Текст книги "Прикоснуться к безмолвной ярости (ЛП)"

Автор книги: Р. А. Сэндпайпер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 28 страниц)

Падающий снег цеплялся за пряди волос, спадавшие мне на лицо. Я смахнула их, не ослабляя хватки на волчьей лапе. Я засунула разжёванные листья за щёку, чтобы можно было выдохнуть. Облако пара вырвалось в ночное небо, когда он заскулил.

– Не дёргайся, – прошептала я, снова сжимая лапу. – Осталось совсем чуть-чуть.

Шип был скверный – глубоко вонзился в бархатистую подушечку его огромной лапы. Он был ещё подростком, но по размеру его лап этого было не сказать.

Я выдернула колючку и в то же движение вытащила листья изо рта, плотно прижав их к нижней стороне его лапы. Волк снова заскулил, рванулся из моей хватки и щёлкнул зубами в мою сторону.

Я уже собралась отдёрнуться – и тут меня сдержало что-то новое. Словно слово пронеслось по ветру, или в моей голове, или между деревьями.

Больно.

Я вздрогнула, но не перестала прижимать листья к сочащейся, кровоточащей ране. Тогда на меня накатила странная, одновременно чужая и знакомая ясность: в его щёлкающей пасти не было настоящего намерения укусить. Как я знала это наверняка – и сама не смогла бы сказать. В тот миг я просто чувствовала это, понимая через прикосновение, что он реагирует из страха и боли, а не из желания навредить.

Я не ощущала его чувств глубже этого – если у него вообще была такая глубина, какую я научилась читать у людей.

Скорее это было похоже на чтение выражений на лице ребёнка: я могла уловить лишь самый базовый слой состояния зверя, потому что животные не умеют его скрывать и знают только первичные эмоции жизни. Это было не то же самое, что моя сила – людей я читала иначе. Читать человека – значит нырнуть в подводный мир, созданный кем-то другим, в целое море опыта, влияющего на каждый выбор. А здесь – будто рябь на мутной луже. Отголосок намёка.

Я держала его изо всех сил, зная – не своей силой, а самым обычным человеческим инстинктом выживания, – что, если бы он действительно захотел, был бы куда сильнее меня. Если бы он хотел уйти, он бы вырвался в тот же миг, как только я схватила его хромающую лапу.

– Я знаю, знаю, – пробормотала я.

Я отпущу его через секунду, как только хотя бы немного сока травы таппенлид впитается. Это поможет заживлению – хотя ему было всё равно. Он знал только, что я схватила его, и теперь ему больно ещё сильнее.

Волк вонзил когти в заснеженную землю и снова рванулся. Мне пришлось упереться ботинком в корень дерева, чтобы не повалиться вперёд. Лицо горело от морозного ночного воздуха, окоченевшие пальцы сжимали его лапу, пока я отсчитывала секунды. Ещё чуть-чуть.

Как только я досчитала до тридцати, я отпустила зверя. Он метнулся прочь с ещё одним жалобным скулением; пятно более светлой шерсти на правом боку мелькнуло напоследок, прежде чем он исчез среди густых, тёмных, призрачных деревьев.

Я плюхнулась на землю, обхватив колени руками, и молча смотрела туда, где пропал его хвост.

Мне было его жаль, конечно. Детёныш был один, и я не понимала почему. В округе бродила большая стая – я видела её или её следы каждый год. И всё же этот волчонок был не с ними.

Ему было, может, всего несколько месяцев, и, похоже, у него была своя маленькая охотничья территория, в которую входил и мой крошечный клочок дикой земли. Он, если уж на то пошло, скорее боялся меня. Я была уверена, что это скоро пройдёт, когда он дорастёт до своего настоящего, взрослого размера.

Но главная причина, по которой я помогла ему в ту ночь, была совсем не в альтруизме.

И теперь во всём этом появилась новая странность. Я знала – для меня было неестественно хоть как-то чувствовать зверя. Было ли это из-за моей силы или чего-то более тёмного – я не могла сказать. Может, это было просто моё одиночество, нашедшее родственную ноту в природе. Два существа, которым не суждено быть одним. В это было бы красиво верить.

Меня куда больше тревожило другое – что я, возможно, просто схожу с ума.

Ветка хрустнула у меня за спиной.

Я развернулась так быстро, как только могла – а из сидячего положения это было не слишком быстро, – и тут же выругала себя за то, что оставила себя такой уязвимой. Встав на одно колено, я выставила охотничий нож и всмотрелась в сторону звука.

Я дышала, замирая, как безветренное озеро.

Один-единственный хруст. Судя по звуку – тонкая веточка, и его лёгкость подсказывала, что это не крупный зверь вроде медведя или лося. Ни тяжёлого дыхания, ни шороха шерсти о кору. Ни прыжков и частого топота, которые выдали бы лису или зайца.

Один хруст – и затем чистая тишина. Хищник среднего размера. И при этом – такой, что не убил меня сразу.

– Ивон? – произнесла я, тихо, почти одними губами. И всё же я знала – она услышит.

Из-за дерева, которое я наметила, вышла женщина. Где-то между восьмью и десятью спанами – она была моей единственной подругой в Госсамире. На одну больше, чем я когда-либо ожидала, учитывая, что я была чужачкой.

Одежда на ней была почти такая же, как на мне, – что неудивительно, ведь я носила её старые вещи.

Коричневые кожаные сапоги, подбитые тем мехом, какой приносил сезон; прочные штаны цвета хаки и плотное серое пальто с меховой подкладкой в капюшоне. Ничего красивого – всё ради дела. Тепло, и этого достаточно.

В Землях Звука холод был главным убийцей. Шум – вторым.

Её светлые волосы были скрыты из виду, но её оценивающий синий взгляд – нет.

– Только какоф стал бы так возиться с волком.

Она резко показала знаками слова «волк» и «возиться», словно это были оскорбления. А вот слово «какоф» она показала обычно – потому что оно всегда было оскорблением.

Я опустила нож, добавив к своим тихим словам несколько жестов.

– Он два дня бродил вокруг моей ямы и скулил. Он бы кого-нибудь сюда привёл.

Ивон поджала губы.

– Тогда тебе следовало его убить, я считаю.

Я убрала нож в ножны у бедра и свободной рукой очертила в воздухе форму полумесяца.

– Я думала, волки – дети Амуны?

Ивон полезла в карман и достала банку, наполненную тёмной, похожей на грязь массой. Она бросила её мне, и я легко поймала.

– Волки – одни из его детей, да. Но превыше всего – природа и выживание. Если существо подвергает тебя риску, выбор за тобой.

Я посмотрела на банку.

– Ты сломала ветку нарочно.

– Ты должна была услышать меня раньше.

– Для какофа – честь, что ты так думаешь, – сказала я, криво улыбнувшись и показав грубый знак, обозначающий «чужачка».

Я подняла банку и слегка встряхнула её.

– У меня ещё осталась грязь с прошлого раза.

Ивон кивнула.

– Я пришла не только за этим, – сказала она, кивнув в сторону. – Внутрь?

Вместе мы пошли к моей яме. Ивон делала осторожные шаги по свежевыпавшему снегу, и я повторяла её следы, как она меня учила: никогда не шуми, если можно быть тихой. Её сапоги были мне велики, но я надевала по две пары штопаных носков, чтобы компенсировать это.

Сверху ухнула сова, и лёгкий ветер стряхнул снег с нагруженной ветви сосны. Я отметила, где мягко легла эта белая дуга на землю.

Обычаи Земель Звука так и не стали для меня чем-то естественным, даже после почти пяти лет, проведённых в лесу Госсамир. Я думала, что они и не должны были стать такими для нас, какофов. Только рождённый в этих местах мог по-настоящему владеть их врождённой тишиной.

Ивон пригнулась под низкой веткой. Полускрытая за двумя кустами, с большой скалой слева, служившей естественной защитой от ветра, показалась крыша моего дома.

Моё жилище, в котором я прожила последние четыре года, поднималось всего на пару футов над землёй; его соломенные края сходились в низкий фронтон в центре.

Ивон спустилась внутрь – дом был вырыт почти на четыре фута вглубь. В центре я могла стоять в полный рост. Она – нет, поэтому, входя, пригнулась.

Я вошла следом и вдвинула деревянную дверь на место, погрузив нас почти в полную темноту, пока Ивон не зажгла мой последний огарок сальной свечи. Я никогда не пользовалась ею, когда была одна – я знала комнату на ощупь. Свеча была для визитов Ивон, потому что она была моей единственной гостьей.

Я растёрла руки, наслаждаясь маленьким утешением – тем, что оказалась вне ветра и снега. Скоро снег прекратится, и дни станут длиннее. Сегодня была первая ночь Эргрина, и, хотя Земли Слуха отставали по временам года – три из них были леденяще холодными, а оставшиеся два в лучшем случае умеренными, – Госсамир уже скоро сбросит своё почти постоянное ледяное покрывало.

Ивон села, скрестив ноги, и откинула капюшон, открыв свою светлую косу, заплетённую короной. Лицо у неё было широкое и плоское, лоб – прямой, челюсть – твёрдая. Даже истощённая, как и все мы сейчас, она излучала завидную крепость и устойчивость.

Я села напротив и тоже откинула капюшон. Я перетянула вперёд свою одну длинную косу – половина каштановых прядей уже выбилась из неё с тех пор, как я впопыхах заплела её утром. Смена цвета была первым, что я сделала, оказавшись в Землях Звука, – мерой безопасности, продиктованной слухами, которые я годами слышала на Ивенфолде. Здесь Лунно-Касаемых уносили сразу после рождения, оставляли в снегах леса. Я могла быть женщиной, давно выросшей из младенческого возраста, но мысль о том, что кто-то из племени привяжет меня к дереву на ночь во время Домина, не привлекала меня ничуть не больше.

Ивон знала правду о моём настоящем цвете – на таком расстоянии было трудно скрыть мои глаза. Но когда я сказала ей, что я Сломленная, она перестала бояться. Это была полоса удачи: без неё я давно была бы мертва.

По истинному обычаю эуфонов, ничто не даётся просто так. Я посмотрела на грязь для волос, желая, чтобы она пришла позже, когда земля станет мягче, и можно будет выкопать клубни, или когда у меня будет хотя бы немного рыбы.

Мерцающий свет свечи ясно показывал последствия последних трёх сезонов: в моей корзине с вяленым мясом остались лишь крохи, а ягоды – лишь пятно на плетёных прутьях, где они раньше лежали. Я стала неплохой рыбачкой, но этот Долгий Рассвет был ко мне немилостив, и я редко возвращалась с более чем одной форелью.

– Я не ожидала тебя. Мне нечего предложить взамен за эту грязь, – призналась я.

Каждое нанесение её самодельной коричневой краски держалось несколько недель, пока корни снова не начинали проступать. Последняя банка, спрятанная где-то за моей спиной, ещё была наполовину полна – хватило бы на одно применение. Жестокость повседневного выживания так отвлекла меня, что я даже не подумала попросить ещё.

Я была полуголодной уже месяц, и был миг, когда я держала волчью лапу, – я знала, что могла бы насадить его на свой нож.

И всё же я не смогла.

Всё, о чём я тогда думала, – это Сет и его глупый, учёный голос, объясняющий мне стайную природу волков. Для такого молодого существа быть одному было ненормально. Волки могли уходить из стаи, но не в таком возрасте. Я не смогла заставить себя навредить ещё одной одинокой душе, ещё одному существу, которое ни с кем не было связано.

Ивон уставилась на моё жалкое подобие припасов и заговорила, одновременно показывая знаки.

– Я приму услугу.

Даже здесь, укрытая в выемке земли, она говорила так тихо, что временами было трудно разобрать. Мне приходилось напрягаться всем существом, следя за её губами и руками, чтобы уловить слова, которые я могла пропустить.

– Как скажешь, – ответила я, откусив кусочек жёсткого вяленого мяса и медленно его пережёвывая.

Она наклонилась, проверяя верёвочные крепления и мох.

– Хорошо. Сухо.

Я наблюдала, как она изучает дом, ожидая неизбежной критики. Я знала, что здесь есть над чем поработать, но надеялась, что это будет последний год, который я проведу под этой крышей.

– Ты уже знаешь, какую услугу хочешь?

Ивон показала жест, подтверждающий, что да.

Эуфоны ненавидели лишний шум. Отчасти поэтому они так ненавидели нас, какофов.

Эта ненависть многократно усилилась за последний спан, с тех пор как войска из Земель Зрения пришли строить свои казармы на северо-западной окраине леса. Их таинственное появление само по себе было достаточно, чтобы напряжение закипело, но вырубка деревьев стала для большинства племён настоящим актом войны. С каждым скрежетом пилы лесные жители безмолвно кричали.

Их язык жестов было трудно освоить, и я до сих пор знала лишь основные слова, на которые полагалась. Ивон знала это и снисходительно говорила со мной вслух. Но если бы действительно потребовалась тишина, несколько жестов могли бы стать разницей между подготовленной засадой и быстрой смертью.

– Чего ты от меня хочешь?

Ивон моргнула, и её глаза цвета глубинного моря в тусклом свете стали почти чёрными.

– Лес скоро вспыхнет. Я прошу тебя не вмешиваться.

Это было серьёзно. В Госсамире огонь пылал яростно и беспощадно.

– Пожар? Это дело его людей?

Ивон вытащила из кармана маленький кожаный бурдюк и сделала глоток. Когда она снова встретилась со мной взглядом, её глаза были как сталь.

– Наше.

– Что? – вырвалось у меня. Зачем эуфонам поджигать собственный лес? – Почему?

Ивон сделала жест. Тот самый, который я узнала – потому что попросила показать его, когда мы впервые встретились, много лет назад. Тот, которого я ждала целый спан, чтобы увидеть снова. Знак «дракон».

– Веллинтрис. Она оставила знак дракона прошлой ночью в лесу – сломанную ложбину.

Я не смогла сдержать вспышку волнения, вспыхнувшую в груди. Но голос мой остался мягким, как скорлупа перепёлки.

– Значит, она садится? Она отложит яйцо?

Ивон внимательно посмотрела на меня.

– Если сможет. Какофы заполонили ложбину, как топчущиеся дети. Они надеются захватить и мать, и детёныша, мы полагаем.

Я нахмурилась.

– Люди Драконьего Принца? Он был с ними?

Она показала жест, который я уже научилась понимать как «обычно».

Я не видела Лангнатина с того дня на арене, но выражение его лица, когда наши взгляды встретились – а вокруг него плавились мои несостоявшиеся женихи, – так и не покинуло моих мыслей. Я видела его кроваво-красные глаза каждый раз, когда засыпала.

– Тогда зачем огонь?

– Когда она устроит гнездо, она сама будет жечь и создавать пламя. Мы зажигаем свои огни, чтобы скрыть её присутствие. Огней будет так много, что принц не узнает, где на самом деле прячется Веллинтрис.

Я покачала головой.

– Вы готовы уничтожить собственный лес?

Ивон посмотрела на меня с таким недоверием, что я снова почувствовала себя ребёнком.

– Чтобы уберечь дикого дракона от какофов? Мы бы сожгли и большее, – сказала она.

В городе Селладор, Серебряном городе на западе Земель Звука, говорили, что там звучит мерцающий оркестр колокольчиков – таких маленьких и таких тихих, что одно лишь их звучание разрывает сердце. Но эуфоны, включая большинство племён Госсамира, были куда более нетерпимыми: они чтили только те звуки, которые не мог создать человек. Они поклонялись природе и естественному миру. Реки, озёра, растения и звери были единственной музыкой, в которой нуждались многие из них.

Но превыше всего этого, превыше самого порядка природы, они поклонялись Амуне. Древнему мифическому серебряному дракону. Они верили, что он породил всех наших драконов и тянет луну по небу.

Для них дракон был не просто ещё одной частью природы, не просто существом, которое следует уважать. Для них дракон был божеством.

Ивон взмахнула рукой.

– Ты должна держаться подальше. Оставайся здесь.

Я откусила ещё кусок вяленого мяса.

– Я уже видела драконий огонь. Я его не боюсь.

Она издала звук, похожий на насмешливое фырканье, и я вздрогнула.

– Веллинтрис – не Скирмтольд.

Я прищурилась.

– Откуда ты…

Ивон жестом приказала мне замолчать и заговорила так быстро, что я едва успевала понимать.

– Я прошу тебя держаться подальше не из-за огня. А из-за тех, кто будет бродить среди этих огней. Драконий Принц ищет Веллинтрис. Мой народ расставит ловушки. Для тебя там небезопасно.

На слове «ловушки» я кивнула. Мне хотелось сказать: я знаю ваши ловушки, я смогу их обойти, – но я знала, что лучше этого не делать. Если Ивон подумает, что я ослушаюсь её в этом, она может больше не прийти. А я слишком на неё полагалась.

– Мы можем держать твои волосы тёмными, но твои глаза всё равно слишком яркие. Если мой народ поймает тебя, ты не будешь свободна, – сказала Ивон, быстро растопырив пальцы, показывая знак «свобода». – Если он найдёт тебя, я даже не хочу гадать. Красивая Сломленная девушка, одна в лесу, – слишком большая редкость для слишком многих.

Я опустила голову. Она и не представляла, насколько интересной я стану для Лангнатина, если он узнает меня.

– Спасибо за предупреждение.

И тогда я поняла, что не могу принять её просьбу об услуге.

Она попросила единственное, чего я не могла сделать.

Она попросила меня остаться в стороне от событий, которые привели меня сюда – так же, как они привели и казармы. Ради этого я и ждала. Ради этого я и страдала в тишине леса, едва существуя.

Веллинтрис шла.

Я найду другой способ отплатить Ивон.

Но почему она это сказала? Откуда она знала?

Веллинтрис – не Скирмтольд.

Странное ощущение знания ударило во мне, как колокол, и я не могла понять, было ли это облегчение или предчувствие беды.

Я посмотрела на женщину, которая столько лет сохраняла мне жизнь.

– Ивон. Почему ты мне помогла?

Она лишь сделала отмахивающийся жест. Я уже задавала этот вопрос раньше – и она никогда на него не отвечала.

Я сжала челюсть.

– Почти пять лет назад я вошла в этот лес и думала, что замёрзну меньше чем за неделю. Ты нашла меня. Ты видела мои белые волосы, мои глаза. Ты знала, кто я и откуда. Только то, что ты узнала, что я Сломленная, удержало твою руку. Я была шумной какоф из Братства. Почему ты мне помогла?

Ивон закатила глаза, следя за догорающей свечой. Этот жест был не из её культуры – я подозревала, что она переняла его у меня.

– Ты уже спрашивала меня об этом, я считаю.

– А теперь спрашиваю снова, потому что, кажется, знаю почему, – сказала я. Её голубые глаза вспыхнули, когда она встретила мой взгляд. – Я сказала, что уже видела драконий огонь, и ты сразу поняла, что это был Скирмтольд. Весть о том пожаре едва дошла до берегов Ивенфолда, не говоря уже о Госсамире. Ты никогда не сомневалась в моём цвете, в том, что я женщина. Ты исправляла мои какофские привычки так, будто жила с ними годами.

– Ты много шума поднимаешь, чтобы не сказать ничего, какоф, – огрызнулась она, но в её жестах не было прежней резкости.

Я выдержала её взгляд.

– Ты была в Ивенфолде. Ты была одной из тех женщин, верно?

Моя догадка повисла в воздухе. Было странно произносить «Ивенфолд». Я думала о нём постоянно, но не произносила этого слова годами. Был ли у него вообще знак? И зачем эуфонам такой знак?

Ивон на какое-то время замолчала.

К этому я привыкла. Я могла сидеть так теперь минутами, часами. Я позволила ей выбрать свои следующие звуки, пока проглатывала второй кусок вяленого мяса. Желудок заурчал, но еды на сегодня больше не было. Завтра я буду ловить рыбу в тающей реке на востоке.

Наконец женщина поморщилась, и мягкие линии на её лице углубились.

– Я была там, когда упал огонь.

Я моргнула, поражённая её признанием.

– Ты… Ты была там.

Ивон сделала утомлённый жест, словно повторяя, что только что это сказала.

– Почему ты мне не сказала?

Она едва слышно вздохнула.

– Мне не нравится об этом думать. Это было почти три спана назад. Я помню тебя. Ты заставила их всех бояться.

Грустная улыбка коснулась моих губ. Да, так и было.

– Наверное, им сейчас легче думать, что я мертва, – пробормотала я. – Почему ты была там?

– Меня послал мой народ, – сказала она без выражения.

– Зачем эуфонам ты на Ивенфолде? – спросила я искренне.

– Я не могла остаться, и им нужна была информация.

– Информация? – я показала знак. – О чём?

Ивон лишь прищурилась. Неправильный вопрос. Или, по крайней мере, тот, на который она не собиралась отвечать. Я всё ещё была какофом, сколько бы лет она ни помогала мне здесь.

Я задала другой вопрос, надеясь, что он будет легче.

– Почему ты не могла остаться?

Её лицо ещё сильнее напряглось, и я увидела, как боль пробежала по её чертам.

– Ивон?

Снова – тишина. Я подумала, что она сейчас уйдёт, как бывало прежде. Когда я пыталась заговорить с ней, узнать её – она уходила. Если я давила слишком сильно, как, наверное, сделала сегодня, я могла не видеть её неделями. От этой мысли у меня сжалось сердце, и всё же я не могла остановиться. Мне нужно было знать. Я так истосковалась по общению, по новизне и любопытству, что каждый раз доводила Ивон до предела.

А теперь у меня появилась новая искра волнения.

Веллинтрис.

Я вспомнила тот момент на Ивенфолде, когда слышала, как Лангнатин говорил с Нитью Гроулином. Не было ни дня, чтобы их слова не крутились у меня в голове.

Тогда я сосредоточилась только на разговоре о моих способностях и о том, что они могут значить. Но после того ужасного дня на Острове я вспомнила и остальное.

Принц спрашивал об оружии, и Нить подтвердил, что оно появится через один спан. Нить назвал это древней магией и сказал, что принцу придётся заявить права на земли в Земле Звука.

Этого воспоминания тогда хватило, чтобы выбрать мой следующий путь. Если где-то появится древнее оружие, мне нужно было завладеть им раньше Драконьего Принца и попытаться использовать его, чтобы принудить его к помолвке. Его отец уважал силу превыше всего. Он бы уважал мою силу в таком притязании.

И только когда я оказалась здесь и узнала об обычаях эуфонов и истории этих земель, я поняла свою ошибку. Это было не какое-то легендарное оружие, скрытое в Госсамире. Нет. Та самая древняя магия, то «оружие», о котором он говорил, было яйцом.

Ивон не встала, чтобы уйти, как я ожидала. Вместо этого она покачала головой.

– Ты задала мне вопрос. Но теперь я задам тебе свой. Почему ты пришла сюда? Почему выбрала эту тяжёлую, холодную жизнь?

Правда была слишком невероятной, чтобы произнести её вслух. Я была уверена – стоит мне её сказать, и она покажется ещё более нелепой.

Я здесь, чтобы завладеть яйцом раньше Принца Лангнатина. Я намерена связаться с его детёнышем и использовать это, чтобы заставить принца жениться на мне.

Она была уклончива – и я решила быть такой же.

– Мне нужно кое-что сделать.

Ивон задумалась над этим.

– Это причинит вред эуфонам?

Я открыла рот, но тут же закрыла его. Я позволила себе посидеть с этим вопросом целую минуту. Ивон оценила бы эту тишину – она ненавидела, когда люди говорили, не подумав.

Причинит ли эуфонам вред то, что я заберу яйцо?

Они сами не стремились завладеть им – они лишь хотели обеспечить его безопасное появление, предпочитая, чтобы дракон вырос диким и несвязанным. Моя человеческая идея связи раздражала бы их. Но причинила бы им вред?

Если бы мне удалось, у меня могла бы появиться сила, чтобы помочь им. Не только сила дракона, но и мои собственные, Судьбой дарованные способности… А что, если я смогла бы менять эмоции, как когда-то предсказывали Нити? Изменить ненавидящие, оккупационные сердца жителей Земель Зрения – на принятие?

А вот альтернатива причинила бы им вред. Драконий Принц с двумя приручёнными драконами и без кого-либо, кто мог бы его остановить. Могущество какофов, возросшее ещё больше.

Я покачала головой.

– Не должно. Это куда сильнее ударит по какофам.

Ивон приняла это с медленным кивком. Она склонила голову.

– Драконий Принц?

Годы прошли, и я была всего лишь ещё одной девушкой, которой он причинил боль. Но я заставлю его вспомнить меня. Заставлю жениться. Создам то самое, что он так старался Сломать. Да, он возненавидит это.

Я мрачно улыбнулась.

– Больше всех.

Ивон ответила мне такой же улыбкой. Она показала знак: «Хорошо. Довольно».

Она поднялась, и я поднялась вместе с ней. Я отворила дверь, и мы вышли в леденящий воздух. Ивон отошла от ямы и подняла взгляд на полную луну, её капюшон всё ещё был откинут.

– У меня есть для тебя кое-что, – сказала она, когда снежинка коснулась её бледной брови.

Я нахмурилась.

– Мне нечего дать взамен.

Ивон посмотрела на меня, в её глазах плескалась неуверенность.

– Это… подарок.

Я услышала слово, но не увидела знака.

– Подарок? – переспросила я. – Я не понимаю.

Сердце заколотилось. Это был прощальный талисман? Способ попрощаться? А если я провалюсь в своём деле и потеряю Ивон всё равно? Куда мне тогда идти? У меня не было другого плана.

Ивон натянула капюшон и встала прямо передо мной, глядя мне в лицо сверху вниз.

– Сегодня твой день имени. Пятый спан. Пять из пяти. Мы не почитаем спаны так, как вы, какофы, но в пятёрках всё же есть своя сила, мы считаем.

Горло внезапно сжалось, когда она полезла в карман. Я не могла вспомнить, чтобы когда-нибудь говорила ей об этом дне.

– Ивон…

Она раскрыла ладонь в перчатке – и я больше не смогла говорить.

Молочно-белый, тонкий камень, похожий на приплюснутый наконечник стрелы, лежал у неё на ладони, продетый через толстый чёрный кожаный шнур.

– Это лунный камень, – сказала Ивон, показывая знак полумесяца. – Некоторые называют его Благословением Амуны. Он дарует защиту.

Я протянула руку в перчатке, но не смогла остановить дрожь.

– Он прекрасен.

Я поняла, что это кулон – его нужно носить на шее. Лунный свет скользнул по идеально гладкому камню, когда она опустила его мне в ладонь.

Слеза скатилась по моей щеке, когда я подняла на неё глаза.

Подарок ко дню рождения. Моему двадцать пятому году. История Пяти говорила, что это год множества благословений в жизни. Я лишь надеялась дожить до него.

– Спасибо, Ивон.

Вместо того чтобы отступить, Ивон сделала то, что удивило меня больше всего за весь день. Она протянула руку и тыльной стороной перчатки смахнула слезу с моего подбородка.

Я тихо ахнула.

Ивон убрала руку, и её голубые глаза были печальны, когда она произнесла прощальные слова:

– Мы считаем, что то, как твой народ обращается с вашим Лунно-Касанием… неестественно. Но ты когда-то была добра к другой одинокой девушке.

Она повернулась и бесшумно ушла в глубины ночи. Я держалась за челюсть, там, где только что было её прикосновение, словно могла удержать его.

Я знала, где живёт её племя; за эти годы я научилась их избегать. Ивон давно предупреждала меня держаться в тени. Лучшее, на что я могла надеяться, – что они примут меня за одинокую эуфонку. В лесу нередко жили одиночки – те, чей слух был слишком чувствителен, чтобы терпеть любой шум, кроме собственного.

Но она коснулась меня. Ивон никогда прежде не прикасалась ко мне, и я была слишком ошеломлена этим прикосновением – единственным, которое я чувствовала за долгие годы, – чтобы сразу осмыслить её слова.

Лишь когда она давно исчезла из виду и звука, эти слова начали вертеться у меня в голове, царапая сознание, как сломанная музыкальная шкатулка.

Ты когда-то была добра к другой одинокой девушке.

Солли.

Она помогала мне из-за Солли.

Я опустила взгляд на лунный камень в своей ладони в перчатке, и пальцы сжались вокруг него.