Текст книги "Фрейд"

Автор книги: Питер Гай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 60 (всего у книги 81 страниц)

Все это продолжалось не один день. В сообщении агентства Associated Press из Вены от 13 марта были такие строки: «Сегодня усилилось избиение евреев и разграбление магазинов. Евреи исчезают из жизни Вены. На улицах и в кафе не встретишь никого или почти никого из них. Один был избит при выходе из кафе на глазах у жены, которая беспомощно смотрела на это. Еврейскую женщину, снявшую 40 тысяч шиллингов в банке, арестовали без всякого обвинения». Потом нацисты явились в штаб-квартиру еврейского спортивного общества «Маккаби», разбили имущество и сорвали эмблему организации.

Некоторые просто отказывались верить своим глазам; для них еще не умер волшебный сон о Вене, очаровательном и веселом городе на берегах голубого Дуная: «Еврейские лидеры выражали мнение, что в Австрии антисемитизм будет мягче, чем в Германии». В действительности все оказалось наоборот. В сообщении, помеченном 15 марта, корреспондент сообщал: «Адольф Гитлер оставил после себя в Австрии антисемитизм, который расцветает даже быстрее, чем это происходило в Германии». Далее он описывает сцены, которые стали уже знакомыми читателям западных газет за два предшествующих дня, – зубные щетки и все остальное. Журналист отмечал, что, если бы у еврея был выбор между получающими удовольствие австрийцами и исполняющими приказы немцами, последние оказались бы предпочтительнее: «Автор видел у гостиницы Saechsischer женщину в меховой шубке в окружении шестерых нацистских охранников с винтовками и в стальных касках; они заставили ее встать на колени и стирать слова Heil Schuschnigg, написанные краской на тротуаре. Но даже за такие унижения евреи могли быть благодарны, потому что охранники их пальцем не тронули – в отличие от скорой на расправу толпы». Эта толпа, пребывавшая в крайне опасном настроении и склонная к грабежам, была разогнана охранниками в касках. «Совершенно очевидно, – рассуждал корреспондент, – что цену аншлюса почувствуют не только евреи». Немецкий нацист из Берлина, с которым беседовал журналист, выразил некоторое удивление скоростью, с которой здесь внедряется антисемитизм, что, по его словам, делает судьбу евреев Вены гораздо худшей, чем в Германии, где изменения были постепенными. Больше всего работавших в Вене репортеров поражала атмосфера всеобщего ликования. «ВЕНЦЫ ОБЕЗУМЕЛИ; ПЕРЕПОЛНЕННЫЕ ШУМНЫЕ УЛИЦЫ», – сообщал один из газетных заголовков 14 марта. «Толпы кричащих, поющих, размахивающих флагами людей бродят по городу с нацистским приветствием «Зиг хайль» / МОЛОДЕЖЬ МАРШИРУЕТ / В кафе немецкие марши сменяют вальсы / Оппозиции не видно». Немецкие нацисты импортировали в Австрию свои эффектные приемы манипулирования массами, и на какое-то время в стране словно наступил праздник.

Оборотной стороной этого праздника были насилие и убийства. В Вене и других австрийских городах март 1938 года стал временем политических убийств – а также убийств случайных и импровизированных. Известного адвоката, социал-демократа Хуго Шпербера, который своим едким сарказмом давно провоцировал австрийских нацистов, буквально затоптали. И этот случай не единичен: в апреле Исидор Поллак, директор химической фабрики, был убит точно так же людьми из СА, которые якобы обыскивали его дом. Другие австрийские евреи, например эссеист, артист кабаре и непрофессиональный историк культуры Эгон Фридель, обманули своих палачей и убийц, лишив их добычи… 16 марта, когда штурмовой отряд поднимался по лестнице в его квартиру, Фридель выпрыгнул из окна и разбился насмерть. Этот выход из положения превратился в эпидемию: 11 марта в Вене было зарегистрировано два самоубийства, три дня спустя их число возросло до четырнадцати, причем восемь погибших были евреями. За всю весну около 500 австрийских евреев предпочли лишить себя жизни, чтобы избавиться от унижения, невыносимой тревоги или депортации в концентрационные лагеря. Смерти были такими подозрительными, что в конце марта власти сочли необходимым официально опровергнуть слухи о тысячах самоубийств после прихода нацистов к власти. Хвастаясь механической точностью, которая характеризовала гитлеровскую машину смерти, заявление информировало, что с 12 по 22 марта в Вене зарегистрировано девяносто шесть самоубийств, из который только пятьдесят напрямую связано с изменением политической ситуации в Австрии.

Той весной мысль о самоубийстве посещала даже дом Фрейда. Врач Макс Шур, которому мэтр доверял и который был близким другом семьи в эти тяжелые месяцы, рассказывал, что, когда идея бегства от нацистов уже представлялась безнадежной, Анна спросила: «Не лучше ли всем нам покончить с собой?» На это Фрейд, в свойственной ему иронической манере, возразил: «Зачем? Потому что они этого желают?» Возможно, он считал, что игра не стоит свеч, и ждал, когда упадет занавес, но все же не собирался сам задувать огонь и покидать сцену – ради удовольствия врага. Бунтарский дух, который сопровождал основателя психоанализа всю жизнь, по-прежнему жил в нем. Если он и уйдет, то на собственных условиях.

Новые власти завершили вхождение Австрии в гитлеровский рейх быстро, безжалостно и эффективно. Их деятельность в буквальном смысле слова означала: finis Austriae. Меньше чем за неделю австрийская армия, законодательство и институты превратились в немецкие отделения, и страна, которая называлась Австрией, теперь стала восточной провинцией Германии под названием Остмарк – это был сознательный архаизм. Судьи, чиновники, промышленники, банкиры, профессора, журналисты, музыканты из числа евреев – все были немедленно уволены. Уже через несколько недель опера, газеты, мир бизнеса, высокой культуры и кафе с восторгом объявляли себя чисто арийскими. Надежные и проверенные нацисты получили все важные и почетные должности. Сопротивления практически не было – даже возражений. Но любой отпор оказался бы неэффективным и иррациональным; то слабое сопротивление, которое могли бы оказать австрийцы, элитные подразделения Генриха Гиммлера, или СС, подавили испытанными временем методами. Тех, кого подозревали в противодействии нацистам или даже в мыслях о противодействии, бросали в тюрьму либо отправляли в Дахау, страшный концентрационный лагерь в Баварии. Немногим удалось сбежать за границу, но лишь затем, чтобы понять, что остальной мир не собирается вмешиваться и приходить им на помощь.

В какой-то степени защищенный своей международной известностью, Фрейд был избавлен от большей части этих ужасов, но не от всех. 15 марта, на следующий день после записи о прибытии Гитлера в Вену, основатель психоанализа отметил в дневнике, что была проведена «проверка» в его квартире и в издательстве Verlag. В офис издательского дома на Берггассе, 7, и в квартиру Фрейда на Берггассе, 19, ворвались банды добровольцев и коричневорубашечников. Они перерыли документацию Verlag, увели и целый день держали в камере сына Фрейда Мартина, но не смогли найти никаких компрометирующих документов. Мэтру повезло: из его завещания, хранившегося в офисе, можно было понять, что у него есть зарубежные счета. В квартире нежданные гости провели много времени. Возможно, их несколько смущала фрау Фрейд, безупречно владеющая собой и по-буржуазному вежливая, но это смущение не было достаточно сильным. Анна Фрейд сопроводила их к сейфу в другой комнате, открыла его и предложила не стесняться. Следующий визит нацистов, неделю спустя, стал более основательным.

К сожалению, было очевидно, что в Вене у психоанализа нет будущего. Неясным оставалось и будущее самого основателя движения. Фрейд был достаточно известным человеком и привлекал к себе внимание: западные газеты писали, что власти Палестины гарантировали ему убежище, но Австрия не выдавала паспорт. Однако в дневнике Фрейда есть сообщение о предложенной помощи: Джонс – 16 марта и принцесса – днем позже. И один, и вторая обладали немалыми возможностями – австрийцы назвали их Protektion: Джонс со своими связями в британском кабинете министров и Мари Бонапарт с ее состоянием, происхождением и родственниками королевской крови заставили задуматься даже гестапо. Из Швейцарии прислал приглашение Бинсвангер – письмо было написано иносказательным языком, которому научились те, кто вел переписку с теми, кто оказался на оккупированных нацистами территориях. «Цель моих сегодняшних строк, – писал Бинсвангер Фрейду 18 марта, – сообщить, что я приглашаю вас в любое время, когда вы пожелаете сменить атмосферу». Он заверял мэтра: «…все ваши швейцарские друзья думают о вас и всегда готовы помочь». Но еще важнее была помощь Уильяма Буллита, в то время занимавшего должность американского посла во Франции, который внимательно следил за судьбой своего соавтора. Американский консул в Вене, генерал Джон Купер Уайли, который был назначен по просьбе Буллита, действовал как его представитель на месте. Фрейду также повезло с австрийцами из числа неевреев, особенно с его хирургом Гансом Пихлером, продолжавшим относиться к основателю психоанализа как к обычному пациенту, словно окружающий мир нисколько не изменился.

Тем не менее никакой гарантии, что все эти защитники спасут Фрейда, не было. Опьяненные чередой побед и презирающие трусливые западные державы, жаждавшие мира и боявшиеся столкновений, нацисты не были склонны обращать внимание на протесты Британии, Франции или США. Воспоминания об ужасах Первой мировой войны преследовали государственных деятелей союзников и буквально парализовали их. Эти воспоминания действовали как средство умиротворения. Некоторые из наиболее радикальных нацистских политиков, такие как Гиммлер, настаивали, чтобы Фрейд и «банда психоаналитиков», все еще остававшихся в Вене, были брошены в тюрьму, но их пыл, похоже, охладил Геринг, которого поддержало немецкое Министерство иностранных дел, призывавшее к благоразумию.

15 марта Уайли докладывал государственному секретарю США Корделлу Халлу: «Боюсь, что, несмотря на его возраст и болезнь, Фрейд в опасности». Халл передал каблограмму президенту Франклину Рузвельту, а на следующий день сообщил, что, в соответствии с инструкциями последнего, потребовал от американского посла в Берлине Хью Роберта Уилсона заняться этим делом лично и неформально, связавшись с соответствующими немецкими властями. Уилсон должен был попытаться организовать отъезд Фрейда с семьей в Париж, где его готовы принять «проинформированные президентом друзья». С тех пор судьбой мэтра непосредственно занимались высшие чиновники Государственного департамента США – Корделл Халл, его влиятельный заместитель Саммер Уэллес и американские послы в Париже и Берлине. 17 марта Уайли телеграфировал государственному секретарю, что паспорт Фрейда конфискован, но личную помощь ему обещал начальник полиции Вены. Не были лишними и энергичные напоминания Буллита немецкому послу в Париже графу фон Велцеку, что дурное обращение с основателем психоанализа вызовет международный скандал.

Одним из главных препятствий к спасению Фрейда был сам Фрейд. Эрнест Джонс, который поспешил в Вену к нему на помощь, оставил впечатляющий рассказ о том, как они «сердечно поговорили» вскоре после 15 марта, когда мэтр приводил разнообразные доводы, иногда убедительные, но по большей части не очень, почему он хочет остаться в Вене. Он слишком стар, слишком слаб – даже не сможет подняться по ступенькам в железнодорожный вагон… Он не получит вид на жительство ни в одной стране. Этот последний аргумент, признал Джонс, был не лишен оснований. В те дни, вспоминал он, почти везде безработица была настолько велика, что любая страна стремилась защитить свои рабочие места и была «ужасно негостеприимной» для предполагаемых эмигрантов. В то десятилетие, когда к власти пришел Гитлер, мир не отличался благородством: слишком многие не имели работы, чтобы к ним добавлялись другие. И многие убеждали себя, что леденящие душу слухи о преследованиях в нацистской Германии и нацистской Австрии сродни тем пропагандистским историям, которые союзники распространяли о Германии во время Первой мировой войны. Кроме того, кому нужны евреи?

После долгих препирательств Джонс все-таки уговорил Фрейда, находчиво парировав его последний довод. Видя, как один за другим опровергаются все его аргументы в пользу необходимости остаться в Вене, Фрейд высказал последнюю причину. Он не может покинуть родину, ибо это будет похоже на оставление солдатом своего поста. Джонс пишет: «Я успешно преодолел такое его отношение, проведя аналогию с помощником капитана «Титаника» Лайтоллером. Его вытолкнуло на поверхность, когда взорвался котел тонущего судна. Во время официального расследования Лайтоллера спросили, когда он покинул корабль, на что последовал ответ: «Я не покидал корабля, сэр; это корабль меня покинул». Этой историей Эрнест Джонс добился окончательного согласия Фрейда на отъезд. Успокоенный, 20 марта Джонс вернулся в Англию, чтобы воспользоваться своими связями и получить визы для Фрейдов.

С основателем психоанализа были связаны и другие трудности. 19 марта Уайли телеграфировал государственному секретарю, что Фрейд хочет взять с собой всю семью, включая свойственников, а также своего врача с семьей – всего 16 человек. Это, сообщал Буллит Уайли, значительно превышает средства, имеющиеся в его распоряжении. Он полагает, что таких денег нет даже у Мари Бонапарт. Он предложил 10 тысяч долларов, но больше выделить не мог – Буллит повторил это дважды. Уайли ответил, что Фрейд планирует ехать в Англию. Остается только вопрос о выездной визе. Это облегчило задачу, а вскоре подоспела помощь и с другой стороны. «Принцесса здесь, – сообщал Уайли Буллиту. – Миссис Берлингтон [Берлингем] тоже». Неприятный вопрос о деньгах отошел на второй план; теперь главной задачей стало добиться разрешения для Фрейдов на выезд.

На дипломатической сцене начался замысловатый телеграммный балет. Джонс мобилизовал свои связи, министра внутренних дел сэра Сэмюэла Хора и лорда – хранителя малой печати графа де ла Варра, чтобы получить вид на жительство для Фрейда и его семьи. Выдача таких документов была совсем не автоматической, а довольно трудной, но друзья Джонса обещали помочь. Однако власти нацистской Австрии не хотели оставлять в покое семью Фрейда. 22 марта Уайли отправил государственному секретарю каблограмму для Буллита, в которой сообщал, что фон Штайт, влиятельный «немецкий консультант», в Вене обсуждал вопрос «об отъезде Фрейда с Гиммлером [sic]. Я указал, что возраст и здоровье Фрейда требуют особого обращения на границе». Но в тот же день около 2 часов дня Уайли телеграфировал тем же адресатам: «Анну Фрейд только что арестовали». Когда ее увели, мэтр написал в своем дневнике: «Анна в гестапо».

Эта короткая запись скрывает волнение основателя психоанализа. Когда его дочери Анне приказали явиться в штаб гестапо в гостинице Metropole, они с братом Мартином, который ждал такого же вызова, обратились за советом к доктору Шуру, вполне резонно полагая, что на них могут оказать меры физического и морального воздействия. А может быть, они вообще не выйдут оттуда живыми. «По их просьбе, – вспоминал Шур, – я снабдил их достаточным количеством веронала и обещал позаботиться о Фрейде». Впоследствии Шур отметил, что это был самый ужасный день.

С такой оценкой никто не стал бы спорить. «Я отправился на Берггассе и оставался с Фрейдом, – вспоминал Шур. – Часы, казалось, тянулись невыносимо долго. Тогда я единственный раз видел Фрейда в глубокой тревоге. Он расхаживал взад-вперед по комнате и постоянно курил. Я пытался успокоить его, как только мог». Тем временем в гестапо Анна не теряла самообладания. «Она была достаточно умна и сообразила, – пишет ее брат Мартин, – что опаснее всего прождать в коридоре до закрытия дверей. В этом случае, подозревала она, ее просто выведут с остальными еврейскими заключенными и, не разбираясь, депортируют или расстреляют». Подробности остались неизвестными, но Анна, похоже, сумела подключить своих влиятельных друзей и добиться вызова на допрос. В гестапо хотели узнать о международной организации, членом которой она состояла, и Анне удалось убедить немцев, что Международная психоаналитическая ассоциация представляет собой абсолютно неполитическую, чисто научную организацию. В семь часов вечера Уайли отправил государственному секретарю добрую весть для Буллита: «Анну Фрейд освободили»[309]309
   Впоследствии, вспоминая эти события, Анна Фрейд полагала, что «могло иметь место закулисное вмешательство. По крайней мере, загадочный телефонный звонок после нескольких часов ожидания привел к тому, что меня из общего коридора перевели во внутреннюю комнату» (Анна Фрейд Джонсу, 20 февраля 1956 года. Jones papers, Archives of the British Psycho-Analytical Society, London). Авт.


[Закрыть]. По свидетельству Шура, в тот вечер ее отец позволил себе проявление чувств.

Этот случай убедил Фрейда – даже больше, чем красноречие Джонса, – что пора уезжать. «В эти мрачные времена две перспективы ободряют меня, – писал он чуть позже сыну Эрнсту, – воссоединиться со всеми вами и умереть на свободе». Но за свободу нужно было заплатить немалую цену, подвергнувшись чему-то вроде бюрократического грабежа, на котором специализировались нацисты. Никто не мог легально покинуть нацистскую Австрию без Unbedenklichkeitserklärung – дословно свидетельства о благонадежности, которое выдавалось потенциальному эмигранту только после уплаты пошлин, искусно изобретаемых и множимых правящим режимом. 13 марта правление Венского психоаналитического общества рекомендовало немедленную эмиграцию всем евреям и постановило, что местонахождением этого общества будет любое место, которое определит Зигмунд Фрейд. Один из неевреев, Рихард Штерба, отказался возглавить «арийскую» психоаналитическую организацию и предпочел разделить судьбу своих еврейских коллег – тоже отправился в эмиграцию.

Австрийские активы общества, его библиотека, а также имущество издательского дома – все было конфисковано. Австрийские власти, одинаково злобные в мелочах и негуманные в серьезных вопросах – характерная особенность всех тоталитарных режимов – расширили список требований к семье мэтра: они настаивали на уплате пошлины, вмененной евреям, «бежавшим» из страны – Reichsfluchtssteuer, – и, кроме того, хотели получить и сжечь собрание работ самого Фрейда, которое Мартин предусмотрительно отправил в Швейцарию. Примечательно, что они выставили счет сыну мэтра за доставку книг назад в Австрию. У Фрейда не было денег, чтобы удовлетворить все эти требования: наличные конфисковали, а банковский счет арестовали. На помощь пришла Мари Бонапарт. Она была с Фрейдами весь март и начало апреля, а затем вернулась в Вену в конце месяца и заплатила все, что требовалось. «Думаю, наши последние печальные недели в Вене, с 11 марта до конца мая, – впоследствии с благодарностью вспоминал Мартин Фрейд, – были бы невыносимыми без принцессы». Она привезла с собой не только деньги и бодрость духа, но и отвагу: когда за Анной Фрейд пришли эсэсовцы, Мари Бонапарт потребовала, чтобы ее тоже забрали в гестапо.

Анна, обычно такая хладнокровная, иногда была близка к отчаянию. «Когда все успокоится, – писала она тем не менее Эрнесту Джонсу 3 апреля, обращаясь к нему на ты, – я надеюсь, что смогу показать тебе, что в полной мере осознаю, как много ты для нас делаешь». Главной причиной задержки выездных виз, сообщал Уайли Саммеру Уэллесу, стала «ликвидация» издательского дома Фрейда. Мари Бонапарт была неутомима, но бесчисленные походы в чиновничьи кабинеты легли в основном на плечи Анны. «Вчера и сегодня, – писала она Эрнесту Джонсу 3 апреля, – я пять раз была у адвоката и три раза в амер[иканском] консульстве. Все продвигается очень медленно». Временами отчаяние проступало даже в ее письмах в Лондон, и Анна, дисциплинированная и самокритичная, жалела о своей несдержанности. «Обычно, – в буквальном смысле слова извинялась она перед Джонсом 26 апреля, – я пишу поздно вечером, когда уже использовала бо2льшую часть так называемого «мужества», и, возможно, слишком даю волю своим чувствам». Больше всего Анна волновалась за отца. «Что мы будем делать, если его здоровье ухудшится? Но об этом, – печально прибавила она, – лучше не задумываться».

На самом деле Фрейд неплохо справлялся со стрессом, но был обречен на бездействие, которое ненавидел. Чтобы чем-то занять время в ожидании, пока новые власти окончательно освоятся и закончат свой грабеж, он разбирал книги, документы и древности. Основатель психоанализа выбрасывал ненужные книги и пытался избавиться от писем и бумаг, но Мари Бонапарт и Анне удалось сохранить часть документов для потомков, выудив их из корзины для мусора. Гораздо большее удовольствие ему доставил перевод – вместе с Анной – книги Мари Бонапарт «Топси», которую принцесса назвала в честь своей собаки. У мэтра даже нашлись силы немного, час в день, работать над «Человеком Моисеем и монотеистической религией». 6 мая – по совпадению, это был 82-й день рождения мэтра – посол Уилсон сообщил из Берлина государственному секретарю, что гестапо видит только одно препятствие для выдачи выездной визы Фрейду: его долги перед издателем. Но эта проблема потребовала гораздо больше времени, чем ожидалось. Три дня спустя Фрейд писал своему сыну Эрнсту из Вены, «…где мы ожидаем отъезда в Лондон», и благодарил за поздравления с днем рождения: «Мы более или менее терпеливо ждем, пока уладятся наши дела. С учетом того небольшого времени, что мне осталось жить, задержка меня раздражает. Юношеская энергия и оптимизм Анны, к счастью, остались неизменными. В противном случае жить было бы трудно». И тут же прибавил, вспомнив о давнем увлечении разницей между полами: «В целом женщины выносливее мужчин»[310]310
   Фрейд уже указывал на это. «Женщины, – писал он Джонсу 28 апреля, – наиболее эффективны» (Freud Collection, D2, LC). Авт.


[Закрыть]. К этому времени основатель психоанализа уже полностью смирился с неизбежностью эмиграции. В середине мая он признался Эрнесту Джонсу в самом убедительном из своих мотивов: «Польза, которую принесет переезд Анне, стоит всех наших маленьких жертв. Для нас, стариков (73, 77, 82), переезд не стоит затраченного времени и сил». 73, 77, 82 – это свояченица, жена и он сам…

Работа, даже эпизодическая, оставалась для Фрейда лучшей защитой от отчаяния. Язвительное чувство юмора тоже его не покинуло. Перед тем как разрешить основателю психоанализа и его семье отъезд, нацистские власти потребовали подписать документ, в котором говорилось, что с ним обращались со всем уважением. Фрейд подписал, прибавив комментарий: «Могу от всей души рекомендовать гестапо кому угодно» – «Ich kann die Gestapo jedermann auf das beste empfehlen». Этот забавный эпизод наводит на некоторые размышления. Фрейду повезло, что эсэсовцы, которые прочитали его приписку, не поняли едкого сарказма. Было бы совершенно естественно, посчитай они эти слова оскорбительными. Зачем же идти на такой риск прямо перед самым освобождением? Может, в глубине души мэтр хотел остаться и умереть в Вене? Какой бы ни была причина «похвалы» Фрейда гестапо, это стало его последним актом неповиновения на австрийской земле.

Процесс переезда в Англию уже начался. Первой из членов семьи, 5 мая, уехала Минна Бернайс. Девять дней спустя за ней последовал Мартин Фрейд, а через десять дней после него Матильда Холличер и ее муж Роберт. 25 мая Анна Фрейд призналась в ощущении нереальности происходящего: «Было бы неудивительно, если бы все это тянулось еще сто лет. Мы уже не здесь, но еще и не там». 31 мая она сообщала, что бумаги пока не готовы. Фрейд, его жена Марта и дочь Анна по-прежнему ждали Unbedenklichkeitserklärung.

Этот пропуск на свободу наконец был получен 2 июня. В тот же день доктор Пихлер осмотрел Фрейда и вынес вердикт, что беспокоиться не о чем. Два дня спустя, в субботу 4 июня, Зигмунд Фрейд покинул Вену. Два последних почтовых отправления с Берггассе, 19, – это короткая записка Арнольду Цвейгу и открытка племяннику Сэмюелю с указанием нового адреса в Лондоне. В своем дневнике, лаконично записывая эти события, Фрейд сделал ошибку – такую, к которой он сам призывал относиться серьезно. Основатель психоанализа ошибочно указал дату отъезда – он написал «суббота, 3 июня» вместо 4 июня. Может, это было послание из бессознательного, противоречащее откровению, кроющемуся за неразумным комплиментом гестапо? Или мэтру не терпелось покинуть Вену? Или, наоборот, это был признак желания отложить отъезд? Мы можем лишь догадываться. Четырьмя неделями раньше, 10 мая, он отметил в дневнике: «Отъезд через две недели?» Вне всяких сомнений, отправляясь в эмиграцию, он испытывал глубокие, отчасти двойственные чувства. «Радость освобождения, – признавался основатель психоанализа в своем первом письме из Лондона, – слишком тесно соседствует с печалью. Ведь, несмотря ни на что, я все еще продолжаю любить тюрьму, из которой меня освободили».

Это почти поэтично, но исход не был гладким. Макс Шур, который должен был сопровождать Фрейда в качестве личного врача, «умудрился» попасть на операционный стол – у него был аппендицит – и смог присоединиться к своему пациенту только 15 июня. По предложению Анны вместо него с Фрейдом поехала молодой педиатр Жозефина Штросс. Все почувствовали себя в безопасности, как с характерной для него точностью отметил основатель психоанализа, 5 июня в «2:45 утра», когда Восточный экспресс пересек границу Франции. «После моста через Рейн мы были свободны!» – восклицал Фрейд, вспоминая этот момент. Если не считать усиления сердечных болей, вызванного утомлением, мэтр хорошо перенес путешествие. В Париже его ждал очень сердечный, хотя и несколько шумный прием. Вокзал наводнили разгоряченные журналисты и фотографы, охотившиеся за снимками и интервью. Но рядом был Буллит, а также Эрнст и Гарри Фрейды, а Мари Бонапарт быстро отвезла мэтра в свой элегантный дом. «Мари, – писал он, – превзошла саму себя в нежности и заботливости». Затем Фрейды ночным пароходом отправились в Англию. Утром 6 июня на вокзале Виктория их встретили родственники и Джонсы. Всех отвезли в арендованный дом на северо-западе Лондона, поблизости от Риджентс-парка. Джонс вез их через «прекрасный город» мимо туристических достопримечательностей – Букингемского дворца, площади Пикадилли, Риджент-стрит, – и Фрейд показывал их жене. Кто бы мог представить, что он закончит жизнь в Лондоне, в изгнании?..