Текст книги "Фрейд"
Автор книги: Питер Гай
Жанры:
Биографии и мемуары
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 51 (всего у книги 81 страниц)
Он мог бы сказать больше. Назвав женщину «черным континентом», основатель психоанализа повторил старую банальность. Фольклор всех времен и народов о загадочности дочерей Евы намекает на фундаментальный, успешно подавленный страх перед женщиной, который с незапамятных времен ощущали мужчины. Фрейд подозревал об этом страхе. Когда Мари Бонапарт однажды заметила, что мужчина боится женщины, мэтр ответил: «Правильно делает!» В студенческие годы он восклицал, обращаясь к своему другу Эмилю Флюсу: «Как мудро поступают наши воспитатели, что так мало докучают прекрасному полу научными знаниями!» Женщины, убеждал он Флюса, «пришли в этот мир для чего-то лучшего, чем мудрость». Но Фрейд не удовлетворился просто признанием «черноты» континента под названием «женщина» – он стремился исследовать этот континент и составить его карту. Карта, которая получилась у мэтра, изобилует белыми, ничем не заполненными пятнами и во многом неверна, что доказали исследователи после его смерти. Но Фрейд пытался! Его твердый тон, возмущавший многих, его решительное заявление, что он лишен даже намека на тенденциозность, и его грубые нападки на феминистов – все это не пошло основателю психоанализа на пользу. Такое поведение отвлекало внимание от свежести его идей и предварительного характера его выводов. Фрейд полагал, что психоаналитики, склонные к феминизму, будут обвинять его в тенденциозности в пользу мужчин, тогда как сторонники могут обратить этот редукционизм против оппонентов. Такого рода агрессивное использование анализа, мудро заметил он, не приводит к решению. Зигмунд Фрейд отказывался признавать, что сам был достаточно агрессивен. Однако он не хотел тратить все свои силы на эту ограниченную, хотя и важную проблему. В конце 20-х годов ХХ столетия ему уже не терпелось двигаться дальше, позволить себе мучиться другими, еще более грандиозными загадками – загадками религии и культуры, которые заворожили его еще в детстве.
Глава одиннадцатая
Природа человека в действии
Против иллюзийДля Фрейда значимость психоанализа – как при нахождении рядом с кушеткой, на которой лежал пациент, так и за письменным столом – была универсальной. Конечно, проведение анализа давало уникальную возможность вырабатывать и проверять свои гипотезы. Герметичная, высокопрофессиональная и практически невоспроизводимая, эта процедура всегда оставалась для основателя движения неиссякаемым источником информации, исходным пунктом многочисленных начинаний[258]258
Фрейд с уважением относился к некоторым экспериментальным подтверждениям своей теории и даже цитировал их (см. особенно его комментарии к статьям об информации из снов Отто Петцля, на которые основатель психоанализа ссылался в издании книги «Толкование сновидений» 1919 года, SE IV, 18in.2), но в целом он был убежден, что тысячи часов психоанализа, проведенных с пациентами, к которым можно прибавить тысячи часов, потраченных его приверженцами, дают достаточно доказательств верности его идей. Такое отношение, не обеспечивающее полную победу, было по меньшей мере тактической ошибкой.
Когда в 1934 году американский психолог Саул Розенцвейг прислал Фрейду результаты ряда экспериментальных исследований, предназначенных для проверки некоторых предположений психоанализа, мэтр ответил вежливо, но довольно кратко, что находит подобные работы интересными, однако не видит в них особой ценности, поскольку масса надежных наблюдений, на которые опираются положения психоанализа, делает их независимыми от экспериментального подтверждения. Тем не менее вреда в них нет. (См.: Фрейд Розенцвейгу, 28 февраля 1934 года. Письмо цитируется полностью, в оригинале на немецком языке, в: Shakow D. and Rapaport D. The Influence of Freud on American Psychology [1964], 129n.) Авт.
[Закрыть]. В отличие от психоаналитиков, которые пришли после него, он считал каждое из своих аналитических исследований таким же поучительным и таким же важным, как и все остальные. Однако искать корни цивилизации в скудном и носящем гипотетический характер материале – это совсем не то, что анализировать клинические данные. Но Фрейд не смущался и не чувствовал себя виноватым, когда с инструментами психоанализа вторгался в такие области, как искусство, политика или история древнейших времен. «Труд всей моей жизни, – подвел он итог в 1930 году, – был подчинен одной-единственной цели».
Незадолго до этого Фрейд проиллюстрировал свой вывод двумя очень популярными умозрительными очерками («Будущее одной иллюзии» – амбициозная и спорная работа 1927 года и «Недовольство культурой», не менее амбициозная и, если уж на то пошло, еще более спорная, вышедшая в 1930-м), однако, поддавшись своему мрачному настроению, он развенчал эти свои последние экскурсы в область культуры, обрушившись на них с безжалостной самокритикой. Основатель психоанализа назвал работу «Будущее одной иллюзии» ребяческой и слабой аналитически, неадекватной как признание. Подобного рода рассуждения, смесь «послеродовой» депрессии и суеверного оборонительного поведения, вошли у мэтра в привычку и не переставали удивлять его сторонников. Фрейд говорил нечто похожее несколько десятилетий назад, когда была издана книга «Толкование сновидений», а затем еще раз, признав «знакомую депрессию» после прочтения гранок «Я» и «Оно», но критика работы «Будущее одной иллюзии» была особенно яростной, на грани самобичевания. В октябре 1927 года, обещая отправить Эйтингону книгу, как только из типографии пришлют сигнальные экземпляры, Фрейд отмечал: «…аналитическое содержание работы очень слабое», да и в других отношениях она сто2ит не очень много.
Основатель психоанализа ощущал свой возраст и последствия рака. Протез причинял ему боль, а общее состояние ухудшалось из-за приступов стенокардии. В марте 1927 года к нему собирался приехать Арнольд Цвейг, и Фрейд заставил его немедленно выполнить обещание: «Не тяните слишком долго, мне скоро исполнится 71». В том же месяце, когда ему посоветовали отдохнуть в санатории, поскольку выглядит он неважно, мэтр жаловался Эйтингону: «Жить ради здоровья – это для меня невыносимо». Его теперь постоянно посещали мысли о смерти. Летом, приглашая Джеймса и Аликс Стрейчи присоединиться к другим его гостям в Земмеринге, Фрейд предупреждал их точно так же, как Цвейга: «Возможно, у нас будет не так уж много шансов для встречи».
Мэтр не любил выставлять напоказ свое нездоровье, но с некоторыми близкими друзьями позволял себе немного откровенности, отправляя им лаконичные бюллетени, оживляемые крупицами прежнего едкого юмора. Письма к Лу Андреас-Саломе – одни из самых нежных и трогательных в последние годы жизни – отражают его переменчивое здоровье и соответственно переменчивое настроение. Они теперь редко виделись: фрау Лу жила в Геттингене с постаревшим мужем и редко путешествовала, он не покидал окрестности Вены. Их дружба не увядала, потому что Фрейд уважал ум фрау Лу и наслаждался ее обществом – даже в письмах. Более того, Андреас-Саломе разделяла его великую любовь к Анне и была такой же мужественной, как ее любимый профессор. Она старалась не говорить о своей болезни, вынуждая Фрейда, профессионального исследователя тончайших намеков, догадываться о ее состоянии по отдельным фразам или молчанию. В мае 1927 года, отвечая на поздравление Лу Андреас-Саломе с семьдесят первым днем рождения, мэтр радовался, что она с мужем по-прежнему может наслаждаться солнцем. «Что касается меня, то я уже подвержен старческой брюзгливости, а глубокое разочарование сравнимо с ледяным дыханием луны, внутренним угасанием». Всю жизнь ему нравилось думать, что он сражается с иллюзиями. Ощущение внутреннего огня было частью его долгой войны против лжи, против лицемерия, против склонности принимать желаемое за действительное. Теперь Фрейд часто мерз, даже в теплую погоду.
Иногда, конечно, он мог сообщить, что держится молодцом, хотя это были редкие исключения, обычно обесценивавшиеся намеком на немощность. В декабре 1927 года письмо «дорогой Лу» мэтр начал с бодрого описания своего самочувствия, но тут же извинился, что не ответил на ее длинную «болтовню» раньше: «Я становлюсь необязательным и ленивым». Для человека, который всю жизнь гордился тем, что незамедлительно отвечает на письма, и который любую задержку со стороны корреспондентов расценивал как признак охлаждения, это был зловещий симптом. Осознание, что тело просто отказывается должным образом ему служить, набросило мрачную тень на восприятие Фрейдом своей статьи «Будущее одной иллюзии». Когда французский психоаналитик Рене Лафорг, один из немногих гостей основателя психоанализа в 20-х годах ХХ столетия, выразил ею свое восхищение, мэтр, несмотря на то что комплимент доставил ему удовольствие, воскликнул: «Это моя худшая книга!» Лафорг возразил, но Фрейд настаивал – это работа старика. Настоящий Зигмунд Фрейд был великим человеком, но он теперь мертв, и очень жаль, что Лафорг не был знаком с ним! Расстроенный, Лафорг спросил, что все это значит. «Утрачена способность проникновения в суть вещей» – «Die Durchschlagskraft ist verloren gegangen» – таков был ответ Фрейда.
Самобичевание Фрейда не может заслонить тот факт, что книга «Будущее одной иллюзии» была просто обязана появиться. «Я не знаю, предположили ли вы тайную связь между «Дилетантским анализом» и «Иллюзией», – несколько бесцеремонно писал он Пфистеру. – Во-первых, я хочу защитить анализ от врачей, а во-вторых, от священников». Однако предыстория «Будущего одной иллюзии» была гораздо длиннее и имела намного более личный характер. Фрейда подготовили к ней десятилетия принципиального атеизма и психоаналитического мышления в отношении религии. Он был последовательным воинствующим атеистом еще со школы, высмеивая Бога и религию, причем не щадил Бога и религию собственной семьи. «Для темных путей Бога, – писал Фрейд своему другу Зильберштейну летом 1873 года, когда ему было всего 17 лет, – еще никто не изобрел фонарь». Подобная неясность не делала божество более привлекательным для Фрейда или, если уж на то пошло, более правдоподобным. Когда он объяснял Зильберштейну, что нечестно подходить к религии только метафизически, без подтверждения со стороны чувств, поскольку религия обращается исключительно к чувствам, то предложил не серьезные размышления, а кулинарную шутку: «Даже отрицающий Бога, которому повезло родиться в терпимой и благочестивой семье, не в состоянии отказаться от праздника и кладет в рот новогоднее угощение. Можно сказать, что религия в умеренных дозах стимулирует пищеварение, но переедание опасно».
Такой непочтительный тон был привычен для Фрейда. Как известно, еще будучи студентом, под влиянием своего обожаемого профессора философии Франца Брентано он на несколько месяцев увлекся философским теизмом. Тем не менее Фрейд являлся, как он сам описывал себя Зильберштейну, безбожным студентом-медиком. Таким основатель психоанализа и остался. «Ни в личной жизни, ни в своих произведениях, – за год до смерти подводил мэтр итог жизни убежденного атеиста, – я никогда не делал тайны из своего абсолютного неверия». Всю жизнь он считал, что объяснять следует не атеизм, а религиозные верования.
Став психоаналитиком, Фрейд приступил к решению этой задачи. Среди его записок, датированных 1905 годом, есть такая краткая и емкая фраза: «Религия как невроз нав[язчивости] – личная религия». Два года спустя он использовал эту блестящую идею в своем первом исследовании на данную тему, «Навязчивые действия и религиозные обряды», изящной и дерзкой попытке впрячь религию и невроз в одну упряжку. Фрейд выявил явное сходство между «церемониалами» и «ритуалами», которые так необходимы страдающему навязчивым неврозом, и религиозными обрядами, важной составляющей любой религии. Обе практики, невротическая и религиозная, утверждал он, включают импульсы отречения, обе работают как средства обороны, как способы самозащиты. «После выявления этих соответствий и аналогий можно, пожалуй, взять на себя смелость сказать, что невроз навязчивости следует понимать как патологический эквивалент религиозного образования, невроз – как индивидуальную религиозность, а религию – как всеобщий невроз навязчивости».
С годами Фрейд распространил этот лишенный иллюзий аналитический взгляд еще дальше. В 1911 году он говорил Ференци, что снова размышляет об истоках религии во влечениях, и высказывал предположение, что когда-нибудь подробно разработает эту идею. «Будущее одной иллюзии» стало исполнением обещания, которое Фрейд дал самому себе. Таким образом, ниспровержение религии оружием психоанализа было на повестке дня основателя движения на протяжении многих лет. В письме Пфистеру он настаивал, что его взгляды на религию не являются частью психоаналитических догм: «Это мое личное отношение, которое соответствует взглядам многих, не имеющих касательства к анализу, и которое не разделяют многие достойные аналитики». На самом деле Фрейд щадил чувства давнего и верного сторонника, с которым несколько десятилетий вел добродушные богословские споры… Взгляды, которые подразумевались или открыто высказывались в работе «Будущее одной иллюзии», опирались на всю теорию основателя психоанализа. Возможно, его выводы далеки от оригинальности, но пути, которыми он к ним пришел, характерны для психоанализа.
Как это часто бывало, время появления книги объяснялось глубоко личными причинами. В октябре 1927 года Фрейд объявил Пфистеру, что «брошюра», которая вскоре должна появиться, в значительной степени соотносится с… ним: «Я давно хотел написать ее, но откладывал из-за вас, пока наконец мое желание не стало слишком сильным». Нетрудно догадаться, прибавил он, что работа «связана с абсолютно негативным отношением к религии в любой ее форме и степени, и, хотя это не может быть для вас новостью, я боялся и до сих пор боюсь, что подобное публичное признание будет вам неприятно». Реакция Пфистера оказалась ожидаемой – поддержка: лучше он будет читать одного разумного неверующего, чем тысячу бесполезных верующих. Но если в ответе Пфистера и чувствуется некоторая неловкость или намек на возможную ссору, Фрейд не стал – просто не мог – отказываться от своего намерения. Мы это уже видели: когда основателя психоанализа захватывала какая-либо идея, он испытывал почти болезненное внутреннее давление, избавить от которого могла только работа. Из всех публикаций Фрейда «Будущее одной иллюзии», возможно, самая неизбежная и предсказуемая.
Первые абзацы «Будущего одной иллюзии» уже содержат смелые заявления. Объявленная тема статьи – религия, однако начинается она с характерных размышлений о природе культуры. Это очень похоже на репетицию «Недовольства культурой». В самом начале Фрейд раскрывает свою цель: встраивая религию в по возможности самый широкий контекст, он делает ее, как и любое другое проявление поведения человека, доступной для научных исследований. Иными словами, его бескомпромиссный атеизм, который разделяли большинство современных Фрейду психологов и социологов, специализирующихся на религии, лишал вопросы веры какого-либо привилегированного статуса и любых претензий на то, что они не подлежат анализу. Для него не было ничего святого – Зигмунд Фрейд считал, что как исследователь имеет право войти в любой храм.
За полтора столетия до основателя психоанализа один из его интеллектуальных предшественников, Дени Дидро, храбро заявил: «Факты можно разделить на три класса: Божественные деяния, явления природы и действия людей. Первые относятся к теологии, вторые – к философии, а прочие – к собственно истории. Все они равно подлежат критике». Именно в таком ключе подходил мэтр к анализу религии – это был критический дух эпохи Просвещения. В такой интеллектуальной преемственности не было ничего загадочного или скрытого. «Ваш суррогат религии, – откровенно говорил Фрейду его друг Пфистер, – по сути своей есть мышление эпохи Просвещения XVIII века, но под гордой, свежей, современной личиной». Основатель психоанализа не считал, что пропагандирует суррогат религии, но и не отрицал наследие предшественников. «Кроме того, я не сказал ничего, – заверял он в работе «Будущее одной иллюзии», – чего до меня намного полнее, энергичнее и убедительнее не сказали другие, лучшие люди». Фрейд не стал приводить их имена, чтобы не сложилось впечатление, будто он хочет поставить себя в один ряд с ними. Впрочем, догадаться нетрудно: Спиноза, Вольтер, Дидро, Фейербах, Дарвин.
Кроме выдающихся предшественников, на труды которых опиралась работа мэтра о религии, не стоит забывать и о его выдающихся современниках. Все те годы, когда Зигмунд Фрейд разрабатывал психоаналитическое обоснование своего язвительного атеизма, исследователи человека и общества выполняли многочисленные научные исследования религии. Такие специалисты по примитивным религиям и сравнительному религиоведению, как Джеймс Дж. Фрэзер и Уильям Робертсон-Смит, серьезно повлияли на умозрительные труды Фрейда, особенно на «Тотем и табу». Работа Хэвлока Эллиса, в которой обращение к религии связывалось с половым созреванием и менопаузой, а религиозное возбуждение с сексуальными конфликтами, была созвучна с работами основателя психоанализа. То же самое относится к более ранним попыткам Жана Мартена Шарко объяснить загадочные «сверхъестественные» явления природными причинами. А после 1900 года свои эпохальные исследования религии опубликовали Макс Вебер и Эмиль Дюркгейм – два самых известных социолога того времени. Вебер в классическом сборнике взаимосвязанных очерков «Протестантская этика и дух капитализма», опубликованном в 1904–1905 годах, выявил в некоторых религиозных течениях, особенно у аскетичных протестантов, образ мышления, способствующий развитию капитализма. Дюркгейм, который, подобно Веберу, стремился закрепить независимость социологии от психологии, воспринимал религиозные верования как выражение социальной организации. Он настаивал на том, что направляет свои исследования – о самоубийствах, образовании или религии – на социальные факты, а не на индивидуальные психические события. Таким образом, Дюркгейм хотел, чтобы его вызвавшая бурные споры концепция «аномии» – распада или смешения социальных норм как главного фактора дезориентации и самоубийства – понималась и исследовалась в качестве социального феномена[259]259
Фрейд читал самый объемный и влиятельный труд Дюркгейма о религии, «Элементарные формы религиозной жизни», вышедший в 1912 году, и кратко упоминал его среди социологических теорий. (См.: Totem und Tabu, GW IX, 137 / Totem and Taboo, SE XIII, 113.) Авт.
[Закрыть]. Вне всяких сомнений, Вебер и Дюркгейм были равны Фрейду, а в некоторых отношениях и превосходили его, связывая опыт религии с ее проявлениями в культуре. Однако, несмотря на то что «мирской аскетизм» Вебера и «аномия» Дюркгейма имели серьезные последствия для психологии, ни один из социологов не исследовал эти последствия, и ни один из них так прочно не привязал религию к человеческой природе, как это сделал Зигмунд Фрейд в работе «Будущее одной иллюзии».
Как бы то ни было, статья самого мэтра начинается с обсуждения культуры. В его сжатом определении последняя является коллективным усилием людей овладеть силами природы и регулировать отношения друг с другом[260]260
На этих страницах я следую принципу Фрейда: «Я пренебрегаю различием между культурой и цивилизацией» (Die Zukunft einer Illusion, GW XIV, 326 / The Future of an Illusion, SE XXI, 6). Авт.
[Закрыть]. Сие означает, что все обречены на неприятные и трудные жертвы, на откладывание желаний и отказ от удовольствий – ради выживания всего общества. Из этого следует, что каждый отдельный индивид потенциально является врагом культуры и принуждение неизбежно. Когда-нибудь, в золотом веке, необходимость в принуждении и вытеснении влечений отпадет. Но это будет утопия… «Я думаю, – пишет Фрейд, – нужно считаться с тем фактом, что у всех людей имеются деструктивные, то есть антисоциальные и антикультурные тенденции и что у большого числа людей они достаточно сильны, чтобы определять их поведение в человеческом обществе».
Основатель психоанализа, будучи старомодным либералом и отвергая демократическую атмосферу того времени, проводил безусловную границу между толпой и элитой. Он утверждал, что массы инертны и неразумны, они не любят отказываться от влечений. Следует открыто признать: «Во-первых, сами по себе люди не любят работать, и, во-вторых, аргументы бессильны против их страстей». Перед нами тот самый Фрейд, который в 1883 году говорил своей невесте: «…психология простого человека сильно отличается от нашей». Gesindel – сброд – потворствует желаниям, тогда как такие, как он сам и Марта, контролируют свои желания и сдерживают естественные импульсы. Это презрительное название, Gesindel, часто выходило из-под пера Фрейда[261]261
Это слово он использовал и в молодости, и в старости: школьником, когда описывал семью евреев из Восточной Европы, с которой столкнулся в поезде, и 70-летним стариком, когда размышлял о ненависти к евреям. «В вопросе антисемитизма, – писал Фрейд Арнольду Цвейгу, – у меня нет намерения искать объяснений, я испытываю сильное желание поддаться аффектам и укрепляюсь в моей ненаучной позиции, что в конечном счете люди – это жалкий сброд» (Фрейд Арнольду Цвейгу, 2 декабря 1927. Freud-Zweig, 11 [3]). Двумя годами позже, в 1929-м, он признался Лу Андреас-Саломе: «В глубине души я убежден, что мои дорогие собратья люди – за немногими исключениями – это сброд» (Фрейд Андреас-Саломе, 28 июля 1929. Freud – Salome, 199 [182]). В 1932 году Ференци в своем дневнике отметил, что Фрейд однажды сказал: «Невротики – это сброд, годный лишь на то, чтобы давать нам заработок и помогать нам учиться на их болезни» (4 августа 1932 года, Klinisches Tagebuch. Машинописный текст с несколькими рукописными страницами, Freud Collection, B 22, LC, каталогизировано как «Scientific Diary»). Воспоминания Ференци вполне правдоподобны. Разве Фрейд не писал ему еще в 1909 году: «Пац[иенты] отвратительны», но они «дают мне возможность для новых исследований техники»? Авт.
[Закрыть]. Тем не менее он, презиравший толпу, не был слепым поклонником существовавшего социального порядка. Фрейд считал естественным, что бедные и обездоленные должны ненавидеть тех, кому приходится жертвовать гораздо меньшим, и завидовать им. Нет смысла ждать от них усвоения социальных запретов. «Не стоит говорить, что культура, оставляющая столь большое число участников неудовлетворенными и толкающая их на бунт, не имеет шансов существовать долгое время, да и не заслуживает этого»[262]262
Здесь и далее цитаты из работы «Будущее одной иллюзии» даны в переводе А. Боковикова (Фрейд З. Собрание сочинений в 10 томах).
[Закрыть]. Справедливо сие или нет, культура должна прибегать к насилию, чтобы установить свои правила.
Несмотря на все эти явные недостатки, прибавил Фрейд, культура довольно хорошо научилась выполнять свою главную функцию – защищать человека от природы. Но это не значит, что природа уже покорена. Ни в коем случае! Основатель психоанализа привел пугающий перечень природных стихий, которые угрожают человеку: землетрясения, ураганы, болезни и – подходя ближе к собственным опасениям – «мучительная загадка смерти, против которой до сих пор не найдено никакого лекарства и, наверное, никогда и не будет найдено. Этими силами природа восстает против нас, величественная, жестокая, безжалостная». Природа-мстительница, безжалостный и непобедимый враг, приносящий смерть, – совсем другая богиня, нежели заботливая, нежная, эротичная мать-природа, которая, как вспоминал Фрейд, влекла к медицине молодого студента, а впереди у него была вся жизнь. Неудивительно, сделал вывод мэтр, и в этом выводе чувствуется нечто глубоко личное, что как человечеству в целом, так и отдельному индивидууму справиться с жизнью непросто.
В этом месте Фрейд хитро вводит в свои рассуждения религию. Хитро – потому что, подчеркивая беспомощность человека, он мог связать потребность в религии с детским опытом. Таким образом мэтр привел религию на родную землю психоанализа. Конечно, религия принадлежит к одному из самых ценных приобретений человечества, наряду с искусством и этикой, но ее корни лежат в детской психологии. Ребенок боится силы своих родителей, но также доверяет им, ищет у них защиту. Поэтому по мере взросления он без труда приспосабливает ощущение родительской – в основном родительской – власти к размышлениям о своем месте в мире, одновременно опасном и многообещающем. Подобно ребенку, взрослый дает волю своим желаниям и украшает свои фантазии самыми причудливыми деталями. По сути своей все это средства выживания: потребности, сама уязвимость и зависимость ребенка – все переходит во взрослую жизнь, поэтому психоаналитик может внести большой вклад в понимание того, откуда взялась религия[263]263
Фрейд, разумеется, знал о существовании разного типа религий и о разном отношении к вере внутри любой культуры, а также о том, что на протяжении столетий наблюдались радикальные изменения в религиозном мышлении и религиозных чувствах. В работе «Будущее одной иллюзии» он вел речь в основном о религии обычных современных людей, а за подробностями эволюции религиозного мышления отсылал к «Тотему и табу». Авт.
[Закрыть]. «Религиозные представления произошли из той же потребности, что и все остальные завоевания культуры, – из необходимости защитить себя от подавляющего превосходства природы», – говорит основатель психоанализа. А также из стремления исправить болезненно воспринимаемые несовершенства культуры[264]264
В «Толковании сновидений» он уже прямо заявлял, что сложная мыслительная деятельность в поисках удовлетворения «представляет собой лишь окольный путь к исполнению желания, ставший необходимым вследствие опыта. Ведь мышление – это не что иное, как замена галлюцинаторного желания» (GW II–III, 572 / SE V, 567). Авт.
[Закрыть].
Эта афористичная аналогия лаконична – возможно, слишком лаконична. Ее убедительность в значительной степени зависит от того, какие убеждения привносит в текст читатель, но в работе «Будущее одной иллюзии» Фрейд не оставляет сомнений в своей убежденности, что он не просто указывает на любопытное сходство. Люди придумывают богов или пассивно принимают богов, навязываемых им культурой, именно потому, что выросли с такими богами у себя дома. Подобно фантазиям ребенка, который сталкивается с могуществом других людей и собственными желаниями, и как следствие этих фантазий, религия есть иллюзия – детская иллюзия. Психологический анализ религиозных доктрин показывает следующее: «…они не являются отражением опыта или конечными результатами мыслительной работы; это иллюзии исполнения самых древних, сильных и насущных желаний человечества; секрет их силы – в силе этих желаний». Фрейд гордился этими психологическими аргументами и считал их своим уникальным вкладом в научное изучение религии. Идея, что люди творят богов по собственному образу и подобию, вероятно, зародилась еще у древних греков, но основатель психоанализа дополнил ее утверждением, что люди творят богов по образу и подобию отца.
Чтобы развенчать религиозные идеи как иллюзии, вовсе не обязательно вообще отрицать их ценность. Фрейд сочувственно проводит границу между иллюзией и бредом – первая определяется не содержанием, а источником. «Для иллюзии остается характерным происхождение из человеческих желаний». Они могут даже сбываться. Основатель психоанализа приводит пример – девушка простого происхождения мечтает встретить принца и выйти за него замуж. Такое может случиться и иногда случается. Но религиозные иллюзии, например о том, что придет мессия и установится золотой век, гораздо менее вероятны и уже больше похожи на бредовую идею. Можно возразить, что теории самого Фрейда предполагают возможность доказать, что любое мышление, даже самое абстрактное и объективное, имеет иррациональные источники. В конце концов, он сам видел корни научного исследования в детском сексуальном любопытстве. Впоследствии психоаналитики тоже открыто называли свой интерес к историям жизни пациентов, не угасающий даже после многолетней клинической практики, вытесненным вуайеризмом. Правило, что происхождение идеи ни в коей мере не определяет ее ценность – или отсутствие ценности, – осталось незыблемым. В своих статьях мэтр не сказал ничего такого, что могло бы поколебать его. Но для Фрейда было важнее всего выяснить, какое влияние может сохранить это происхождение. Резко разграничивая научный образ мысли и наполненное иллюзиями религиозное мышление, он превозносил первое как открытое к исследованиям, демонстрации и опровержению, а также обвинял второе в нарочитой невосприимчивости к любой серьезной критике. Всякое мышление, включая его научную разновидность, может возникать как мечта, но наука есть мечта дисциплинированная – на самом деле побежденная – необходимостью надежной проверки и своего рода атмосферой открытости, которая одна лишь позволяет совершенствовать и изменять убеждения и верования, а при необходимости и отказываться от них.
Таким образом, Зигмунд Фрейд посчитал уместным уделить религиозным доказательствам столько же места, сколько основам религиозных убеждений. Верующий, отмечает он, предоставляет скептикам три аргумента: древность своей веры, надежность доказательств, предъявленных в прошлом, и святость веры, что само по себе низводит любое рациональное исследование к святотатству. Естественно, ни один из этих аргументов Фрейда не впечатлил. Другие тоже действия не возымели: средневековый взгляд, что истинность религиозной доктрины гарантирована ее абсурдностью, и современная философия «как если бы», утверждающая, что нужно жить так, как если бы мы верили в эти фикции, распространяемые верующими. Первое утверждение основатель психоанализа считал бессмысленным. Почему нужно верить именно в эту абсурдность, а не в другую? Что касается второго, саркастически заявлял он, его может высказать только философ. Это не аргументы, а попытки уйти от проблемы. «Не существует инстанции, стоящей над разумом».
Точно так же Фрейда не убеждал прагматичный аргумент в пользу религии – то есть ее действенность. Не мог он согласиться и с современными радикальными полемистами, заявлявшими о заговоре с целью сохранить покорность и смирение угнетенных классов, напугав адом и вечным проклятием. На вкус мэтра подобные откровения были слишком рационалистическими. Они не могли объяснить власть религии над человеческим обществом на протяжении столетий. Более того, история изобиловала примерами, демонстрировавшими – к удовлетворению Фрейда, – что религия, несмотря на заметный вклад в усмирение необузданных влечений человека, не обязательно была цивилизующей силой или даже силой порядка. Совсем наоборот: в современном мире, замечал мэтр, религия не смогла сделать многих людей счастливыми внутри их культуры, и он сомневался, что в прежние, более благочестивые времена люди были счастливее. Нравственнее они не были точно. Действительно, «во все времена безнравственность находила в религии не меньшую опору, чем нравственность». Вывод ясен: если религия не сделала людей ни счастливее, ни лучше, то атеизм пойдет им на пользу[265]265
Лучшее, что мог сказать Фрейд о религии, – она обуздывает человека и спасает его от самоубийства. Как он сформулировал в истории болезни «человека-волка»: «Мы можем сказать, что в данном случае религия добилась всего, для чего она вводится в воспитание индивида. Она обуздала его сексуальные стремления, обеспечив им сублимацию и прочную фиксацию, обесценила его семейные отношения и этим предотвратила грозившую ему изоляцию, открыв ему место присоединения к великой общности людей. Дикий, запуганный ребенок стал социальным, благонравным и воспитуемым» (Wolfsmann, GW XII, 150 / Wolf Man, SE XVII, 114–115). Авт.
[Закрыть].
На этих страницах явно чувствуется влияние предшественников Фрейда, в частности философов эпохи Просвещения. И у них, и у него антиклерикальные и антирелигиозные убеждения были непоколебимы. Основатель психоанализа мог не соглашаться с Вольтером или его духовным наследником Фейербахом в вопросах политической тактики или в психологическом диагнозе, но его окончательный вердикт относительно религии был точно таким же: она потерпела неудачу. Зигмунд Фрейд мог упорно и искренне пытаться определить грань между иллюзиями и бредом. Он мог отмечать, не менее искренне, что иллюзии иногда воплощаются в действительность. Но по мере того как основатель психоанализа все больше погружался в свое исследование религии, это утверждение становилось спорным, и грань между иллюзиями и бредом постепенно стиралась.
Если, в чем Фрейд был убежден, религия потерпела неудачу, то наука, возможно, добилась успеха. Эта исполненная надежды гипотеза служит дополнением к критике мэтром иллюзий настоящего и прошлого. Он позволил себе поддаться несвойственному ему осторожному оптимизму. Это был Фрейд, который восхищался историческими трудами лорда Маколея, доказавшими непрерывность прогресса в европейской истории, а также историей древнегреческой мысли Гомперца, которая рассматривает великих философов классического периода как сыгравших большую роль в качестве просветителей и устанавливает подобие между ними и современностью. Основатель психоанализа считал, что разум победил суеверия – по крайней мере, в высокообразованном социальном слое. «Критика поколебала доказательную силу религиозных документов, естествознание выявило содержащиеся в них заблуждения, сравнительное исследование обратило внимание на фатальное сходство почитаемых нами религиозных представлений с духовными продуктами примитивных народов и эпох».
Наверное, поэтому ожидание, что число сторонников секулярного рационализма будет увеличиваться, казалось ему вполне оправданным. «Научный дух порождает определенное отношение к предметам нашего мира; перед предметами религии он на какое-то время останавливается, колеблется и, наконец, также и здесь переступает через порог. В этом процессе нет задержек, чем большему числу людей становятся доступными богатства нашего знания, тем больше распространяется отход от религиозной веры, сначала только от устаревших, предосудительных ее облачений, а затем и от ее фундаментальных предположений». Это и есть суть аргументации Фрейда: сами предпосылки науки несовместимы с предпосылками религии. Он отвергал все мосты, которые современные историки пытались навести между ними, все хитросплетения мысли современных богословов. «Война между наукой и религией», этот воинственный девиз XVIII века, с воодушевлением поддержанный XIX столетием, остался для основателя психоанализа аксиомой и в середине ХХ века. Он не раз повторял в нескольких своих работах, что попросту считает религию врагом[266]266
Нет никаких документальных подтверждений, что Фрейд читал рационалистический манифест Джона У. Дрейпера 1874 года «История конфликта между наукой и религией» или двухтомник Эндрю Диксона Уайта «История борьбы науки с богословием в христианстве», вышедший в 1896-м и защищавший свободу исследований, но их бескомпромиссные названия (гораздо сильнее, чем более осторожное содержание) напоминают о том, до какой степени рационалистическая позиция основателя психоанализа совпадает с антиклерикальным мышлением XIX столетия и наследует ему – мышлению, корни которого уходят в XVIII век, в эпоху Просвещения. Отношение Фрейда к религии как к врагу полностью разделяло первое поколение психоаналитиков. Попытки его последователей примирить психоанализ с религией не вызывали ни малейшей симпатии у основателя движения и его коллег. В 1911 году, когда Фрейд сообщил Эрнесту Джонсу, что работает над психоаналитическим исследованием религии (он имел в виду очерк, который превратится в «Тотем и табу»), Джонс отреагировал с энтузиазмом. «Очевидно, – писал он, – религия есть последний и самый прочный бастион того, что можно назвать антинаучной, антирациональной или антиобъективной идеологией, и здесь, вне всякого сомнения, мы можем ожидать самого сильного сопротивления и самой жестокой схватки» (Джонс Фрейду, 31 августа 1911 года. С разрешения Sigmund Freud Copyrights, Wivenhoe). Авт.
[Закрыть].
Присоединившись к борьбе против этого врага, Фрейд с радостью поставил свою психологию под флаг науки. «На самом деле психоанализ – это метод исследования, беспристрастный инструмент, такой, скажем, как исчисление бесконечно малых величин», – утверждал он в работе «Будущее одной иллюзии». Такое определение ему явно нравилось. Несколькими годами раньше мэтр писал Ференци, что они, психоаналитики, есть и остаются объективными, за исключением следующего: исследовать и помогать. Быть объективным – tendenzlos – значит придерживаться научного подхода, поэтому психоанализ также может с полным основанием назвать себя наукой или, по крайней мере, стремиться к этому[267]267
Самое эмоциональное выражение этой позиции можно найти в статье о мировоззрении, которая была опубликована в 1933 году как последняя из «Нового цикла лекций по введению в психоанализ». (См.: The Question of a Weltanschauung. SE XXII, 158–182.) Авт.
[Закрыть]. Учитывая воинственность Фрейда, это заявление никак нельзя считать нейтральным. Объявление наук, в том числе психоанализа, объективными было сродни политическому заявлению, утверждению, что они свободны от идеологических, направленных на собственную защиту искажений[268]268
Работа «Будущее одной иллюзии» воспринималась как политический документ по еще одной причине, не связанной с защитой науки от религии: в июле 1928 года Фрейд сообщил Эрнесту Джонсу (получив известие от Эйтингона), что в Советском Союзе цензура запретила переводить эту книгу на русский язык (Фрейд Джонсу, 17 июля 1928 года. Freud Collection, D2, LC). Авт.
[Закрыть]. Если религия – от самых примитивных жертвоприношений до самой утонченной теологии – представляет собой детский страх, благоговение и пассивность, перенесенные во взрослую жизнь, то наука, как должен определять ее психоаналитик, есть упорядоченное усилие преодолеть наследие детства. Наука презирает жалкие попытки верующего реализовать фантазии благочестивым терпением и ритуальными спектаклями, просьбами к высшей силе и сжиганием еретиков.
