Текст книги "Сердце шторма (СИ)"
Автор книги: Рая Арран
Соавторы: Нат Фламмер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 52 страниц)
– Это был дон Антониу?
– Да.
Педру встал и повернулся к Вере, посмотрел в глаза, совершенно не смущаясь и не пытаясь скрыть своих слез.
– Вы его любили.
– Я люблю их всех. Но он… он был особенным. Наверное, именно из-за саудаде. Он знал, что это, как никто другой. Слишком много пришлось прожить и принять. Дон Антониу был здесь чужаком. Прибыл из Англии и занял место ректора. Я был готов его убить. Очень долго не принимал. Просто не мог, не понимал как, почему я должен склониться перед чужаком? – На миг из-под верхней губы ментора появились клыки, нос по-кошачьи сморщился, но через секунду лицо снова стало человеческим и печальным. – Я был… паршивым слугой. Но он это все вытерпел. И не обвинил. Трижды он пытался со мной разговаривать откровенно. Первый раз я не слушал. Во второй впервые назвал его королем, а третий раз… был здесь. – Педру обвел взглядом площадку. – И это было то, что и называют саудаде. Связь тогда уже была довольно сильной, чтобы мы пережили это вместе. Он был чужим и в Англии, и в Португалии. И сожалел о том, чего не было никогда. О своем месте в этом мире. Которое могло бы быть, но оказалось потеряно волей случая. И даже возможность стать ректором не могла переписать историю и изменить моего отношения к нему. Он видел во мне не просто приложение к Академии. Позже, много позже, он пригласил меня в свой дом, ввел в семью. Но зачатки этой благосклонности я мог ощутить уже тогда. И это несмотря на мое отвратительное поведение и откровенное подстрекательство. Он не велся на провокации, поставил Академию выше своих чувств и самого себя. И я преклонил колено. Мы долго стояли здесь, поглощенные единым порывом любви к этому городу, к Академии. И осознанием того, как мало времени дано человеку, чтобы сделать что-то стоящее, и как хрупки могут быть результаты тяжелых трудов. И как… конечны. У всего есть конец. Это был конец моего боя против него, мое поражение перед самим собой, перед моими принципами и нежеланием смиряться с новым. Но потеряв эту частичку себя, я обрел много больше, чем мог представить.
– А в чем же провинился Диогу?
Лицо Педру сразу исказилось от ярости.
– Проклятый паук посмел помешать нам. Пришел с докладом, и повелителю пришлось отвлечься на него. Тонкая нить единства и саудаде ускользнула. И ладно бы он пришел с чем-то важным, так нет, рядовое происшествие, кто-то опять прыгнул со стены и угодил в его паутину. Это вполне могло подождать! Он жив до сих пор только потому, что повелитель простил ему это вопиющие неуважение. Но мне от этого не легче. Одно из ценнейших воспоминаний навсегда осталось пропитано его присутствием, – ментор фыркнул как обиженный кот.
Вера снова подсветила путами табличку, желая вернуть Педру в более приятные сердцу мысли.
– Я никогда не слышала этой песни.
– Ее никто никогда не слышал, кроме дона Криштиану. Да и ему я пел ее только в первые годы после смерти дона Антониу. В моменты скорби. Теперь же я жалею его сердце, – тихо сказал Педру, отпуская ее руку. Свет погас. – Я пою ее только здесь. Очень редко. Она прекрасна, но она слишком… личная. Не для чужих.
– А я для вас тоже чужая? – вдруг спросила Вера и тут же закрыла рот рукой. Педру зарычал:
– Никогда не смейте сравнивать себя с ними! Никакая связь не поставит вас в один ряд с моими королями! С теми, кому веками принадлежат мое сердце и моя верность.
– Простите, и в мыслях не было. Нужно было спросить иначе.
– Или не спрашивать вовсе!
Он отвернулся, а Вера всеми силами попыталась умерить любопытство. Но ведь это было так важно. Понять восприятие бештаферы, хотя бы частично узнать, как он чувствует происходящее, и вряд ли после подобной откровенности он еще когда-нибудь позволит ей пройти сквозь «стены».
– И все-таки вы не ответили… – на всякий случай она замкнула триглав и приготовилась выставить щит. Педру молчал.
Наконец он дернул головой, резко и словно сбрасывая нервное наваждение.
– Нет. И это пугает меня едва ли не больше, чем все наши эксперименты вместе взятые. Может, вы все-таки попытаетесь подружиться с сеньором Афонсу? Из вас получится замечательная пара.
Вера немного расслабилась, сбросила с пальцев зарождающийся щит и разомкнула браслет. И с подозрением посмотрела на ментора.
– И с каких пор вы говорите о подобных вещах открыто и просто предлагаете?
– С тех пор, как пообещал сеньору Афонсу не вмешиваться в его личную жизнь с помощью угроз, манипуляций и шантажа.
– Ого, он все-таки взял с вас это слово. Как ему удалось?
– С помощью угроз, манипуляций и шантажа, – улыбнулся Педру.
– И на вас подействовало?
– Конечно, это же я его научил, – улыбка ментора стала шире, он определенно гордился своим молодым сеньором.
– Да вы просто учитель года.
– Берите выше.
– Столетия.
– Хотя бы так. Так что вы думаете о моем предложении?
Вера покачала головой:
– Спасибо ментор, но я решила, что не хочу быть принцессой.
– Жаль.
– Саудаде?
– Нет. Просто жаль. Саудаде куда более сложное явление. Это не просто сожаление, это осознание превосходства вечности бытия над всеми твоими попытками прожить его правильно, это светлая печаль, тоскливая радость…
– Русский бы назвал просто депрессией.
– И умер бы разочарованный в своей жизни, так и не поняв ее истинный вкус! Дикари… Тоже мне, депрессия… Depressão, menina tola, по-португальски означает еще и шторм, бурю. Иногда, поверь моему опыту, человек может быть и тем, и другим. Тогда внутри него бушует море, которого никто не видит, но от которого можно погибнуть. И это не имеет ничего общего с саудаде.
Вера посмотрела удивленно. И, вспомнив шторма, обрушивающиеся на Коимбру, а то и всю страну в моменты, когда у главного ментора плохое настроение, подумала, что депрессия и шторм не случайно на португальском звучат одинаково. Но вслух свое предположение благоразумно произносить не стала, а вместо этого сказала:
– И кто здесь дикарь после таких метафор?
Педру вздохнул и положил руку на плечо Вере.
– Всему свое время под небом, время рождаться и время умирать… время строить и разрушать… время плакать и время смеяться… слушай, menina tola, и попытайся понять. Хотя бы попытайся.
И, прежде чем Вера успела подумать, что именно имеет в виду бештафера, сад наполнился силой. Сердце пропустило удар. Когда Педру в прошлый раз резко убрал стены, позволив Вере прикоснуться к собственному восприятию мира, единственное слово, которое ей удалось выцепить из хаоса быстро меняющихся ощущений, – множественность. Трудно было осознавать, что переживает и чувствует бештафера в один момент времени. Быть может, дело было в скорости его реакций или в многовековом опыте и высоком уровне силы, или в ее собственной глупости и ограниченности, но поймав однажды этот поток, Вера раз и навсегда запомнила: человеку невозможно всецело понять бештаферу, это им приходится подбирать слова и чувства, открывать малую долю и спускаться на уровень хозяина, чтобы выстроить безопасную связь. И как легко им, погрузив человека в свой мир, подмять его разум и волю под себя. Свести с ума легким прикосновением или превратить в марионетку.
Теперь же первой мыслью было закрыться в ответ, отгородиться от ощущения полной беспомощности, в которое погружала сила ментора, связывающая по рукам и ногам. Предпринять хоть какую-то, хоть самую жалкую попытку защититься. Но Вера упустила момент, и паника сменилась любопытством и доверием. А сила перестала прошивать позвоночник противными иглами, Педру не давил, не доказывал и не пытался убедить в чем-то. Он приглашал, прикасаясь настолько мягко, насколько может только морской ветер, собираясь над волнами, незаметно всколыхнуть бесконечные воды океана.
Дождавшись, когда Вера сориентируется в новой реальности, Педру запел. И мир изменился окончательно.
Фаду ментора Педру были особым достоянием Коимбры. Студенты в день концерта по несколько часов тренировались перед зеркалом делать сложные лица, а в глубоких карманах и корзинах, совершенно не стесняясь, приносили вино. И старались сохранять перед сценой пристойный вид, не скатываясь в истерику от смеха или слез.
А Вера любила его песни. Отчасти, потому что португальский не был ее родным языком и в полной мере оценить бездарность стихов не представлялось возможным, а пел Педру действительно хорошо. Но в большей степени из-за него самого. Пел ментор от всего сердца, на несколько минут превращаясь в настоящий эмоциональный фонтан. Совершенно счастливый в своем творческом порыве, он даже самую грустную и печальную песню наполнял искренним восхищением и любовью. И именно на этом сосредотачивалась Вера.
На миг она успела обрадоваться привычному приливу чувств, а потом все-таки различила слова. И с ними пришла боль потери. Педру пел не просто о короле, он возносил настоящую хвалу его благородству и добродетели, воспевал смысл в жизни покорного слуги, возродившийся с появлением великолепного дона Антониу. И описывал смерть, не хозяина, свою собственную. Схваченное океаном сердце, навсегда оставшееся в черных водах. Потухший взгляд и бессилие перед жестокой судьбой. И все же миг возрождения. И образ хозяина, вернувшегося за потерянным слугой в милости его сына. Раскаянье за то, что не успел, не почувствовал, не был рядом в последний миг. Обещание не забыть и продолжить дело короля, клятва верности его крови, смиренное принятие будущего и четкое понимание того, что скоро, очень скоро смерть настигнет его снова. И снова. И снова. И как бы он ни пытался, не сможет задержать ускользающий миг счастья и принятия, и только образы любимых лиц не сотрутся из его памяти. И согреют сердце искрами былого тепла.
Тяжелое ощущение бессмысленности действительно вызывало ассоциации с книгой Экклезиаста, на которую изначально сослался ментор. И не ясно, кому тяжелее нести эту ношу. Человеку, которому дано так мало времени, но даже эту малость он не может наполнить чем-то действительно стоящим и вечным, или диву, который столетие за столетием наблюдает бесплодные попытки найти смысл жизни, видит, как созидаются и рушатся целые империи, как все забывается и стирается с лица земли. И начинается заново.
– «Все суета и томление духа». Как вы с этим живете? – спросила Вера, когда ментор замолчал, и стук собственного сердца стал невыносимо громким.
– Все еще хотите сравнить саудаде с депрессией?
– Очень. Разве в бесконечной тщетности попыток прожить жизнь правильно можно увидеть хоть что-то хорошее. Как можно радоваться обреченности?
– Искать настоящие смыслы. В том, что имеешь перед собой здесь и сейчас. Раз вы вняли моим советам и тоже ссылаетесь теперь на писание, вспоминайте весь его контекст. Ведь там есть ответ и на этот вопрос. Это жизнь вопреки бессмысленности. Саудаде – это не плохое состояние. В отличие от депрессии, в нем человек не жалеет себя, а благодарит Бога за пережитое счастье. Даже если оно утеряно безвозвратно, может ли это убить надежду и желание вернуть его? Научитесь радоваться тому, что имеете, результатам трудов, любви в конце концов, своей доле, даже если она лишь мимолетный пар. И тогда сможете понять и пережить саудаде без моей помощи.
Он все еще сжимал ее плечо, и Вера в порыве взаимной открытости накрыла его ладонь своей и позволила силе свободно разлиться за пределы тела. Пальцы ментора крепче вцепились в куртку, а в следующим миг он убрал руку.
– Хватит на сегодня. Еще немного, и вытащить вас на поверхность не представится возможным.
Он отошел на пару шагов, покачал головой и резко вернулся, когтистый палец уткнулся Вере в основание шеи, а губы ментора растянулись в зверином оскале.
– Вы обещали мне не доверять.
Вера не сдвинулась с места.
– А вы обещали меня не подводить.
– Я не обещал, – улыбка стала совершенно чеширской.
– Как и я.
Педру смерил ее взглядом и засмеялся, на ходу меняя маску и правила. И снова испанец Мануэль легким жестом поманил за собой.
– Давайте вернем вас домой. Наверняка сограждане республики уже вернулись с вечеринки и, не обнаружив вас во дворце, прилипли к окнам в ожидании…
Вера выдохнула и пошла за ним. Растревоженная душа требовала покоя и легкости. И лучшее, что можно было сделать – это забыться и, следуя совету ментора, просто насладиться веселым общением и приятной компанией. Они снова прошли через парк, прочитали несколько табличек с грустными стихами, а Мануэль в противовес печальной романтике начал горланить веселые испанские песни, чуть не залезая на фонарные столбы. И даже предпринял попытку научить Веру куплетам, но быстро отказался от этой идеи из-за жуткого акцента «прекрасной сеньоры».
Они снова играли, словно действительно могли оказаться парочкой, немного подвыпившей неразумной молодежью, ушедшей с праздника ради романтической прогулки. И Вере хотелось спросить, действительно ли Педру поверил в ее игру и не понял, что раскрыт? Или же просто позволил… получить свою маленькую победу?
Мануэль указал на очередной узкий проулок с забавным названием и привлек девушку к себе. Вера позволила испанцу приобнять ее и провести между старыми домами, и поняла, что ни за что не станет спрашивать. Если это и иллюзия, то слишком приятная, чтобы с ней расставаться.
Ко дворцу республики они дошли веселые и красные от смеха. Мануэль взглядом указал на окна. Свет не горел, но за стеклом отчетливо виднелись тени. Вера подняла голову, чтобы рассмотреть их получше, и тут же почувствовала прикосновение горячих губ в своей щеке.
– Это было очень приятное знакомство, сеньора Вера, – испанец обворожительно улыбнулся. – До скорой встречи.
Он подал руку, помогая подняться по невысокой лестнице к самой двери. Потом отступил, приложил руку к щеке, изображая телефонную трубку, и подмигнул. И только после этого развернулся и пошел вверх по улице, напевая одну из испанских мелодий.
Вера посмотрела ему вслед. Это были мелочи. Игра на публику. Но даже в этом Педру проявил мастерство и внимательность и не оставил ученицу один на один с десятками глаз.
Дверь распахнулась, и несколько рук втянули новую «сущность» внутрь, дворец наполнился голосами и смехом. И ей даже не нужно было врать в ответ на множество вопросов…
Глава 13. Любимые. Часть 3
– А чему он тебя учил? – голос Риверы прозвучал резко после долгого молчания. Вера непонимающе посмотрела на подругу.
Колдунья все еще сидела на окне и гладила ворона, устроившегося у нее на коленке. И явно пыталась выглядеть безразличной.
– Диогу. Ты сказала, он учил разбираться с эмоциями. Как?
Вера отошла от окна и провела ладонями по лицу, отгоняя подступающую сонливость. Подняла бутылку с вином, посмотрела на нее и поставила на стол, так и не отпив.
– Дополнил систему противовесов. Знаешь ее?
Ривера кивнула. Основы Педру не придумывал на ходу. То, чему Вера училась в библиотеке поместья, в Коимбре преподавалось отдельным курсом. Система была одна, а вот инструменты на нее уже каждый навешивал свои.
– И что он противопоставил любви?
– Смирение, – Вера коротко пересказала одну из первых лекций Диогу. Ривера слушала с ярко выраженным скепсисом.
– Звучит нелепо. Ну допустим, ну приму я собственную глупость как факт. Чем мне это поможет?
– Не думаю, что назвать влюбленность глупостью значит достичь смирения.
– А что значит? Как понять, что ты смирился?
– Ты сможешь говорить об этом открыто. И страх перед чужим взглядом и мнением не будет сильнее контроля.
Ривера неопределенно пожала плечами.
– И все-таки это глупость, – вздохнула она. – Они не люди. А мы смотрим на них, как…
– А кто они? – Вера взглянула на свои браслеты. Один из них был подарен не человеком. И тот, кто его вручил, отдал немало сил, чтобы обучить ее. Другой изображал не человека, который с детства был ближе многих людей. – Однажды я сломала ногу. Споткнулась о вылезшие из земли корни дерева очень неудачно. Наш фамильяр подхватил меня на руки, прежде чем я упала. Я почувствовала его силу раньше, чем боль. Увидела тревогу в его глазах раньше, чем успела заплакать. А когда болел Миша, Анонимус шатался от усталости, но не отходил от его кровати. И колыбельные пел. Ты бы слышала… это не Педру с его соловьиными трелями. Дивы моего дяди имеют утвержденный план действий на случай, если его ранят. Чтобы помочь и спасти, а не разделить его шкуру. Скажешь, приказы и привязки? Хорошо. Я видела, как императрица рыдает на плече дива, которому эти приказы что пустой звук, а тот терпеливо ждет час за часом одного лишь момента, когда сможет сказать и быть услышанным, а не треплет ее за плечи, чтобы привести в чувства. Видела, как плачет дива, обнимая ребенка, которого назвала сыном, цепляясь за связь, которой не должно быть. Скажешь, уровень и сила? Хорошо. За год до поступления в Академию мне подарили диву. Лису, очень слабенькую. Она привязана к жетону, и хозяином считается мой отец. Но, проведя с нами несколько лет, Сара ластится ко мне, несмотря на опасность серебра. С лаем кидается на сильных дивов, чтобы защитить, из кожи вон лезет, чтобы помочь и быть полезной, и на дух не переносит мои слезы. Никто не приказывал ей строить из себя друга. А наставницы? А менторы? Диогу почти каждый день обходит стены, проверяя паутину. Ведь не ради охоты он опутывает город сетями, что бы там ни говорили студенческие байки. Нас учат не забывать. Они не люди. Они другие. Они не могут быть друзьями или любимыми. Бессердечные, бездушные. Ошейник крепче, приказ жестче. И никогда не очеловечивать. И я понимаю. Они действительно совершенно иные. Но как? Как, скажи мне, эти чудовища из ледяной Пустоши могут быть настолько, – Вера почти задыхалась, не в силах выговорить последнее слово, – …любящими?
Ривера пожала плечами и с выражением беспросветной тоски на лице потрясла пустую бутылку горлышком вниз.
– Я не знаю. Но не могу сказать, что не задавалась этим вопросом. Любовь – человеческое чувство, ведь так? Они не люди.
– Но что, если они могут быть лучше?
Вера обессиленно рухнула на старый диван, поднимая облако пыли. Вино брало свое. За окном лил дождь. Ривера сложила пальцы и что-то прошептала. Над Верой пролетел ворон с тонким пледом в клюве.
– Некоторые так уж точно… – хмыкнула Ривера, дотягиваясь до почти полной бутылки оставленной Верой на столе. Отпила и уткнулась лбом в холодное стекло.
Диогу шуршал в саду. Именно шуршал, по-другому не скажешь. Он быстро перебирал лапками в звероформе, петляя между кустов и быстро снимая с листьев сезонных вредителей. Осмотрев последнюю клумбу, выбежал на одну из аллей и довольно отряхнул лапки. И почуял приятный запах молока. Около одной из каменных колонн стояло блюдце. Диогу поморгал поочередно всеми глазами. Блюдце не исчезло. Он осторожно переместился к нему и понюхал. Молоко. С сахаром. Хозяин удружил? Нет, запах и ощущение колдовской силы выдали другого человека.
За колонной раздался шум. Диогу поднял глаза и увидел высовывающуюся из-за серого камня макушку. Сеньора Ривера.
За макушкой высунулась рука с пакетом молока, и вся девушка осторожно выползла на аллею.
И прежде чем Диогу решил: просто ему уйти или принять человеческий облик и нависнуть над студенткой мрачной тенью, она сказала:
– Не уходите, пожалуйста. И превращаться тоже не нужно. Это просто угощение.
Диогу скептически посмотрел на девушку. За котенка она его принимает, что ли?
Ривера села прямо на землю, поставила молоко рядом с блюдцем и уставилась на Диогу.
– Я и погладить могу, если можно, конечно…
– Нельзя.
Диогу все-таки облачился в свою черную мантию и навис над студенткой. Она ойкнула и прижалась спиной к колонне. Все-таки слишком резкие и быстрые движения бештафер пугали людей. К ним просто нельзя привыкнуть.
– Что вы делаете? – спросил Диогу. – Пытаетесь подманить меня на молоко? Зачем?
– Я… Я просто… – она растерялась, но лишь на мгновение. Выдохнула и выдала явно заранее отрепетированный ответ. – Я знаю, что вы любите молоко. Вот и пришла угостить. Подумала, вам будет приятно. А вида вашего я не боюсь, вы мне даже нравитесь…
– Нравлюсь как кто? – прервал монолог Диогу. – Как ментор, который учит вас сражаться? Или как мохнатый питомец, которого хочется потискать? Или вы видите во мне что-то иное?
Девушка отвела взгляд.
– Да я как-то даже не думала… Просто нравитесь…
Щеки ее густо покраснели, выдавая с потрохами, что она думала, и что она думала. Ривера исподлобья посмотрела на ментора, понимая, насколько бесполезно ему врать, и Диогу заметил собирающиеся в глазах слезы.
– Просто вы же хороший. Но такой… Одинокий. Вас все боятся, считают страшным монстром. Это, наверное, обидно. И несправедливо. Я подумала, вдруг вам будет просто приятно узнать, что кто-то думает иначе… Что кто-то… Вас любит. И готов угощать молоком.
Диогу опустился на корточки перед студенткой и внимательно на нее посмотрел. Пытаясь понять, что на его месте сделал бы Педру. Главный ментор давно привык к целому полку фанатов и поклонников. Умел делить их на виды и подвиды и к каждому имел свой подход. Например, Ривера… Во-первых, она не самоубийца. Нрав у девочки слишком сильный и бунтарский. Она скорее будет гордо демонстрировать безразличие в случае неудачи, чем прыгать с крыши. Поэтому внимание из соображений сохранности жизни можно отмести сразу. Романтических проявлений в ее поведении тоже не наблюдалось, но, при ближайшем рассмотрении, за толстокожестью обнаруживалась слабость и какая-то надломленная болезненность, грозящая сколлапсировать во что угодно и, вероятнее всего, нехорошее. Скорее всего, Педру отнес бы ее к разряду «молчаливых воздыхателей» и держался подальше. Настолько, насколько возможно. Даже по одной улице бы не ходил. Чем больше расстояние между объектом и таким поклонником, тем жизнь у всех лучше. Это, наверное, действительно был хороший метод взаимодействия, но Диогу его благополучно прощелкал…
И все-таки, почему он? Почему не чертов Педру? Одинокий? Обиженный? Что за глупости? Что за жалость?
Девушка продолжала жаться к колонне, смотря то на несчастную миску, то на собственные кроссовки, то на далекие ворота парка. Встать и уйти не пыталась, но усердно прятала глаза, уже полные слез, и старалась не всхлипывать.
Странный внутренний надлом трещал, казалось, физически, и Диогу вдруг понял… Что вся эта жалость и вся боль одиночества направлена не на него. Это не его Ривера считает брошенным отщепенцем. Точнее, не только его. Она жалеет себя. Вот почему не Педру… Педру тут король… Куда уж до него отщепенцам? А Диогу… Он показался ей просто похожим.
Таким же чуждым большинству, неказистым с виду, обделенным вниманием. Подобное притягивает…
Он вздохнул, и девушка вздрогнула. Хороший момент, чтобы раз и навсегда избавиться от навязчивой поклонницы. Ее даже не нужно прогонять, достаточно просто уйти. Исчезнуть из виду и позволить ей самой пережить этот странный приступ откровенности и слабости. И это сразу излечит ее от мнимой влюбленности. И разобьет сердце. Наверное, так бы мог поступить Педру, сказав, что это хорошая проверка для выдержки и контроля… хороший урок… особенно для той, что всем видом показывала свою силу, когтями и зубами отстаивала право сражаться и презирала слабость влюбленных сокурсниц.
Диогу медленно поднялся. Медленно пошел по аллее к ближайшей скамейке. Все еще не уверенный, что поступает правильно.
Девушка успела пару раз всхлипнуть и зажать рот рукой, заглушая прорывающиеся рыдания. Но Диогу принял боевую форму, и Ривера замерла, затаив дыхание.
Он, медленно перебирая лапками, подошел к ней. Поднял маленькими обезьяньими ладошками предложенную миску и сел рядом, поджав под себя паучьи лапки. И стал медленно пить молоко.
Какое-то время девушка молча наблюдала за ним, потом несмело протянула руку и погладила по спине. Диогу почувствовал нервную, нестабильно пульсирующую силу и вздохнул.
Без всякого опыта отношений с человеческими женщинами ему стало ясно, что будет дальше.
Слезы.
Едва он поставил на землю опустевшую миску, девушка подхватила его на руки, прижала к груди и заплакала.
Диогу ждал и даже успел умилиться от того, как нежно и аккуратно колдунья пытается его держать. Словно боится сломать маленького паука как хрупкого котенка, совершенно забыв, кто перед ней на самом деле. И все же Диогу улучил момент, когда хватка стала совсем слабой, чтобы незаметно вывернуться.
Когда девушка почувствовала, что ментор, приняв человеческий облик, обнимает в ответ, она бросилась ему на шею и зарыдала взахлеб. Диогу осторожно взял ее на руки и поднялся.
Ривера тут же попыталась свернуться у него на груди.
Диогу поглядел на скамейку, куда планировал усадить студентку, и понял, что оторвать девушку от себя не получится.
– Что ж…
Он осторожно сел сам, позволяя колдунье окончательно скомочиться у него на руках и выплакаться.
Солнце, казавшееся таким далеким и прохладным, успело подняться над деревьями, согреть город теплом и сожрать все тени, а Ривера все сидела на руках Диогу, уткнувшись носом в насквозь промокшую рубашку.
Наконец она начала затихать и приходить в себя. Опустила плечи, ослабила хватку. Подняла глаза на Диогу и, жутко смутившись, попыталась отстраниться. Он с готовностью позволил ей слезть с колен и усадил рядом с собой на скамейку. И на всякий случай взял за руку. Девушка сжала его пальцы, но тут же отпустила.
– Простите меня… – прошептала она осипшим голосом. – Простите, ментор Диогу. Я такая дура.
– Вы преувеличиваете. Вы не глупее многих, сеньора.
Она покачал головой:
– Да что вы… Я же… Я правда в вас влюбилась. Вы сначала показались мне просто хорошим. Таким спокойным. Немного загадочным. Грустным почему-то, а потом… Я сама не поняла, как начала видеть в вас мужчину… И совсем забыла, кто вы на самом деле… хотя так старалась себе напоминать…
Она высвободила свою руку и стерла с лица слезы.
– Глупость…
Диогу обнял ее за плечи и привлек к себе. Ривера послушно опустила голову ему на грудь. Наверное, он мог бы сказать что-то умное и важное. И несомненно правильное. Но он просто молчал. Сидел и молчал, и гладил все еще дрожащую девушку по плечу. И с удовлетворением и облегчением прислушивался к ее силе. С каждым мгновением затихавшей, возвращавшейся в глубину сознания тихими спокойными переливами, вместо яростной пульсации.
– Спасибо вам, – сказала она наконец. – Спасибо, что не прогнали.
Она встала и посмотрела на высившиеся за деревьями крыши.
– Кажется, я пропустила половину занятий…
– Нет, вы пропустили их все. Потому что сейчас пойдете приводить себя в порядок. И спать. Вам нужно поспать. И поесть.
– Ментор Педру меня убьет.
Диогу усмехнулся. Убьет вряд ли, а вот доброй порцией насмешек вполне может наградить. Диогу тоже задержался в саду дольше, чем нужно, и главный ментор это заметил. И пока Ривера рыдала, спрятавшись от всего мира, Диогу трижды чувствовал, как Педру появляется поблизости. Тем не менее главный ментор не подходил и даже не пытался связаться с Диогу по ментальной связи. А значит, посчитал происходящее не просто глупой прихотью.
– Я объяснюсь с ним. Скажу, что вы были на внеочередной практике. – Диогу поднялся и пошел вместе со студенткой к выходу из сада.
– А можно… – решилась спросить она уже у самых ворот, – можно я буду иногда к вам приходить? Сюда. Я знаю, Вера приходит… Ухаживает за хризантемами. Я тоже могу. За пионами. Или за чем скажете.
Диогу улыбнулся.
– Это Вера рассказала вам про молоко?
– Да. И про погладить. Рассказала, как ее учили не бояться вас. Я и запомнила… Так можно?
– Конечно, можно. Лишних рук в саду не бывает. Буду рад вас видеть.
Она сделала еще пару шагов к воротам, но передумала, вернулась и еще раз порывисто его обняла. Уже без боли и попытки сломать ребра или свернуться клубком. Просто с благодарностью и какой-то светлой грустью. Диогу погладил ее по голове и еще раз сказал про поесть и поспать.
– Спасибо, – повторила она и ушла, не оборачиваясь.
Диогу выдохнул и пошел вглубь сада. Дойдя до скамейки, около которой все еще стоял пакет молока, он сел и опустил подбородок на сплетенные пальцы. И сидел, и думал. Довольно долго. Из задумчивости его вывел только появившийся на аллее главный ментор.
Педру расположился на соседней скамейке и с интересом посмотрел на Диогу, слегка приподняв брови.
– Что ж… Я, кажется, начинаю понимать, как на самом деле работает твой сад…
