Текст книги "Фрейд"

Автор книги: Питер Гай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 52 (всего у книги 81 страниц)

Зигмунд Фрейд подозревал, что и атеизм способен оказаться уязвимым перед идеологией: его можно было использовать, выражаясь языком психоанализа, как стратегию защиты, нечто вроде реакции, характерной для подростка, бунтующего против отца. Те, кто ссорится с Богом, возможно, повторяют в сфере религии эдипову битву, которую они проиграли дома. Впрочем, Фрейд и не ссорился – он не имел желания сражаться с химерами. Основатель психоанализа полагал, что его атеизм есть нечто лучшее: предпосылка к усердным и плодотворным исследованиям феномена религии. Как нам известно, мэтр не рядился в одежды социального реформатора. Но, являясь современным наследником философов, он был убежден, что одна из обязанностей науки – использовать свои достижения для облегчения душевных страданий. В психоаналитической критике, которой подвергал Фрейд религию, кроется надежда, что раскрытие и распространение правды о религии поможет освободить от нее человечество.

Конечно, эта надежда, как признал основатель психоанализа в статье «Будущее одной иллюзии», может обернуться еще одной иллюзией, но, обозначив этот вопрос, он отложил его, поскольку, по словам мэтра, ничто не может долго противостоять разуму и опыту. Кроме того, «наш бог Logos, наверное, не столь всемогущ, он может осуществить лишь малую часть того, что обещали его предшественники». Несомненно, его последователи готовы отказаться от большей части своих детских желаний. Их мир не рухнет, если они будут вынуждены расстаться еще с какими-нибудь мечтами. Научный метод, который они применяют, и допущения, которыми руководствуются в своих исследованиях, позволят им изменить свои взгляды в свете более надежных свидетельств. «Нет, – делает заключение Фрейд, – наша наука не иллюзия. Но было бы иллюзией верить, что мы откуда-нибудь из другого места могли бы получить то, чего она нам дать не может». Так он заявлял о своей вере в науку, которой всегда придерживался, но о которой редко с такой откровенностью говорил прежде – и никогда после. Несколькими годами раньше основатель психоанализа описывал себя Ромену Роллану как человека, который немалую часть своего жизненного труда обратил на то, чтобы уничтожить собственные иллюзии и иллюзии человечества.

В январе 1928 года незнакомый Фрейду человек, Эдвард Петрикович, наборщик, назвавший себя всего лишь простым рабочим и приветствовавший борьбу основателя психоанализа против религии, прислал ему вырезку из газеты St. Louis Post-Dispatch. В заметке утверждалось, что новая книга Зигмунда Фрейда вызвала раскол среди его сторонников и стала чем-то вроде сенсации. Мэтр ответил без промедления, вежливо и немного раздраженно. Он не мог поверить, что его корреспондент не принадлежит к числу образованных людей. Вне всяких сомнений, он европеец, давно живущий в Соединенных Штатах. Фрейд недоумевал: «…я могу позволить себе удивление, почему вы все еще верите всему, что читаете в американских газетах». Отчасти Фрейд был прав. Петрикович – профсоюзный деятель, вольнодумец и социалист – действительно эмигрировал в Сент-Луис после Первой мировой войны. Основатель психоанализа заметил, что присланная Петриковичем статья приписывает ему заявления, которых он никогда не делал. На самом деле «публика здесь практически не обратила внимания на мою маленькую работу. Если можно так выразиться, всем наплевать – es hat kein Hahn nach ihr gekräht».

В действительности книга «Будущее одной иллюзии» вызвала больше шума, чем был готов признать Фрейд, когда рядился в поношенные – и даже рваные – одежды человека, на которого никто не обращает внимания. Вырезка, которую прислал мэтру Петрикович, была перепечаткой статьи, впервые появившейся в газете New York Times в конце декабря 1927 года с сенсационными и вводящими в заблуждение заголовками: «РЕЛИГИЯ ОБРЕЧЕНА / УТВЕРЖДАЕТ ФРЕЙД / Он говорит, что настало время ей уступить место науке / ЕГО ПОСЛЕДОВАТЕЛИ РАЗОЧАРОВАНЫ / Новая книга основателя психоанализа вышла в свет и может вызвать раскол»[269]269
   Раздражение Фрейда газетной статьей вполне понятно. Помимо искажения его идей там было много ошибок. Фрейда называли Сигизмундом – именем, которое не употреблялось уже больше полувека. Название самой работы перевели с забавной ошибкой – «Будущее одной аллюзии». Пфистер превратился в Пфайзера, его называли не кем-нибудь, а главой протестантской церкви в Цюрихе. Психоаналитический журнал Imago, в котором, как сообщалось читателям Times, должен был появиться ответ Пфистера Фрейду, стал церковным изданием. Авт.


[Закрыть]. Волнение, поднятое работой «Будущее одной иллюзии», здесь явно преувеличивалось… Тем не менее в апреле 1928 года Фрейд писал Эйтингону, что вызвал неудовольствие большинства. Он слышал «вокруг себя всевозможные приглушенные инсинуации». Серьезного раскола в ряды его учеников книга не внесла, но заставила некоторых нервничать. Как бы то ни было, религия оставалась чрезвычайно деликатным вопросом. «Тот факт, что Анна встретила сопротивление своему докладу в Берлине, – писал Эйтингон Фрейду в июне, – имел свою причину – статью «Будущее одной иллюзии», на которой строился доклад и которая вызывала и вызывает бурные чувства, даже если люди не отдают себе в этом отчета». Несмотря на все ошибки и искажения, корреспондент газеты New York Times в Вене уловил общую атмосферу.

Анализ религии Фрейдом – критики называли его нападением – неизбежно вызвал ответы и опровержения[270]270
   Одним из самых любопытных «ответов» явилась работа английского педагога Дж. К. Хилла «Мечты и образование». Маленькая книжка Хилла была опубликована в 1926-м, за год до «Будущего одной иллюзии», но автор – он рекомендовал себя как большой почитатель, но не практикующий психоаналитик и не компетентный выражать свое мнение относительно некоторых произведений Фрейда (с. 1) – полагал, что она может служить ответом. Этот ответ в немалой степени озадачил мэтра. В серии доходчиво написанных пояснительных глав, изобилующих обыденными примерами, Хилл приложил психоаналитические идеи, как он их понимал, к «изучению нормального поведения» (с. 1), в частности образования, но затем, без всякого перехода или подготовки, он делал вывод, что преподаватель, который желает учиться у Фрейда, «иначе поймет истину христианства» (с. 114). Основатель психоанализа ответил на это несколькими любезными, хотя и краткими строками: «Я получил вашу брошюру, с удовольствием прочел ее и убежден, что она произведет сильное впечатление на многих людей. Одного лишь я не могу понять: как то, что вы говорите о психоанализе, приведет кого-либо к истине христианства?» (Фрейд Хиллу, 18 февраля 1928. С разрешения Sigmund Freud Copyrights, Wivenhoe.) Авт.


[Закрыть]. Возможно, самым цивилизованным из них, как и следовало ожидать, был ответ Пфистера «Иллюзия будущего», опубликованный в журнале Imago. Он оказался вежливым, обоснованным и в высшей степени дружелюбным. Пфистер отмечал, напрямую обращаясь к Фрейду, что написал статью «не против, а ради вас, поскольку всякий, кто присоединяется к психоанализу, сражается на вашей стороне». Основатель психоанализа прямо возражать статье, которую назвал мягким ответным ударом, не стал. В этом своем выпаде Пфистер поменялся ролями со старым другом, поскольку обвинил Фрейда, неисправимого пессимиста, в необоснованном оптимизме. Знания, утверждал Пфистер, не гарантируют прогресс. Наука, строгая и беспристрастная, никогда не сможет занять место религии. Она не в состоянии создавать моральные ценности или вдохновлять на нетленные произведения искусства.

Большинство откликов на статью мэтра не отличалось такой вежливостью. Раввин Натан Красс, обращаясь к своей общине в синагоге «Храм Эммануэл» на Пятой авеню в Нью-Йорке, избрал покровительственный тон эксперта, ставящего на место дилетанта: «В этой стране мы привыкли слышать, что мужчины и женщины рассуждают обо всем, потому что они добились успехов в одной области». В качестве примера Красс привел Эдисона, который «разбирается в электричестве» и поэтому находит слушателей для своих «высказываний по богословию». Потом он упомянул, что кого-то, «кто сделал себе имя в авиации» (естественно, раввин имел в виду Чарльза Линдберга, американского летчика, первым перелетевшего в одиночку Атлантический океан), «приглашают произносить речи обо всем на свете». Но мысль Красса нуждалась в пояснении: «Все восхищаются Фрейдом-психоаналитиком, но нет никакой причины, почему нам следует уважать его теологию».

Никаких документальных свидетельств, что Зигмунд Фрейд слышал критику Красса, не сохранилось, но подобных нападок было множество. Некоторые критики видели в анализе им религии симптом разрушительного релятивизма, уничтожающего мораль современного мира. Один анонимный комментатор, писавший в консервативном немецком ежемесячнике Süddeutsche Monatshefte, связал взгляд основателя психоанализа на религию с тем, что он довольно образно назвал «пансвинизмом», характерным для той эпохи. Совершенно предсказуемо «Будущее одной иллюзии» снабдило антисемитов в научном сообществе поводами, которым они несказанно обрадовались. Карл Кристиан Клемен, профессор этнологии в Боннском университете, воспринял появление работы Фрейда как возможность обрушиться на стремление психоанализа везде находить секс. «Это можно объяснить, – полагал этнолог, – специфическими кругами, из которых по большей части происходят его защитники и, возможно, также и пациенты». Другой видный немецкий профессор, Эмиль Абдерхальден, биолог и химик, осуждал еврея, который осмелился, не имея на то никакого права, судить о христианской вере. В той степени, в которой Фрейд знал о подобных оскорблениях, он относился к ним с презрением. Однако со своей стороны, более чем когда-либо убежденный, что его работы не соответствуют им же установленным стандартам, с грустью думал, что сам он уже не тот, что десять лет назад.

В те дни у Фрейда было не много поводов для радости, и меньше всего в его собственной жизни. В апреле 1928 года мэтр признался венгерскому психоаналитику Иштвану Холлосу, что ему не хочется иметь дело с пациентами, страдающими психозом: «Наконец я признался себе, что не люблю этих больных людей, что я сержусь на них за то, что они кажутся такими далекими от меня и от всего человеческого». Основатель психоанализа считал это странной разновидностью нетерпимости и с сожалением прибавлял: «С течением времени я утратил интерес, что явно неправильно аналитически». Тем не менее его интереса хватило на то, чтобы высказать предположения относительно своей неспособности к сочувствию. Может быть, это «следствие еще более очевидной поддержки главенства разума, враждебности в отношении «Оно»? Или что-то еще?»

Конечно, это было не самое подходящее время для заявлений о главенстве разума. Отвратительный спектакль политической демагогии и ненадежность мировой экономики все больше свидетельствовали в пользу иррациональности. Когда в том же апреле 1928-го Фриц Виттельс обратился к Фрейду за советом, принимать ли ему приглашение на чтение лекций и обучение психоаналитиков в Соединенных Штатах, мэтр порекомендовал ему соглашаться. «Вам известно о плохом экономическом положении в Вене и маловероятности скорых перемен». Похоже, он считал себя лично ответственным за ситуации, когда аналитикам приходилось искать себе пациентов в городе, и чем меньшее «персональное влияние» мог оказать в помощи «младшим друзьям», тем сильнее огорчался.

Нетрудно понять, что еще больше основателя психоанализа печалили его собственные проблемы со здоровьем – дискомфорт при еде и разговоре, боли. Страдал он не только физически, но и психологически. В июле 1928 года Фрейд выдал Эрнесту Джонсу «маленькую тайну, которая должна остаться тайной». Мэтр подумывал о том, чтобы расстаться с хирургом Гансом Пихлером, который так много сделал для него со времени первой операции осенью 1923-го. «В этом году я много настрадался от усилий Пихлера обеспечить меня более удобным протезом, но результат был крайне неудовлетворительным. Поэтому я наконец поддался давлению, которое оказывалось на меня с разных сторон, чтобы обратиться к кому-нибудь другому». Сам Пихлер признавался, что был в недоумении, но Фрейда мучила совесть: «Для меня это было не так просто, ведь, в конце концов, это расставание с человеком, благодаря которому моя жизнь уже продлилась на 4 года». Но ситуация стала критической. Записи доктора подтверждают правоту Фрейда. «Все плохо, – писал Пихлер 16 апреля. – Боль в задней части [рта], где на задней фарингеальной стенке обнаружены отек, раздражение и покраснение». Новый протез оказался неудобным. «Протезом [номер] 5 пользоваться невозможно, – отмечал Пихлер 24 апреля. – Слишком толстый и большой». Предыдущий протез, номер 4, писал он 7 мая, сдавливал ткани и сильно мешал языку, поэтому Фрейда убедили поискать спасения от «протезных страданий» в Берлине у знаменитого профессора Шредера. Впрочем, сначала тот направил в Вену своего ассистента, чтобы тот осмотрел протез, а в конце августа Фрейд поехал в Берлин для дальнейшей работы. Цель поездки держалась в строгой тайне. «Следует всем сказать, что я навещаю детей. Итак: осторожность!»

Обследование, лечение и корректировка протеза в Берлине – все это было очень неприятным, и страдания Фрейда лишь усиливали чувство вины по отношению к Пихлеру и сомнения в возможности сконструировать более удачный протез. Но Фрейду Шредер нравился. В приступе оптимизма основатель психоанализа писал брату, что доверился самым лучшим рукам. И словно для того, чтобы продемонстрировать, насколько улучшилось его самочувствие, как только позволило состояние, он взял двух пациентов для анализа. Чтобы максимально облегчить отцу жизнь, с Фрейдом поехала младшая дочь. «Анна, как всегда, великолепна, – писал он брату. – Без нее я бы тут совсем потерялся». Анна нанимала лодку, и они подолгу плавали по озеру в Тегеле, в северо-западном районе города. Сын Эрнст, который в то время жил в Берлине, был частым гостем Фрейда – наряду со старыми друзьями, такими как Шандор Ференци. В целом это «медицинское путешествие» дало мэтру основание для осторожного оптимизма, и оно оправдалось – новый протез, вопреки ожиданиям, оказался гораздо лучше тех, которые были у основателя психоанализа раньше.

Протез, сконструированный для Фрейда осенью 1923 года после операций по удалению раковой опухоли, никогда не был удобным. Шредеру удалось уменьшить длительность приступов боли и немного ослабить дискомфорт, но облегчение не было ни полным, ни постоянным. «Должен признаться, – писал Фрейд своей «дорогой Лу» летом 1931 года, – что испытывал множество неприятностей со своим протезом, что, как всегда, мешало моим интересам высшего порядка». Иногда основатель психоанализа, увлекшись делом, забывал о своих болезнях, но чаще они мешали работе. Во время пребывания в Берлине к нему приезжала Андреас-Саломе. Фрау Лу обратила внимание на то (и не могла этого забыть), что он попросил вести беседу дочь Анну. «Причина, – вспоминал мэтр впоследствии в письме к своей приятельнице, – заключалась в том, что своим поврежденным слухом я не мог разобрать вашу тихую речь, а также заметил, что и вам трудно понимать остатки моих способностей разговаривать. Несмотря на готовность смириться, это угнетает, и поэтому я молчал». Жестокая судьба для некогда искусного собеседника… С середины 20-х годов ХХ века об участии в международных психоаналитических конгрессах уже не могло быть и речи, и Фрейд тяжело переживал отсутствие стимулирующего общения. На любительских кадрах, снятых в 1928-м его американским пациентом Филиппом Лерманом, мэтр гуляет с дочерью Анной, играет с собакой, садится в поезд… Основатель психоанализа выглядит изможденным, явно постаревшим.

В конце этого года прошлое, которое он гнал от себя столько лет, внезапно напомнило о себе: умер Вильгельм Флисс, и в декабре его вдова написала Фрейду, попросив прислать последние письма мужа. Он не мог выполнить эту просьбу. «Память подсказывает мне, – сообщал мэтр, – что я уничтожил бо2льшую часть нашей переписки где-то после 1904 года». Впрочем, возможно, некоторые письма сохранились. Фрейд обещал фрау Флисс поискать их. Две недели спустя он написал ей, что поиски оказались безрезультатными. Пропали и другие письма, например от Шарко. Основатель психоанализа полагал, что все они уничтожены. Но просьба напомнила Фрейду о собственных письмах: «Без сомнения, я бы хотел узнать, что мои письма к вашему мужу, моему близкому другу на протяжении многих лет, также обрели судьбу, которая защитит их от последующего использования». Этот эпизод, который Фрейд никогда не комментировал, должен был вызвать у него неприятные воспоминания. Они вернутся к нему еще раз, еще менее приятные, 10 лет спустя.

В этот тревожный и мучительный период у Зигмунда Фрейда появилось неожиданное увлечение – собака породы чау-чау, Лин Юг. Уже пару лет он с удовольствием наблюдал за немецкой овчаркой по кличке Волк, которую купили для того, чтобы она охраняла Анну во время прогулок. Постепенно мэтр привязался к собаке не меньше, чем дочь. В апреле 1927 года, когда Анна путешествовала по Италии, Фрейд сообщал ей домашние новости, закончив телеграмму наилучшими пожеланиями от Волка и всей семьи. Теперь у него был свой питомец. Ему подарила собаку американка Дороти Берлингем, приехавшая в Вену в 1925 году. Мать четверых маленьких детей, она развелась с мужем, страдавшим маниакально-депрессивным психозом. В Вене миссис Берлингем проходила лечение психоанализом сначала у Теодора Рейка, а затем у самого Фрейда, а также подвергла анализу детей. Наблюдая за их сеансами, Дороти решила сделать детский психоанализ своей профессией. Вскоре она близко сошлась с Фрейдами, особенно с Анной – в итальянском путешествии 1927 года дочь мэтра сопровождала именно миссис Берлингем. Они обе, заверяла Анна отца, получали удовольствие от самой приятной и ничем не омраченной дружбы. Фрейд, очарованный Дороти, называл ее необыкновенно приятной американкой, несчастной и наивной.

Лучшего подарка нельзя было и представить: в июне мэтр писал Эйтингону, что у него «очаровательная китайская сучка, чау-чау, которая доставляет нам много радости». Лин Юг была не только забавой, но и ответственностью: хозяйка питомника, где приобрели чау-чау, Генриетта Брандес, прислала Фрейду подробные инструкции, как ухаживать за собакой. В конце июня она выражала удовольствие, что мэтр, как ей сообщили, подружился с ней. С тех пор Фрейд и собаки породы чау-чау стали неразлучными друзьями – особенно Жо Фи. Во время сеансов психоанализа она тихо сидела в ногах кушетки.

Пожалуй, все было не так уж мрачно. Мэтр продолжал практиковать и с немалым удовольствием наблюдал за успехами представителей молодого поколения – по крайней мере, некоторых. Его профессиональный круг стал похож на дружную семью. В 1927 году Марианна Ри, дочь давнего друга, коллеги и партнера по игре в тарок Оскара Ри, вышла замуж за историка, а впоследствии психоаналитика Эрнста Криса. В то время Марианна была студенткой медицинского факультета, и ее привлекала карьера детского психоаналитика[271]271
   Впоследствии его сестра Маргарет вышла замуж за психоаналитика Германа Нюнберга, и в обеих семьях потом были династии психоаналитиков. Авт.


[Закрыть]. В том же году Хайнц Хартманн, психиатр и психолог, который интересовался философией – и разбирался в ней, – опубликовал свою первую книгу «Основы психоанализа», предвосхитившую его последующий теоретический вклад в психологию «Оно». Дочь Фрейда Анна также продолжала укреплять свой авторитет в мире психоанализа. Взгляды на развитие ребенка, высказанные в 1927 году в ее первой книге «Введение в технику детского анализа», не совпадали со взглядами Мелани Кляйн и вызывали оживленные, а иногда и яростные дискуссии в психоаналитических кругах Вены и Лондона. Казалось, будущее психоанализа находится в надежных руках.

Да, на «великолепное развитие» дочери как психоаналитика Фрейд смотрел с нескрываемым удовольствием, но эмоциональное состояние Анны продолжало его беспокоить, в чем он сам признавался Лу Андреас-Саломе весной 1927 года. «Вы не поверите, насколько мал мой вклад в ее книгу; я всего лишь сократил ее полемику с Мелани Кляйн. Во всем остальном это абсолютно независимая работа». Однако… «В других отношениях я удовлетворен меньше. Поскольку бедному сердцу просто необходима привязанность, оно льнет к подругам, которые сменяют одна другую». Анне были нужны надежные товарищи, и Фрейд задавался вопросом, подойдет ли ей последняя близкая подруга, Дороти Берлингем, мать детей, которых дочь анализировала, больше, чем остальные. Он признавал, впрочем, что Анна прекрасно ладит с миссис Берлингем. Трехнедельные пасхальные каникулы, которые они вместе провели на итальянских озерах, пошли Анне на пользу. Но сомнения Фрейда не рассеивались. «Анна, – снова писал он своей «дражайшей Лу» в декабре, – великолепна и интеллектуально независима, но у нее нет сексуальной жизни». Возвращаясь к старой проблеме, он спрашивал: «Что она будет делать без отца?»

Кроме дочери, самым примечательным рекрутом Фрейда в 20-х годах ХХ века стала принцесса Мари Бонапарт – фонтан энергии, как однажды с восхищением отозвался о ней основатель психоанализа. Правнучка Люсьена, брата Наполеона, и жена принца Георга – младшего брата Константина I, короля Греции, который также был двоюродным братом короля Дании Христиана X, Мари была принцессой по нескольким линиям, но, несмотря на завидное богатство и родство с королевскими особами, ее всегда раздражали официальные мероприятия. Наделенная пытливым умом, не обращавшая внимания на буржуазные предрассудки и самостоятельная, в молодости Мари искала интеллектуального, эмоционального и эротического удовлетворения. Ждать всего этого от мужа она не могла – супруг разочаровал ее и в постели, и в беседе. Не получила она желаемого и от высокопоставленных любовников, среди которых были государственный деятель Аристид Бриан, несколько раз занимавший должность премьер-министра Франции, и психоаналитик Рудольф Левенштейн, блестящий практик и теоретик. В 1925 году, когда Рене Лафорг впервые рассказал Фрейду о греческой принцессе, она являлась добычей, как диагностировал Лафорг, явно выраженного невроза навязчивости, который, впрочем, не повлиял на ее ум, но несколько пошатнул общее равновесие психики. Мари Бонапарт хотела стать пациенткой Фрейда.

Если основателя психоанализа и впечатлили ее громкие титулы, он не подал виду. Он готов взяться за ее анализ, сообщил Фрейд Лафоргу, при условии, что Рене может «гарантировать серьезность ее намерений и ее личную порядочность», а также если она владеет немецким или английским языком, поскольку он больше не доверяет своему французскому. «Что касается остального, – прибавил Фрейд со сдержанностью истинного буржуа, – пациентка должна согласиться с теми же условиями, что и другие». Далее последовали деликатные дипломатические переговоры: Лафорг рекомендовал принцессу как серьезного, добросовестного, наделенного превосходным умом человека, настроенного на короткий двухмесячный анализ, по два часа в день. Мэтр колебался, но затем Мари Бонапарт, которой надоели посредники, написала ему сама, и к июлю все уладилось. 30 сентября 1925 года она написала Лафоргу из Вены: «Сегодня днем я видела Фрейда».

Остальное, как говорят, уже стало достоянием истории. В конце октября основатель психоанализа с восторгом писал Эйтингону о своей «дорогой принцессе, Мари Бонапарт», которой он посвящает по два часа ежедневно. Она была, отметил Фрейд, «совершенно выдающейся, больше чем просто женщиной наполовину мужского типа». Две недели спустя он уже мог сообщить Лафоргу: «…анализ принцессы идет превосходно, и, я думаю, она очень довольна своим пребыванием здесь». Психоанализ не излечил Мари от фригидности, но подарил ясную цель в жизни и по-отцовски заботливого друга, которого у нее никогда не было. Вернувшись в Париж, она принялась за организацию французского психоаналитического движения, прилежно посещая собрания и поддерживая психоанализ щедрыми пожертвованиями из своего немалого состояния. Неутомимая любительница дневников, Мари Бонапарт дословно записывала замечания Фрейда, сделанные в разговоре с ней, а затем принялась за статьи по психоанализу. Но самым приятным событием стала перемена ее отношений с мэтром – из пациентки она превратилась в верного друга и щедрого покровителя. Полностью доверяя основателю психоанализа, она отдала ему детские дневники, Bêtises, написанные на трех языках в возрасте от семи до девяти лет. Мари переписывалась с мэтром, приезжала так часто, как только могла, вносила залог за издательский дом Verlag, выпускавший литературу по психоанализу и всегда пребывавший на грани банкротства, присылала Фрейду в подарок артефакты и дарила ему любовь и преданность, уступающие по силе лишь любви и преданности его дочери Анны. Вне всяких сомнений, титулы были частью ее очарования, но восхищение Фрейда вызывали вовсе не они. Для основателя психоанализа Мари Бонапарт была совершенством.

Откровенность принцессы и Фрейда оказалась взаимной. Весной 1928 года, после того как Мари сообщила мэтру, что работает над проблемой связи бессознательного и времени, он рассказал ей о странном, повторяющемся сне, смысл которого не может понять уже много лет. Он стоял перед воротами Biergarten – пивного сада, которые подпирали какие-то статуи, и не мог ни войти внутрь, ни повернуть назад. Фрейд признался, что однажды, во время поездки в Падую с братом, не смог войти в грот за похожим проходом. По прошествии многих лет, вернувшись в этот город, он узнал место из своего сна и на этот раз заставил себя осмотреть грот. Теперь же, писал Фрейд, каждый раз, когда ему не удается разрешить какую-либо загадку, он снова видит этот сон. Время и пространство были теми ребусами, которые, к сожалению, мэтру пока не удалось разгадать. Однако он склонялся к мысли, что решение еще может быть найдено.