бонневиль лоурайдер» середины пятидесятых. Приставляю.460 к виску водителя.

– Предпочитаешь сохранить машину или башку?

Сзади сидят два крутых парня. Настоящие громилы. Размером с крупного полузащитника. Один из них собирается схватиться за свой пистолет. От него разит взвинченностью. Я взвожу курок прижатого к голове водителя.460 и вытаскиваю того через окно. Одной рукой швыряю его на капот соседней машины. Ударяясь, он оставляет изрядную вмятину и сползает на асфальт. К тому времени, как я направляю пистолет обратно на двух крутых парней, те уже в спешке покидают машину с пассажирской стороны. Я забираюсь внутрь и завожу мотор.

Меня не волнует, что сейчас самый разгар дня, что наблюдает сотня людей, и что дорожные камеры на светофорах всё записывают. Я хочу свидетелей. Я хочу, чтобы они всё видели, чтобы, когда я вытащу их из машины, всажу пулю в бензобак, чтобы взрыв озарил улицу, они поняли.

– Это и есть мир. Таков, каков он есть, – скажу я им. – Может Иисус и умер за ваши грехи, но девушка за них горит. Я бы променял все до единой ваши грёбаные жизни за одну минуту её. Не смейте молиться за неё. Перебирайте чётки и молитесь за себя, потому что если она отправится вниз, то я Полковник[125]125
  Намёк на полковника Сандерса, основателя сети ресторанов KFC.


[Закрыть], сковородка раскалена, а вы мои цыпы на скотном дворе.

Но я не говорю этого. Я беру машину и уезжаю. Прямо сейчас я ни за что не смог бы произнести эти слова. Скорее всего, я стоял бы там, шипя и корчась. Просто ещё один бездомный шизик. Затем я бы поджёг перекрёсток каким-нибудь адским худу, и никто из них не понял бы, за что.

На светофоре загорается зелёный, и я подрезаю соседний автомобиль, солидно с визгом совершая запрещённый поворот с Сансет налево, направляя «Бонневиль» в переулки, прочь от копов.

Невзрачные маленькие районные улочки с их лежачими полицейскими и знаками «стоп» тягучи как патока, но в конечном итоге я добираюсь до Фэйрфакс, где останавливаюсь заправиться. Наполнив бак, я направляюсь в маленький магазинчик внутри заправки. Нигде больше вы не купите подобной еды. Донатсы по вкусу напоминают пары дизельного топлива, и вам приходится давиться гамбургерами из микроволновки, приправленными горчицей и луком, чтобы скрыть привкус рака. До того, как попасть в Даунтаун, я провёл изрядно времени в подобных местах. Они представляют собой пропитанный растворителем оазис для людей, которые пьют до закрытия баров, и у которых слишком поджарены мозги, чтобы отыскать «Дэннис»[126]126
  Популярная в США сеть закусочных.


[Закрыть] и получить инъекцию жира, которая, как они надеются, впитает тот яд, что они глотали весь вечер. Здесь всё отравлено и настолько полно консервантов, что будет жить вечно. Это Валгалла фастфуда. Я хватаю пластиковую корзину и брожу по проходам, наполняя её правильной смесью самой сладкой, самой жирной и самой гарантирующей-сердечный-приступ дряни, которую только могу найти.

Мне давно следовало с этим разобраться. Как вернуться в Даунтаун сейчас, когда Мейсон практически лишил меня возможности попасть туда. Я не рассчитывал, что этот маленький хер так быстро обзаведётся друзьями. Он забалтывал своих адских стражей, их боссов, боссов их боссов, когтями и худу прокладывая себе путь вверх по адовой пищевой цепочке, пока не добрался до некоторых из генералов Люцифера. С такой хваткой ему было легко расставить ловушки и стражу у всех моих излюбленных входов и выходов в ад и из ада. И не похоже, чтобы я мог просто наугад выбрать новый вход. Ад – сложное место. Я мог бы выйти в болото или Дом Пылающего Льда. И не похоже, что можно доверять большинству карт ада. Люцифер был достаточно параноиком, чтобы расставлять фальшивые ориентиры и передвигать горы и города, так что ориентироваться вне городов чертовски близко к невозможному, если только не знаешь уже, куда направляешься. Или у тебя есть гид. Но я в некоторой степени слишком известен там внизу, чтобы запрыгнуть в экскурсионный автобус «Грей Лайн»[127]127
  Крупнейшая в мире компания, организовывающая обзорные экскурсии в городах.


[Закрыть] и надеяться, что никто меня не узнает.

Я знаю все задворки и закоулки Пандемониума, но, если Мейсон запер Элис в другом городе, мне понадобится помощь, чтобы добраться туда. Адовцы могут быть очень сговорчивы, если вырвешь им достаточно зубов, так что я знаю, что смогу найти проводника. Что мне действительно охуеть как нужно, так это грёбаный путь внутрь. В Лос-Анджелесе есть лишь один человек, который может знать, и которому я достаточно доверяю, чтобы спросить.

Я отношу продавцу корзинку с донатсами, конфетами, чипсами, охлаждёнными бургерами и сэндвичами с барбекю. У него красные глаза, и он скучает, стараясь спрятать «Хастлер», который листал всё то время, что я был в магазине. Я предоставляю ему доставать содержимое моей корзинки. Мои руки могли бы заработать диабет и инсульт от одного прикосновения к обёрткам.

– Брось ещё блок «Лаки», – говорю я.

Парень вздыхает. Я испортил его день, попросив повернуться и что-то взять.

– Мы не продаём блоками. Только пачками.

– Тогда продай мне десять пачек и оставь их в коробке.

Он на минуту задумывается. Я слышу, как вращаются шестерёнки. Управляющая его мозгом фабрика извергает огромные клубы дыма ганджи. Наконец, он придумывает что-то, что не заставит его показаться слишком тупым.

– Есть какое-нибудь удостоверение?

– Ты правда полагаешь, что я ещё несовершеннолетний?

Он пожимает плечами.

– Нет удостоверения, нет сигарет.

Я достаю из кармана две двадцатки, кладу на прилавок и двигаю к нему.

– Вот моё удостоверение.

Ему снова нужно подумать. Рабочие бегут с фабрики. Котёл может рвануть. Парень берёт банкноты и проверяет, что они не фальшивые.

– Ну, ладно. Никому не говорите.

– Кому я скажу?

Он на мгновение задумывается, словно это вопрос с подвохом, но постепенно эта мысль покидает его забитый смолой мозг, наряду со столицами штатов и знаниями по математике. Он бросает блок «Лаки» на груду смертоносных снеков и пробивает всё, положив изрядно замусоленный «Хастлер» на прилавок, пока отсчитывает сдачу. Затем до него доходит, что он натворил. Он замирает. Похоже, он подвис до конца дня.

Я забираю пакет и говорю: «Сдачи не надо. Я уважаю тех, кто читает».

Я возвращаюсь к «Бонневилю» и ставлю пакет на пассажирское сиденье. Пришло время поговорить с единственным, кто, возможно, способен помочь мне попасть в Даунтаун. Мустангом Салли, сильфидой[128]128
  Существо, дух, обитающее в воздухе.


[Закрыть] автострады.

В каждом городе есть Мустанг Салли. В каждом городке и деревне в джунглях с грунтовой дорогой. Она дух дороги, древний и могущественный. Если сложить все автострады, окружные и городские дороги Лос-Анджелеса и окрестностей, это означает, что Салли контролирует тридцать тысяч километров загруженной территории. И это даже не считая призрачных дорог и лей-линий[129]129
  Так называются линии, по которым расположены многие места, представляющие географический и исторический интерес, такие как древние памятники, мегалиты, курганы, священные места, природные хребты, вершины, водные переправы и другие заметные ориентиры. Из лей-линий складываются геометрические формы разных масштабов, которые все вместе образуют единую сеть – предположительно, силовых линий энергетического поля земного шара.


[Закрыть].

Я сворачиваю «Бонневиль» на обочину 405-й, автострады, идущей вдоль бульвара Сепульведа, самой длинной улицы Лос-Анджелеса. Я вскрываю упаковку «Лаки», достаю одну пачку и надрезаю чёрным клинком. Я проскальзываю по переднему сиденью[130]130
  Переднее сиденье «Бонневиля» представляет собой сплошной диван во всю ширину салона.


[Закрыть] и выбираюсь с пассажирской стороны. Не самое подходящее время умирать.

Транспортный поток несётся мимо меня со скоростью сто километров в час, и никто даже не смотрит в мою сторону, когда я обхожу машину сзади и царапаю на бетоне шоссе символ Мустанга Салли. Закончив, я встаю в центре знака, достаю «Лаки» и закуриваю. Проносящиеся машины тянут дым за собой, будто он хочет последовать за ними по дороге. Я курю и жду.

Мустанг Салли курсирует по дорогам Лос-Анджелеса двадцать четыре на семь ещё с тех пор, когда те представляли собой лишь пешеходные тропки, лошадиные следы и колеи от повозок. Насколько мне известно, она никогда не спит и никогда не останавливается, если только кто-нибудь не оставит подношение. За последнюю сотню лет она перебрала все виды автомобилей, которые вы можете назвать. Конечно, ей никогда не нужно останавливаться для заправки. Салли ест, но только дорожную еду. То, что можно найти в магазинчиках при заправках и в торговых автоматах. Ей не нужно есть. Ей просто это нравится. Это как я и угон машин. Иногда просто хочется почувствовать себя обычным. Как человек. Она ест. Я вожу.

Двадцать минут спустя в нескольких метрах позади меня на обочине останавливается серебристо-чёрная «Шелби Кобра». Я отхожу от её символа и протягиваю «Лаки».

Салли выше, чем я помню. Выше того, кто с комфортом провёл весь день и всю ночь в компактном спорткаре. У неё тёмные волосы. Может, угольно-чёрные с голубоватым отливом. На ней белое вечернее платье и самые высокие шпильки по эту сторону Гималаев. Не представляю, как она в этом водит. Она медленно подходит ко мне, попутно оценивая. Это её шоу, и заставлять меня ждать – его часть. На ней пара мягких белых водительских перчаток из телячьей кожи. В одной руке болтается маленькая сумочка c золотой окантовкой с застёжкой. Она истинная богиня, за исключением одной детали. На ней что-то вроде круглых очков с дымчатыми линзами; которые лет сто назад носили слепые. Они разрушают образ богини. Как Мона Лиза с кольцом в губе.

Когда нас разделяет всего полметра, она останавливается, стягивает водительские перчатки и бросает их в сумочку. Она берёт сигарету из моей руки и глубоко затягивается, медленно выпуская дым из ноздрей.

– Без фильтра. Ты милый мальчик.

Хотел бы я знать, что скрывается за этими тёмными очками. Клянусь, даже при свете дня я вижу слабое свечение из-под линз. Там вполне могли бы оказаться двойное солнце или фары. Вам бы не захотелось направить свою дорожную ярость на эту женщину.

Мустанг Салли поднимает голову и несколько секунд пристально разглядывает меня.

– Я тебя знаю. Очаровательный француз представил нас друг другу.

У неё низкий мурлычущий голос курильщика, из тех, что вы практически ощущаете у себя в груди, когда она говорит.

– У тебя хорошая память. Это был мой друг Видок. Он искал могилу Микки Хаммера[131]131
  Вымышленный нью-йоркский частный детектив, герой произведений американского детективного писателя Микки Спиллейна.


[Закрыть] и решил, что раз ты бывала везде и всё видела, то могла обратить внимание, где он похоронен.

– Да. Он алхимик, а Микки был … кем? Ищейкой? Он тоже оставил мне несколько даров.

– Микки был охотником за шлаком. Он мог выследить кого угодно и что угодно по его следу в эфире. Полагаю, он нашёл не того, кого следует, потому что в итоге оказался мёртвым. Говорили, что его похоронили со свитком, объясняющим, как это делается. Ты рассказала Видоку, где найти его могилу.

– И он нашёл то, что искал?

– Тело было там, где ты сказала, но кто-то добрался туда раньше нас и обчистил его. Найти это тело стоило Видоку множества донатсов.

Она пожимает плечами и смотрит на поток машин.

– Такова цена дороги. Это бензин, трёп или еда. Никто не ездит бесплатно.

Я возвращаюсь к байку и приношу ей пакет со снеками. Салли улыбается, когда видит его. Я протягиваю пакет ей. Она не берёт его. Лишь оттягивает ногтем краешек пакета и заглядывает внутрь.

– Ну надо же. Должно быть, ты ищешь алмаз величиной с отель «Риц»[132]132
  Название фантастической повести Ф. С. Фицджеральда.


[Закрыть]. – Она улыбается улыбкой тигрицы. – Положи его в машину и задавай свой вопрос.

Я иду туда, где она припарковалась. Сиденья «Кобры» идеальны. Они выглядят совершенно новыми, но, должно быть, она намотала на этой штуке тысячи миль. Единственное, что выдаёт то, что она здесь живёт и ест, это тянущийся за машиной, насколько видит взгляд, мусорный след. Коробки от печенья. Целлофан от пирожных. Смятые пачки из-под сигарет. Салли метит свою территорию, и никто её не останавливает. Ни КДП[133]133
  Калифорнийский Дорожный Патруль (California Highway Patrol). Правоохранительный орган в американском штате Калифорния, имеет юрисдикцию патрулирования по всем автомагистралям в Калифорнии и может выступать в качестве полиции штата.


[Закрыть]. Ни копы. Никто.

Я возвращаюсь как раз в тот момент, когда она тушит сигарету носком своей изящной туфельки.

– Мне нужен чёрный ход в ад, – говорю я, – так, чтобы никто не заметил.

Она кривит губы в полуулыбке.

– Проникновение в ад. Старинная магия. Времён сотворения мира. Когда разные планы бытия ещё не были настолько далеки друг от друга, чтобы обитатели одного даже не верили в существование другого.

– Это проблема?

– Зависит от того, как ты хочешь туда попасть. Есть места, где эту двенадцатиполосную ленту Мёбиуса родители называют детям тем адом, где они окажутся, если будут себя плохо вести. А есть и другие места, где она рай.

Она улыбается.

– Ты не захочешь идти этим путём. Он слишком непредсказуем.

– А есть другие пути?

– Не нужно так спешить. Дай леди минуту подумать.

Она берёт из пачки ещё одну «Лаки». Я даю ей прикурить от зажигалки Мейсона. Когда она вдыхает дым, клянусь, свечение за её солнцезащитными очками становится ярче.

– Классная тачка, – говорю я.

– Спасибо. Она милая, но, наверное, пора её продавать. Она становится слишком заметной. В наши дни, если ты владеешь чем-то достаточно долго, оно становится винтажным, и все это хотят. В моё время, когда что-то было старым, оно было просто старым.

– Держу пари, она хорошо справляется с этими дорогами.

Она равнодушно пожимает плечами.

– У каждой дороги свой собственный путь. Видел бы ты те несколько царапин на земле на Плодотворном Полумесяце[134]134
  Древний Ближний Восток.


[Закрыть]. Первые дороги, которые призвали меня к жизни. В то время приличная пара сандалий была высокой технологией.

Она протягивает «Лаки». Я колеблюсь.

– Всё в порядке, – говорит она, – половина работы быть духом – это знать, когда делиться.

Я беру сигарету. Она достаёт из сумочки золотую зажигалку и прикуривает мне сигарету.

– Ты знаешь, о чём просишь? Ты имеешь хоть какое-нибудь представление о том, что такое ад? – говорит она, бросая зажигалку обратно в сумочку.

– Я провёл одиннадцать лет в Даунтауне, так что, да, очень хорошо себе представляю.

Это привлекает её внимание. Она медленно обводит меня взглядом, или что там у неё за очками.

– Я был жив. Единственное живое существо, когда-либо побывавшее там внизу, и уж точно единственное, когда-либо выбравшееся оттуда.

– А-а. Это ты. Монстр, убивающий монстров.

Её тело расслабляется, будто мы болтаем друг с другом в баре.

– Какое облегчение. На мгновение я испугалась, что ты призрак. Я не люблю иметь дело с мертвецами. Они оставляют жалкие подношения.

– Полагаю, бестелесность делает немного робким.

– Это ещё не всё. Призраки – нытики. Когда им не нравится данный мною ответ, некоторые даже пытаются преследовать меня. Меня! Можешь себе представить, как это раздражает, когда в твоей машине всё время стонет призрак? Я изгоняю их в дорожные сооружения. Эстакады или «листья клевера». Пусть сотню-другую лет понаблюдают, как мимо передвигаются живые, и поглядим, улучшит ли это их манеры.

Интересно, знают ли живущие в подземных переходах бомжи, что мочатся на мёртвых?

Мустанг Салли внимательно смотрит на меня.

– Зачем ты хочешь отправиться обратно? Сбежать один раз было настоящим подвигом. Ты пытаешься прославиться тем, что сделаешь это дважды?

– Я собираюсь отыскать подругу, которой там не место. А затем собираюсь кое-кого убить. А если будет время, может, остановлю войну-другую.

Это вызывает её смех. Хриплый вой во всю глотку.

– Ты не легкомысленный. Но, возможно, сумасшедший.

– Мои друзья не стали бы с этим спорить, так что и я не буду.

– Эта подруга, которую ты собираешься спасти, она твоя возлюбленная?

– Ага.

Салли пристально смотрит на дорогу. Жар отражается от неё, делая автомобили вдалеке размытыми и нереальными.

– Знаешь, о чём меня спрашивает большинство людей, когда я для них останавливаюсь?

Она ждёт. Предполагается, что я задам вопрос.

– О чём?

– Ты можешь подумать, о том, где отыскать сбежавшего мальчика или оставленную девочку. Но нет. Они хотят знать, куда им следует отправиться, чтобы обрести счастье. И как мне на это ответить? Дорога не для того, чтобы сделать тебя счастливым. А для того, чтобы ты мог найти собственный путь. Поскольку они приносят мне сигареты, то ожидают, что я избавлю их от страданий.

– И что ты отвечаешь?

– Я велю им отправляться на заправку и купить самую большую карту, которую только смогут найти. Неважно, карту города, штата или мира. Я велю им открыть её, закрыть глаза и ткнуть пальцем в карту. Там вы найдёте то, что ищете.

– Побег в неизвестность несомненно поможет проветрить мозги. Звучит как довольно хороший совет.

– Спасибо.

Я курю сигарету, когда машина дорожного патруля притормаживает и присматривается к нам. Салли едва заметно делает водителю знак проезжать. Коп теряет интерес, переключает внимание обратно на дорогу и продолжает движение.

– Есть мысли касательно моей проблемы? – спрашиваю я.

– Да. То, что ты хочешь, не так сложно сделать, но это не так просто, если ты понимаешь, о чём я. Что тебе нужно, так это Чёрная Георгина[135]135
  Прозвище Элизабет Шорт, жертвы нераскрытого убийства в 1947 году в окрестностях Лос-Анджелеса. Тело жертвы было расчленено.


[Закрыть].

– И это означает, что?

– Ты должен умереть. И не смертью спокойно-уйти-в-эту-славную-ночь. Всё будет довольно грязно.

История моей жизни.

– Я надеялся на нечто, больше в стиле фокуса-покуса. Попасть в Даунтаун покойником и застрять там в некотором роде противоречит цели моего прихода к тебе.

Она щелчком отправляет окурок «Лаки» на дорогу. Он описывает идеальную дугу, словно падающая звезда. Помечает свою территорию, так что больше копы нас не побеспокоят.

– Глупый мальчик. Я сказала, что тебе нужно умереть. Я не сказала, что ты будешь покойником. Умирание – это просто подношение, которое ты делаешь за право прохода. Как только окажешься по другую сторону, долг уплачен, и ты снова будешь самим собой.

– О какой степени жестокости мы говорим? Я имею в виду, она включает в себя слово «внутренности»?

– Твоей смерти не требуется быть такой же барочной, как у бедной Черной Георгины Элизабет Шорт. Достаточно автомобильной аварии. Конечно, на перекрёстке.

– Есть что-то, что я должен сделать?

– У тебя при себе должен быть предмет, который носила или которого касалась жертва насильственной смерти. Подойдёт, что угодно. Фотография. Кольцо выпускника. Идеально, если та подруга, которую ты хочешь отыскать, умерла насильственной смертью. Возьми что-нибудь из её вещей. Держи его при себе, чтобы он касался твоей кожи, когда будешь проходить. Любовь и смерть. Нет более могущественной комбинации.

Это хорошие новости, но что из вещей Элис мне взять с собой? Может быть что-то, о чём она скучает. Или это слишком подло, напоминать ей о жизни здесь? С другой стороны, слегка неправильно принести пульт от телевизора или её зубную щётку.

– Как мне найти нужный перекрёсток?

– Элизабет Шорт убили возле Леймерт-Парка. Там был замечательный перекрёсток, но теперь это сплошные пригороды. Почему бы тебе не попробовать проезд под I-10 на Креншоу? Это приличный маленький перекрёсток. Всё, что от тебя требуется, это втопить педаль газа и воткнуть машину в одну из бетонных опор автострады. Я буду рядом, чтобы слегка подтолкнуть тебя на другую сторону.

– Спасибо. Я ценю это.

Она кивает и неспешно направляется к своей машине. Я следую за ней. Она роется в пакете со снеками и достаёт упаковку мармеладок. Вскрывает её, предлагает мне, и когда я качаю головой, накалывает один ногтем, снимает зубами и жуёт. Запускает руку в пакет и копается в мармеладках в поисках какой-то конкретной.

– Я делаю это только потому, что хотя может ты и сумасшедший, ты не глуп. Ты не считаешь себя Орфеем, и что ты можешь вернуть свою подругу в мир живых. Это означает, что ты готов умереть и перейти в худшее место Мироздания ради того, кого любишь, но никогда не сможешь по-настоящему обладать. От такого даже у столь древнего существа, как я, мурашки бегут по коже.

– По правде говоря, я бы предпочёл вернуться к управлению «Макс Овердрайв».

– Нет, это не так. Ты похож на меня. Один из ночных жителей. Я – дорога. Я даю жизнь, и я забираю её. Существа вроде нас не могут закрыть глаза на мир и жить уютной жизнью смертного.

В моей памяти всплывают лица двух мужчин. Моего настоящего отца, Кински, бывшего архангела, и отца, который вырастил меня. Одно из лиц тускнеет и исчезает. Остаётся то другое, не-совсем-человеческое.

– В твоих устах это звучит так обречённо и романтично. Мы все должны продолжать пить абсент, умирая от употребления.

Она пожимает хорошенькими плечиками.

– Всё является тем, чем ты позволяешь ему быть. Ты можешь найти в тёмных местах красоту и радость столь же легко, как гражданские находят утешение в свечении своих телевизоров. Но ты должен позволить себе это сделать. В противном случае…

– В противном случае, что?

– В противном случае, через десять лет ты остановишь меня и задашь дурацкий вопрос, а я в конечном итоге отправлю тебя на заправку купить карту.

– Ой. Когда ты так говоришь, ад кажется в самый раз.

Салли касается моей щеки. Её рука тёплая, словно за её темными очками пылает очаг.

– Будь скалой, Джеймс. В противном случае ты потеряешь всё.

– Откуда ты знаешь, что меня зовут Джеймс?

Она проглатывает ещё одну мармеладку.

– Это просто трюк, который мне по силам.

Я качаю головой.

– Иногда ты говоришь, как Веритас[136]136
  Богиня истины.


[Закрыть].

– Одна из тех маленьких адовых монет удачи, которые оскорбляют тебя, когда ты задаёшь вопрос? Надеюсь, я не настолько противная.

– Нет. Но что, чёрт возьми, значит «будь скалой»? Звучит, как одно из худу-предупреждений, которое на самом деле никогда не означает то, о чём говорит.

Мустанг Салли кладёт мармеладки обратно в пакет.

– Я всегда говорю то, что имею в виду.

Она достаёт из сумочки и надевает белые водительские перчатки.

– Точно так же, как я всегда подаю сигнал, когда меняю полосу движения. Я не виновата, если ты не увидишь, как я приближаюсь, и окажешься в канаве.

Словно роковая женщина с автострады Говарда Хоукса[137]137
  Американский кинорежиссёр, сценарист, продюсер.


[Закрыть], Мустанг Салли перекидывает маленькую сумочку через плечо, садится в машину, заводит двигатель и уезжает. Когда проносится мимо, она посылает мне воздушный поцелуй.

Я пересекаю город и бросаю «Бонневиль» в зоне запрета парковки перед Брэдбери-билдинг, этим старым зиккуратом в стиле арт-деко, и одним из немногих по-настоящему красивых строений Лос-Анджелеса. Здесь на экскурсии группа школьников, и я даю им пройти, прежде чем шагнуть в тень. Я почти уверен, что парочка детей меня видела. Это хорошо. Детям нужно время от времени взрывать мозги. Это избавит их от мыслей, что управление «Макдональдсом» – самое большее, на что они могут надеяться.

Я не направляюсь прямо в пещеру мистера Мунинна. Прислоняюсь к стене в Комнате Тринадцати Дверей. Это тихий спокойный центр Вселенной. Даже Бог не может прислать мне сюда сообщение. Здесь я один и пуленепробиваем.

У меня был туз в рукаве с тех пор, как начался весь этот цирк с Мейсоном, Аэлитой и маршалом Уэллсом. Рубильник. Митра. Первый огонь во Вселенной, и последний. Пламя, что спалит дотла эту Вселенную, чтобы расчистить путь для следующей. Я рассказал об этом Аэлите, но она мне не поверила. Она не могла. Я Мерзость, и мне никогда не справиться с таким чистокровным ангелом, как она. И какая мне польза от этого Митры? Угроза действует, только если в неё верят, и я оказываюсь в одиночестве в этой эхокамере вечности, не зная, что делать. Я могу поддержать идею Мустанга Салли о красоте-во-тьме. Это половина причины, по которой мы с Кэнди обхаживали друг друга все эти месяцы. Мы шанс друг для друга обрести немного чёрного покоя в глубокой тьме.

Подумывать о том, чтобы спалить Вселенную, было намного забавнее, когда Элис была где-то в безопасности. Какая-то оптимистичная ничтожная часть меня воображала, что Небеса выстоят, даже если остальная Вселенная обратится в пепел. Но теперь Элис в Даунтауне, и я знаю, что она была права, и мне нужно отпустить её, но я не могу позволить ей умереть в гадюшнике сумасшедшего дома Мейсона, а это то, что случится, если я дёрну рубильник.

Я хватаю с пола тяжёлый стеклянный графин и выхожу в подземную кладовую Мунинна.

– Мистер Мунинн. Это Старк, – кричу я.

Он высовывает голову из-за ряда полок, заставленных тибетскими чашами из черепов и украшенных серебром ритуальными трубами из человеческих бедренных костей. Подходя, он вытирает лоб чёрным шёлковым носовым платком.

– Просто провожу небольшую инвентаризацию. Иногда мне кажется, что следует нанять парня, вроде тебя, чтобы внести всё это в компьютер, но потом я задумываюсь, что к тому моменту, когда он закончит, компьютеры устареют, и мне придётся делывать всё это заново с мозгами в банках или гениальной золотой рыбкой, или какие там ещё чудеса в следующий раз придумают учёные. – Он вздыхает. – Полагаю, в подобном месте старые способы работают лучше всего. Кроме того, я знаю, что хотя для других это выглядит как бардак, мне известно, где находится каждый предмет. Я использую инвентаризацию лишь как предлог, чтобы перебрать безделушки, которые не брал в руки сотню-другую лет. – Он видит стеклянный сосуд у меня в руке. – Боже мой. Ты принёс его обратно. Давай сядем и выпьем.

Письменный стол Мунинна представляет собой рабочий стол, заваленный всяким хламом, вызвавшим бы железобетонный стояк у сотрудников Смитсоновского института[138]138
  Научно-исследовательский и образовательный институт в США и принадлежащий ему комплекс музеев. Назван «чердаком нации» из-за разнородных запасов в количестве 154 миллионов предметов.


[Закрыть]. Ранний черновик Великой хартии вольностей, включавший в себя предоставление свободы призракам. Маленькие парящие и свистящие безделушки размером со спичечный коробок из Розуэлла[139]139
  Предполагаемое крушение НЛО недалеко от американского города Розуэлл превратилось в одну из величайших тайн американской истории и породило целую субкультуру.


[Закрыть]. Счастливые трусики Клеопатры. Насколько мне известно, у него есть фиговые листочки Адама и Евы, вложенные в их выпускной альбом.

Я ставлю графин на стол между нами. Если хорошенько вглядеться в стекло, то можно увидеть мерцающую спичечную головку огонька. Выглядит не особо впечатляюще, впрочем, как и несколько микрограммов плутония, достаточных для того, чтобы вы были столь же мертвы, как восьмидорожечная лента[140]140
  Популярная технология звукозаписи в 1960–1980 годах.


[Закрыть], и с гораздо большим числом открытых язв.

– Ты передумал, не так ли? Ты не собираешься сжечь нас всех как римские свечи Четвёртого Июля[141]141
  День Независимости США.


[Закрыть]?

– Когда ты так говоришь, это звучит забавно. Может я и делаю ошибку, отдавая его, но я больше не считаю его своим.

Я поднимаю графин и смотрю внутрь. Митра всё это время был у меня, но я практически никогда не смотрел на него. Он прекрасен.

– Я не хочу, чтобы это находилось в Комнате на случай, если Мейсону удастся сделать ключ, и он сможет попасть туда.

– Нет. Если и был кто-то ещё более неподходящий, чем ты, чтобы владеть Митрой, так это он. Без обид, конечно. Я бы никогда не продал его тебе, если бы считал, что ты способен им воспользоваться.

– Но я способен. Был способен. Я сотню раз едва не вытащил эту затычку.

– Но не вытащил. И именно поэтому я отдал его тебе.

Я толкаю Митру по столу в его сторону. Мунинн берёт его осторожно, словно проповедник, только что обнаруживший на гаражной распродаже Библию Гутенберга, и кладёт на ближайшую полку, где может присматривать за ним.

– Если увидишь кого-нибудь из моих братьев, когда попадёшь в ад, пожалуйста, передавай им привет, – говорит он.

– Твои братья в аду?

– Один или два, полагаю. Я единственный оседлый. Остальные из неугомонных. Они обязательно где-нибудь всплывают. Некоторые из них иногда проходят через ад и присылают мне безделушки для моей коллекции.

Он указывает на полку с адовым оружием, чашкой, которую я опознал, как из дворца Азазеля, и куском такой же чёрной кости, как та, из которой вырезан мой нож.

– Как я узнаю одного из твоих братьев при встрече?

Он смеётся.

– Узнаешь. Мы двойняшки, если не считать того, что нас пятеро, так что, полагаю, мы две с половиной двойняшки.

– Я собираюсь передвигаться довольно быстро, так что передать привет – это практически всё, на что у меня будет время.

– Если будешь занят, тебе не нужно даже этого говорить. Вот.

Он вытаскивает из-под стола металлический сейф и достаёт из кармана связку ключей. Я никогда не видел столько ключей одновременно в одном месте. Он перебирает их, кривится и швыряет их на стол. Достаёт из другого кармана идентичный набор. Многие ключи на этой связке больше и древнее. Находит один с таким толстым слоем ржавчины, что тот скорее напоминает лежавшую в воде и покрывшуюся ракушками ветку. Он вставляет эту штуковину в замок сейфа и поворачивает. Тот скрипит, стонет и скулит, но, спустя минуту напряжённой борьбы, сейф распахивается. Он лезет внутрь, достаёт двенадцатигранный кристалл и протягивает его мне. Я подношу его к свету и гляжу внутрь. В центре кружат друг вокруг друга две булавочные головки, одна белая, и одна чёрная.