Текст книги "Фрейд"
Автор книги: Питер Гай
Жанры:
Биографии и мемуары
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 31 (всего у книги 81 страниц)
Это безапелляционное предписание было твердым, универсальным правилом для психоаналитика в процессе работы. Однако, какими бы осторожными ни выглядели многие рекомендации Фрейда, в отношении воздержания он был категоричен. При этом даже в таком важном пункте дар мэтра к яркой метафоре вызвал некоторую путаницу и породил споры о технике лечения, не угасшие до сих пор. В качестве примера Зигмунд Фрейд предложил коллегам-психоаналитикам хирурга, «оттесняющего все свои аффекты и даже человеческое сострадание и ставящего перед своими психическими силами одну-единственную цель: провести операцию, насколько это возможно, по всем правилам искусства». Стремление психоаналитика добиться эффектного исцеления является смертельным врагом лечения. Не менее опасно и вполне понятное человеческое желание сблизиться с пациентом. Поэтому Фрейд считает необходимым оправдывать характерную для хирурга «холодность чувств», которая предупредит столь понятные, но непрофессиональные желания. Таким образом, раскрытие интимных подробностей внутренней жизни или отношений в семье является серьезной технической ошибкой: «Врач должен быть непроницаемым для анализируемого и, подобно зеркальной пластине, показывать только то, что показывают ему».
Эти строгие предписания отражают безапелляционность Фрейда, которую отчасти смягчали некоторые другие его тексты и еще в большей степени практика. Мы видели, как он изменял собственные правила, а иногда и нарушал их с чувством превосходства мастера или из чисто гуманных соображений. Основатель психоанализа снижал плату за свои сеансы, если у пациента наступали тяжелые времена. Он позволял себе сочувственные комментарии во время сеанса. Он дружил с любимыми пациентами. Известно также, что мэтр выполнял неформальный анализ в самой необычной обстановке; психоаналитическое исследование Эйтингона во время прогулок по Вене – лишь один из его самых известных неформальных экспериментов. Но в статьях по технике психоанализа Зигмунд Фрейд не позволял себе и намека на подобные эскапады.
Разумеется, для них не было места и в руководстве, которое основатель психоанализа составлял для своих коллег. Все, что мешает анализу, писал он, – это сопротивление, и все, что отвлекает пациента от следования главному правилу, – препятствие. Даже в лучшем случае пациенты демонстрируют более чем достаточно собственных сопротивлений, и аналитику нет нужды прибавлять к ним такие элементы, как аффекция, дискуссии по теоретическим вопросам и искреннее желание саморазвития анализируемого. Доставлять удовольствие пациенту любовью, ободрением или просто рассказом о своих планах на отпуск – значит поддерживать его привычное мышление, преодолеть которое они рассчитывают при помощи психоанализа. Это может прозвучать грубо, но аналитик не должен позволять, чтобы его переполняла жалость к страдающим пациентам. Само страдание является агентом процесса исцеления[157]157
Вскоре, в конце сентября 1918 года, обращаясь к коллегам на конгрессе в Будапеште, Фрейд сформулировал данную мысль так: «Как бы жестоко это ни звучало, мы должны заботиться о том, чтобы страдание больного в какой-либо действенной степени не закончилось преждевременно» (Wege der psychoanalytischen Therapie [1919], GW XII, 188 /Lines of Advance in Psycho-Analytic Therapy, SE XVII, 163). Авт.
[Закрыть]. Ободряющее утешение лишь способствует сохранению невроза. Это как предложить аспирин святому Себастьяну, чтобы облегчить его мучения. Однако использование для аналитической процедуры таких метафор, как работа хирурга или поверхность зеркала, означает ослабление партнерства, немногословного и одновременно очень человечного, с несчастным человеком, лежащим перед ним на кушетке.
Даже если психоаналитик и пациент скрупулезно соблюдают все технические рекомендации мэтра, исцеляющая работа анализа всегда медленна и неуверенна. Фрейд исключал из области применения психоанализа многие разновидности душевных расстройств, в частности психозы, на том основании, что страдающий психозом не способен установить необходимый перенос на аналитика. Но даже больные с неврозом навязчивости и истерией, прекрасно подходящие для лечения психоанализом, часто демонстрировали очень медленный прогресс и пугающие рецидивы. Ускользающие воспоминания, стойкие симптомы, прочная привязанность к невротическим привычкам – все это серьезные препятствия к эффективным толкованиям и такого рода переносу, который помогает в лечении. Самыми трудными препятствиями на этом пути были переносы, способствовавшие тому, что пациент повторяет прошлое поведение, а не вспоминает его. Фрейд понимал, что аналитик ни в коем случае не может позволить себе проявить нетерпение. Клиническая практика показала, что рационального понимания со стороны больного никогда не бывает достаточно, но после долгих усилий может наступить момент, когда пациент, постоянно испытывающий рецидивы, постоянно забывающий с таким трудом добытые озарения, начнет осознавать, «прорабатывать» столь дорогой ценой полученные знания. «При этом врачу, – констатирует Фрейд в своей статье «Воспоминание, повторение и проработка», – не остается ничего другого, как терпеливо ждать и допускать ход событий, которого нельзя избежать и который не всегда можно ускорить». И снова оба партнера в психоаналитическом взаимодействии должны проявить терпение: «На практике эта проработка сопротивлений может стать затруднительной задачей для анализируемого и испытанием терпения для врача. Но именно эта часть работы оказывает наибольшее изменяющее воздействие на пациента». И именно она отличает психоанализ от других видов лечения, использующих суггестивное влияние. В этой важной фазе аналитик не просто пассивен; почувствовав согласие пациента, он должен «всем симптомам болезни дать новое значение в переносе, его обычный невроз заменить неврозом переноса». Этот невроз переноса является уникальным расстройством, характерным – и необходимым – для процесса излечения. Психоаналитик может избавить от него пациента «благодаря терапевтической работе». За этим следует нечто вроде коды, завершающей фазы, относительно которой Фрейд сделал лишь несколько скупых замечаний. Ему было известно, что эта фаза сама является источником страданий, которые мэтр называл трудностями расставания – Abschiedsschwierigkeiten. В процессе анализа новое знание прорабатывается, и если невроз переноса достаточно стабилен, то желаемый результат будет обязательно достигнут.
Несмотря на всю свою примирительную и доброжелательную риторику, эти статьи Фрейда пронизаны абсолютной убежденностью основателя учения и опытного клинициста. Он лишь излагал методы, которые нашел наиболее эффективными в собственной практике. Другие могут пойти своим путем. Однако, несмотря на политические оговорки, основатель психоанализа не оставляет сомнений: он рассчитывает, что эти рекомендации станут для его сторонников непререкаемыми. Цель была достигнута. Написать эти статьи не смог бы никто другой, и читатели искренне восхищались ими, часто цитировали и явно извлекали из них пользу. В 1912 году Эйтингон тепло благодарил Фрейда за работу «Советы врачу при психоаналитическом лечении», из которой он, по собственному признанию, смог многое узнать. И Эйтингон был далеко не одинок. Серия статей Фрейда о методиках и технике психоанализа превратилась в обязательное руководство для профессионалов. Причем заслуженно: это одни из самых блестящих его работ. Нельзя сказать, что они представляют собой последнее слово в технике психоанализа. Это даже не последнее слово самого Фрейда. Данные статьи также не составляют объемный или единый труд, но в совокупности, как рекомендации по лечебному взаимодействию и предупреждение о возможностях и опасностях такого взаимодействия, они настолько богаты с точки зрения анализа, настолько проницательны в предвосхищении критики, что по прошествии многих лет продолжают служить руководством для жаждущих знаний и ценным пособием для практикующих психоаналитиков.
Единственный вопрос, который не разъясняется и даже не рассматривается в этих статьях, – число излеченных пациентов. Этот вопрос вызывал и продолжает вызывать наибольшие споры. Однако в тот период, когда писались статьи, о которых шла речь выше, Зигмунд Фрейд и его ближайшие сторонники полагали, что в границах, установленных ими для самих себя, процент успеха психоанализа выше, чем при терапевтических методах, применяемых их противниками. Основатель движения также не позволял никаким сомнениям в успехе лечения угрожать его уверенности в том, что его теория является интеллектуальным инструментом, верно объясняющим работу психики. И эта уверенность была не только внутренняя. Одобрительные и приятные отклики из внешнего мира стали уже не такими редкими, как прежде. В 1915 году, когда Фрейд опубликовал последнюю статью по технике психоанализа, он уже не являлся одиноким первопроходцем, как в период дружбы с Флиссом или в первые годы существования Психологического общества по средам. Исследования в области искусства и литературы, религии и истории лишь укрепляли уверенность Фрейда, что законы его психологии, так убедительно проявившиеся в историях болезни, которые он изложил, применимы везде.
Глава седьмая
Приложения и следствия
Вопрос вкусаНапряженный график Фрейда на протяжении этих неспокойных лет вызывает вопрос, как он вообще находил время для личной жизни. В период с 1905 по 1915 год, насыщенный врачебной практикой, изданием историй болезни, обязанностями редактора и утомительными требованиями политики в психоаналитическом сообществе, Фрейд публиковал статьи, в которых анализировались литература, юриспруденция, религия, образование, искусство, этика, лингвистика, фольклор, сказки, мифология, археология, военное дело и психология подростков. При этом он с необыкновенной пунктуальностью в час дня появлялся за семейным обеденным столом, еженедельно в субботу вечером играл в карты, по-прежнему в тарок, в воскресенье утром обязательно навещал мать, по вечерам совершал прогулки, а также развлекал гостей и (хотя такое случалось редко) ходил в оперу слушать Моцарта.
Зигмунд Фрейд был очень занят, но растущая известность привела к тому, что ему все чаще стали поступать предложения написать статьи для широкой аудитории или выступить с публичными лекциями, и некоторые предложения он принимал. В 1907 году основатель психоанализа в числе других коротких очерков опубликовал открытое письмо доктору М. Фюрсту, редактору журнала, посвященного социальной гигиене. Письмо называлось «О сексуальном просвещении детей» и призывало к откровенности. В том же году он прочитал интересную лекцию о роли фантазии в творчестве одаренного богатым воображением писателя, Dichter[158]158
Удобный, но непереводимый немецкий термин Dichter в равной степени применим к романисту, драматургу и поэту. Авт.
[Закрыть]. Фрейд выступал перед многочисленной аудиторией в салоне Гуго Хеллера, своего знакомого издателя, и поэтому превратил лекцию в доступное объяснение процесса создания некоторых культурных артефактов. Кроме того, это была его первая, если не считать «Толкования сновидений», попытка применить идеи психоанализа к сфере культуры.
Несмотря на всю легкость и доступность изложения, эта лекция, опубликованная в следующем году под названием «Поэт и фантазирование», является серьезным вкладом в психоаналитическую эстетику. Работа бессознательного, психология исполнения желания и серьезное влияние детства на взрослую жизнь – вот главные ее моменты. Начинает Фрейд невинно и достаточно тактично, задавая вопрос, который всегда занимал обычных людей: откуда художник черпает материал для творчества? Ответ, говорит основатель психоанализа, никогда не выглядит удовлетворительным, причем загадка усиливается от того, что даже удовлетворительный ответ не превращает обычного человека в поэта или драматурга. Далее в своей обычной скромной манере он прибавляет, что на понимание сути творческой деятельности можно надеяться, если обнаружить подобную деятельность у рядового человека. После этих осторожных оговорок Фрейд выражает надежду, что такой подход может быть небесплодным.
Потом мэтр совершает то, что можно было бы назвать его акробатическими прыжками, соединяя один пласт человеческого опыта с другим. Охота за аналогиями – опасное занятие, особенно если оно толкует их расширительно, но уместные аналогии могут выявлять доселе неизвестные взаимоотношения и, что еще ценнее, неожиданные случайные связи. Переход Фрейда принадлежал к этой последней категории: каждое играющее дитя, утверждал он, ведет себя как поэт, «создает себе свой собственный мир, или, правильнее говоря, оно окружающий его мир перестраивает по-новому, по своему вкусу». Ребенок относится к игре очень серьезно, хотя прекрасно отличает созданный им мир от реального. «Противоположение игре же – серьезность, но – действительность». Поэт или писатель ведет себя точно так же, как играющий ребенок. Он понимает, что созданное им является фантазией, но это не делает ее менее важной, чем, скажем, воображаемый товарищ ребенка по играм. Детям нравится играть, а поскольку люди меньше всего склонны отказываться от однажды испытанного удовольствия, они находят ему замену во взрослой жизни. Вместо того чтобы играть, они фантазируют. Эти два вида деятельности в буквальном смысле слова зеркально отражают друг друга: оба порождаются желаниями. Но если детская игра обусловлена желанием стать взрослым, то взрослые люди находят свои фантазии ребяческими. В этом отношении игра и фантазия отражают состояние неудовлетворенности: фантазирует отнюдь не счастливый, а только неудовлетворенный. Другими словами, фантазия, подобно выраженному в игре желанию, представляет собой «корректив к неудовлетворяющей действительности». Воображаемые изменения, которые взрослый человек привносит в действительность, связаны с неудовлетворенным честолюбием или нереализуемыми эротическими желаниями. Он скрывает свои фантазии, поскольку эти желания считается неприличным обсуждать в обществе и даже в семье.
Именно здесь поэт находит собственную культурную задачу. Движимый призванием, он озвучивает свои мечты и таким образом рассказывает о тайных фантазиях менее красноречивых современников. Подобно сновидцу ночью, обладающий богатым воображением мечтатель соединяет мощный опыт своей взрослой жизни с проснувшимися далекими воспоминаниями, а затем преобразует в литературу то желание, которое вызвано этим соединением. Как и сон, его поэма или роман представляют собой смесь настоящего и прошлого, внешних и внутренних импульсов. Фрейд не отрицает роль воображения в создании литературных произведений, но рассматривает эти произведения как принявшую новую форму, приукрашенную действительность. Он не придерживался романтического взгляда на художника как на создателя, почти равного Богу. Здесь явно чувствуется его нежелание признать чисто творческие аспекты работы писателя и художника.
Таким образом, анализ Фрейдом литературного творчества можно назвать скорее трезвым, чем восторженным. Основное внимание в нем уделяется психологическим связям между творцом и его детством, между создателем и потребителем. Поскольку все желания в основе своей эгоистичны, их обнародование должно отталкивать публику, занятую собственными фантазиями. Поэт преодолевает это сопротивление, подкупая читателя или слушателя преддверием наслаждения эстетического характера, которое обещает еще большие восторги, и разрешает внимающим ему погружаться в собственные фантазии, не испытывая ни стыда, ни упреков за них. Именно в этом акте подкупа, полагал Фрейд, и заключена истинная Ars poetica. На его взгляд, «настоящее наслаждение от поэтического произведения объясняется освобождением от напряжения душевных сил». Художник использует красоту как наживку.
Несмотря на большую нагрузку и на всю разнообразную деятельность Фрейда, его жизнь, как и прежде, включала традиционные семейные радости, зимние и летние. До 1909 года, когда Мартин поступил в университет и стал самостоятельным, основатель психоанализа проводил высоко ценимое им время каникул – вместе с женой, свояченицей и детьми – в горах. В том же 1909-м произошло еще одно важное событие в жизни семьи. Старшая дочь Фрейда, Матильда, первой из детей вступила в брак. В дополнение ко всей той радости и удовольствию, которое она доставляла отцу с момента появления на свет в октябре 1887 года, девочка была также источником волнений и тревог. В 1906-м операция по удалению аппендикса, по всей видимости неудачная, серьезно подорвала ее здоровье: два года спустя Матильда слегла с сильнейшей лихорадкой, заставившей ее отца подозревать перитонит, а еще через два года ей, «как всегда храброй», пришлось перенести еще одну серьезную операцию. Постоянные болезни, несколько грубоватые черты лица и желтоватый оттенок кожи стали настоящей катастрофой для самооценки девушки. Она жаловалась отцу на собственную непривлекательность. Это дало Фрейду возможность выразить свою отцовскую любовь и подбодрить дочь. «Я давно подозревал, – писал он Матильде в марте 1908 года, когда она восстанавливалась на курорте после очередной болезни, – что ты, несмотря на всю свою рассудительность, будешь страдать оттого, что недостаточно красива и поэтому не привлекаешь мужчин». Но он, добавлял Фрейд, смотрит на нее с улыбкой: «Мне ты кажешься красивой». В любом случае она не должна забывать, что «уже давно решающим является не формальная красота девушки, а впечатление от ее личности». Основатель психоанализа призывал дочь посмотреть в зеркало. К своему облегчению, она увидит там, что ее лицо не назовешь ни обычным, ни отталкивающим. Более того – и именно этот старомодный завет хотел передать ее любящий отец, – «благоразумные молодые люди прекрасно знают, что следует искать в женщине: приятный характер, жизнерадостность, способность сделать их жизнь приятнее и легче». Какими бы анахроничными, даже в 1908 году, ни выглядели взгляды Фрейда, письмо отца, по всей видимости, подбодрило Матильду. Во всяком случае, в феврале следующего года в возрасте 21 года она вышла замуж за уроженца Вены предпринимателя Роберта Холличера, который был на 12 лет старше невесты. Фрейд, в то время наслаждавшийся новой дружбой с Шандором Ференци, сказал ему, что предпочел бы видеть своим зятем его, однако никогда бы не отказал дочери в праве выбора: Холличер быстро стал для всех Робертом, признанным членом клана Фрейдов.
Четыре года спустя, в январе 1913-го, отчий дом покинула вторая дочь Фрейда, Софи. Основатель психоанализа не сразу принял ее жениха, гамбургского фотографа Макса Хальберштадта. Он посетил его студию, и у мэтра сложилось благоприятное впечатление о будущем зяте. В начале июля 1912 года он все еще обращался к нему «уважаемый господин» – Sehr geehrter Herr – и несколько нравоучительно сообщал, что счастлив видеть, что Софи следует зову своего сердца, как и ее сестра четыре года назад. По прошествии всего двух недель Хальберштадт стал для мэтра «дорогим зятем», хотя в письмах Фрейд все-таки пока обращался к нему нейтрально – Sie. Тем не менее он был явно доволен прибавлением в своем семействе. Хальберштадт, писал Фрейд Матильде, одновременно делая ей комплимент, был «очевидно надежным, серьезным, нежным, утонченным и при этом явно не слабым человеком», и вполне вероятно, они с матерью во второй раз увидят у своих дочерей такую редкость, как счастливый брак. 27 июля мэтр обратился к Хальберштадту «дорогой Макс» и две недели спустя наконец допустил его в близкий семейный круг и в обращении к нему использовал du. Однако радость от приобретения немного омрачалась чувством утраты. На открытке, отправленной Фрейдом будущему зятю из Рима в сентябре, он подписался: «С сердечными пожеланиями, полностью осиротевший отец»[159]159
На рождение у Софи первого ребенка Фрейд отреагировал изумлением. «Прошлой ночью, – писал он в открытке Ференци 11 марта 1914 года, – около 3 часов родился маленький мальчик, первый внук! Просто поразительно! Почтенное чувство, восхищение чудесами сексуальности!» (Переписка Фрейда с Ференци, Freud Collection, LC.) Авт.
[Закрыть].
Тем не менее основное внимание Фрейд уделял психоанализу. Ганс Закс, который как раз в это время познакомился с основателем психоанализа, лишь слегка преувеличивал, когда писал, что тот одержим одной деспотичной идеей – преданностью работе, которую его семья поддерживает с «величайшим рвением, без жалоб». В эти бурные времена его целеустремленность проявлялась еще сильнее, чем когда-либо: пришла пора применять открытия психоанализа за пределами врачебного кабинета. «Я все больше и больше пропитываюсь убеждением в культурной ценности ψA, – писал Фрейд Юнгу в 1910 году, – и я могу пожелать умному парню вывести из нее обоснованные последствия для философии и общества»[160]160
В волнении Фрейд написал Welt – «мир, вселенная» – вместо Wert – «ценность» – небольшая, но показательная ошибка, открывающая, насколько серьезными он считал свои идеи. Авт.
[Закрыть]. У него по-прежнему бывали моменты колебания или неуверенности, хотя все реже и реже. «Мне очень непросто, – писал он в том же году, отвечая на необычное новогоднее поздравление Ференци, – комментировать ценность моих работ и их влияние на формирование будущего науки. Временами я в это верю, временами сомневаюсь». И прибавил фразу, которая стала его любимой: «Наверное, этого еще не знает сам Господь».
Фрейд мог гордиться и даже немного хвастаться своей способностью к самокритике, но перспективы психоаналитического толкования культуры вызывали у него эйфорию. Он был убежден, что его следующая работа должна быть посвящена именно этой теме. В 1913 году, суммируя разъяснительную работу, которую уже проделал психоанализ за пределами кабинета врача, основатель движения очертил амбициозную программу будущих завоеваний. Психоанализ, утверждал он, способен пролить свет на происхождение религии и морали, юриспруденции и философии. Теперь вся история культуры ждет человека, который интерпретирует ее с точки зрения психоанализа[161]161
Слова, сказанные фламандскому социалисту Хендрику де Ману в 1925 году, выражали твердое убеждение, которого придерживался Фрейд на протяжении уже полутора десятилетий: «Я всегда полагал, что немедицинские приложения психоанализа не менее важны, чем медицинские; и действительно, первые могут иметь большее влияние на психическую ориентацию человечества» (Фрейд Хендрику де Ману, 13 декабря 1925. Archief Hendrik de Man, International Institute of Social History, Amsterdam). Это был голос сомневающегося врача, сердце которого принадлежало не медицине. Авт.
[Закрыть].
Некоторые статьи Фрейда по прикладному психоанализу представляли собой краткие, ограниченные экскурсы в области, в которых он не являлся специалистом. Фрейд понимал, что он не археолог и не историк, не филолог и не юрист. Однако, отмечал мэтр довольно резко и в то же время с некоторым удовлетворением, специалисты в смежных дисциплинах из невежества или скромности, похоже, не хотят извлекать пользу из открытий, которые предлагают им психоаналитики. Их сопротивление было таким же сильным, как сопротивление психиатрического истеблишмента, но оно давало Фрейду желанную свободу маневра и позволяло такую роскошь, как умозрительный, зачастую игривый тон.
Зигмунд Фрейд никогда не сомневался, что умный человек, который выведет последствия психоанализа для культуры, – это он сам. Но ему было приятно видеть среди присоединившихся к нему психоаналитиков других прогрессивных людей. Долгое время размышлениями о психоанализе культуры наслаждался Юнг – особенно оккультных явлений, словно удовлетворял чувственный аппетит. В начале весны 1910 года он признался Фрейду, что позволяет себе «буквально аутоэротическое наслаждение своими мифологическими снами». Он так стремился раскрыть тайны мистицизма «при помощи ключа теории либидо», что Фрейд просил Юнга своевременно вернуться к неврозам. «Это, – сочувственно прибавлял он, – наше отечество, где мы в первую очередь должны выстроить укрепления против всего и всех». Несмотря на весь свой интерес к приложениям психоанализа, Фрейд настаивал, что главное – прежде всего.
Карл Абрахам и Отто Ранк, хотя и не такие мистики, как Юнг, испытывали едва ли меньшее волнение. В 1911-м Абрахам опубликовал маленькую монографию с психоанализом личности рано умершего итальянского художника конца XIX века Джованни Сегантини, известность которому принесли мистические сцены с крестьянами. Абрахам гордился своей новаторской работой и в следующем году внес еще один вклад в приложение психоанализа – статью о египетском фараоне Аменхотепе IV, известном реформаторе религии, о котором впоследствии напишет Фрейд в своей книге о Моисее и монотеизме[162]162
Флисс, заставляя себя быть любезным с Абрахамом, как он это часто делал, в ответ на получение оттиска статьи Абрахама об Аменхотепе написал автору, что теперь «попытается еще раз рассмотреть эту личность в свете вашей концепции» (Флисс Абрахаму [открытка], 12 октября 1912. Karl Abraham papers, LC). Авт.
[Закрыть]. В то же время Ранк, всеядный читатель и поверхностный автор, пытался распределить свое внимание между изучением психологии художника, мотива инцеста в литературе и мифов, окружающих рождение героя.
В 1912 году Ранк вместе с Гансом Заксом основал журнал Imago, который, как указывалось в подзаголовке, специализировался на применении психоанализа в культурологии. Фрейд сообщал Джонсу, что первоначально этот новый журнал, «совсем не медицинский», должен был называться «Эрос и Психея». Название, на котором в конечном счете остановились издатели, было данью литературе. Оно недвусмысленно отсылало к недавно вышедшему роману Imago швейцарского поэта Карла Шпиттелера, в котором в форме туманной любовной истории прославлялась сила бессознательного. Фрейд поначалу беспокоился, что Imago, несмотря на то что его будут издавать «два умных и честных парня», ждет «не такая простая судьба, как другие печатные органы». Его тревога оказалась необоснованной. Дела у Imago, как писал Фрейд в июне 1912 года, шли на удивление хорошо. Число подписчиков – 230, в основном из Германии, – казалось ему в высшей степени удовлетворительным, хотя мэтра беспокоило отсутствие интереса в Вене. Все психоаналитики выражали желание сотрудничать с издателями, и не последним из авторов журнала был сам Фрейд. Он руководил «двумя умными и честными парнями» и присылал им некоторые из своих самых смелых исследовательских статей.
Не связанные с медициной работы близкого круга основателя психоанализа открывали возможность для взаимных комплиментов и поздравлений. Фрейд приветствовал весомый вклад Джонса в успех Imago исследованием о символическом значении соли. Джонс сообщал Абрахаму, что прочитал его «очаровательное исследование» личности Сегантини с величайшим интересом, а Абрахам, со своей стороны, прочитал «Тотем и табу» Фрейда дважды, со все возрастающим удовольствием. Следует признать, что некоторые описания болезней художников и поэтов, выполненные венскими психоаналитиками, были наивными и небрежными, что иногда вызывало явное раздражение мэтра. Однако и качественное, и неумелое приложение психоанализа к другим областям с самого начала являлось коллективным предприятием. Фрейд считал этот всеобщий интерес уместным, но ему не требовались импульсы извне, чтобы уложить культуру на свою кушетку.
Принципов, которыми руководствовался основатель психоанализа во время своих вылазок в область культуры, насчитывалось немного. Заявить о них было легко, но применить трудно: все разрешено, все скрыто и все связано. Психоанализ, как полагал Фрейд, выявляет тесные связи между психологическими достижениями индивидуумов и общества, постулируя один и тот же динамический источник у обоих. Главная функция психического механизма состоит в том, чтобы избавить человека от напряжения, которое создают в нем его желания. Облегчение находится – отчасти – в извлечении удовольствия из внешнего мира или каком-то другом способе избавиться от неудовлетворенных желаний. Таким образом, психоаналитическое исследование искусства или литературы должно быть, подобно исследованию невроза, поиском тайных желаний, как удовлетворенных, так и неудовлетворенных.
Вооруженный такими довольно простыми принципами, Зигмунд Фрейд путешествовал среди высших достижений культуры, этих привилегированных порождений психики, покрывающих безбрежное пространство. Но во всех его исследованиях главное место принадлежало психоанализу. Для основателя движения имело значение не столько то, что он мог узнать из истории искусства, лингвистики и остальных областей, но то, что они могут почерпнуть у него. Фрейд ступал на незнакомую территорию как завоеватель, а не как проситель[163]163
Откликаясь на написанную Эмилем Людвигом биографию Гёте, о котором он почти не размышлял, Фрейд сетовал в письме к Отто Ранку: «Упреки, которые высказываются в адрес ψA биографий, в большей степени применимы к этой [биографии], как и всем остальным, не относящимся к аналитическим» (Фрейд Отто Ранку, 10 августа 1921. Rank Collection, Box 1b. Rare Book and Manuscript Library, Columbia University). Авт.
[Закрыть]. Его статья о Леонардо была, как мы уже видели, экспериментом в области биографии и в то же самое время психоаналитическим исследованием происхождения гомосексуальности и механизма вытеснения. В этом смысле работа о Леонардо стала примером всех остальных его экскурсов в анализ культуры. Как выразился сам мэтр, психоанализ всегда оставался для него отечеством.
Фрейд получал огромное удовольствие от подобных экскурсов, но психоаналитическая увлеченность объектами культуры была не просто отдыхом во время отпуска, способом занять свободное время. Оттенок навязчивости, очевидный в его подходе к историям болезни и теоретическим исследованиям, также проявляется в размышлениях об искусстве и литературе. Как мы видели, основатель психоанализа рассматривал загадку Леонардо и еще более удивительные головоломки, заданные ему Шребером, как свои навязчивые состояния, подобные многим другим, которые следует удовлетворить и от которых нужно избавиться. Загадки «Короля Лира» и «Моисея» работы Микеланджело преследовали его с неменьшей силой. Всю жизнь Фрейд ощущал настоятельную потребность раскрывать секреты. Когда в 1909 году Эрнест Джонс прислал ему свою статью об эдиповом комплексе Гамлета, мэтр проявил к ней живейший интерес. Работа Джонса представляла собой подробные комментарии к знаменитому фрагменту из его собственных «Толкований сновидений», где говорилось о чувстве вины, возникшем у принца Датского из-за любви к матери и ненависти к отцу. Мэтр с гордостью вспоминал об этих строках: «Когда я записал то, что казалось мне ответом на загадку, то не стал отдельно исследовать литературу о Гамлете, но я знал, к каким результатам пришли наши немецкие писатели, и видел, что даже Гёте ошибся». Фрейд находил огромное, не очень понятное иностранцу удовольствие в том, что он превзошел самого великого Гёте.
Другими словами, серьезные и увлеченные исследования основателя психоанализа не в полной мере определялись свободным выбором. В июне 1912 года в преддверии продолжительных летних каникул он писал Абрахаму: «…в настоящее время моя умственная деятельность ограничилась бы правкой четвертого издания моей «[Психопатологии] Обыденной жизни», если бы мне вдруг не пришло в голову, что в основе начальной сцены в «Лире», суда Париса и выбора ларцов в «Венецианском купце» лежит один и тот же мотив, который я теперь обязан проследить». Обязан проследить – ни больше ни меньше. Неудивительно, что Фрейд описывал ход своих размышлений в терминах, которые больше подходят для страданий. «Меня сегодня мучает, – писал мэтр Ференци весной 1911 года, – тайна трагедийной школы, которая явно не выдержит психоанализа». Этот загадочный намек так и остался намеком, и мы, возможно, никогда не узнаем, какую школу трагедии основатель психоанализа имел в виду. На сей раз, несмотря на мучения, он не разгадал эту загадку с помощью напряженной интеллектуальной работы. Но в целом самые сильные интересы Фрейда подозрительно напоминали навязчивое, неразрешенное напряжение. «Я начал изучать «Макбета», который давно мучил меня, – писал основатель психоанализа Ференци в 1914 году, – но пока не нашел решения». Фрейд не раз отмечал, что лучше всего ему работается при неважном самочувствии, но о чем он умалчивал, так это о том, что необходимое для работы нездоровье, по крайней мере отчасти, являлось проявлением мыслей, искавших выхода в словах.
Загадка, возникавшая в мыслях Фрейда, была подобна внешнему раздражителю, песчинке в устрице, которую невозможно игнорировать и из которой в конечном счете может вырасти жемчужина. Основатель психоанализа считал, что научное любопытство взрослого человека представляет собой запоздалое развитие детских поисков правды относительно разницы между полами и загадки зачатия и рождения. Если это действительно так, то любознательность самого Фрейда отражает необычно сильную потребность освещения этих секретов. Они занимали его еще больше, когда он размышлял о явной разнице в возрасте своих родителей и о наличии братьев одного возраста с матерью, не говоря уж о своем племяннике, который был старше его.
