Текст книги "Фрейд"

Автор книги: Питер Гай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 81 страниц)

Основателю психоанализа не потребовалось много времени, чтобы задаться вопросом, есть ли у этого курса будущее – независимо от его достоинств. Неудачи австрийской армии в боях против русских заставили его задуматься. В начале сентября 1914 года, по прошествии всего лишь месяца боев, мэтр писал Абрахаму: «Да, кажется, все идет хорошо, но нет ничего решающего, и нам придется расстаться с надеждами на быстрое окончание войны». И это несмотря на волнующие победы. Фрейд вынес свой вердикт: «Главной добродетелью станет стойкость». Вскоре даже Абрахам позволил благоразумию проникнуть в его письма. «На фронте, – писал он мэтру в конце октября, – наступили тяжелые дни. Но в целом меня не покидает уверенность». Это было нечто новое для «дорогого неисправимого оптимиста». В ноябре Абрахам сообщал, что настроение в Берлине «в настоящее время позитивное, исполненное ожиданий». К тому времени у Фрейда уже не осталось ни позитива, ни надежд. «Конца не видно», – писал он Эйтингону в начале января 1915 года. «Я по-прежнему думаю, – мрачно отметил мэтр через месяц, – что это долгая полярная ночь, и нам следует ждать, пока снова взойдет солнце».

Метафора была банальной, но очень точной. Война затянулась. Отказываясь верить повторяющимся оптимистичным прогнозам Джонса о победе антигерманской коалиции, Фрейд держался за свой умеренный патриотизм. В 1915 году, благодаря Джонса за поздравление с Новым годом, он повторил свое прежнее предостережение: «Мне было бы печально сознавать, что вы тоже поверите во всю эту ложь о нас. Мы уверены в себе, и мы держимся». Время от времени он перезаряжал иссякавшие аккумуляторы своей веры в правое дело Германии, радуясь новостям об успехах на фронте. В феврале 1915-го основатель психоанализа все еще надеялся на победу Центральных держав и позволял себе минуты «оптимизма». Три месяца спустя угроза присоединения нейтральной Италии ослабила его надежды, однако, как он сообщал Абрахаму, «восхищение нашим великим союзником растет с каждым днем!». В июле Фрейд объяснял свою повысившуюся работоспособность не чем иным, как «нашими прекрасными победами».

Но к лету 1915 года, несмотря на активные боевые действия на всех фронтах, противники загнали себя в катастрофическую, патовую ситуацию, такую же кровавую по своим последствиям, как и самая жестокая битва. Сражения продолжались, унося тысячи жизней, – военачальники приказывали начинать наступления, очень дорого обходившиеся и абсолютно бесплодные. «Не утихают слухи, что в мае будет мир, – сообщал Фрейд Ференци в апреле 1915 года. – Совершенно очевидно, все очень этого хотят, но мне они кажутся абсурдом». Он уже перестал отрицать свойственный ему пессимизм. «Если эта война продлится еще год, – писал мэтр Ференци в июле, – то не останется никого, кто присутствовал при ее начале». В действительности война будет идти еще три года, и от ее последствий Европа так до конца и не оправится.

Для Фрейда, постоянно видевшего сны, было, наверное, неизбежно, что Мартин, Оливер и Эрнст начнут являться ему по ночам. В ночь с 8 на 9 июля 1915 года основателю психоанализа приснился, как он его сам назвал, вещий сон, содержание которого очень ясно предсказывало «смерть моих сыновей, в первую очередь Мартина». Несколько дней спустя Фрейд узнал, что в тот день, когда ему приснился этот сон, Мартина, который был на Восточном фронте, ранило в руку – к счастью, легко. Этот факт заставил основателя психоанализа задуматься, причем не впервые, о возможности исследования оккультных явлений. Ни разу открыто не заявлявший о своей вере в оккультное, Фрейд уже несколько лет выказывал интерес, хотя и сдержанный, к подобным явлениям. Человеческая психика, о чем ему было хорошо известно, вполне способна на такие необычные, неожиданные трюки! Но проходил месяц за месяцем, война продолжалась, и мэтр размышлял не столько о странностях психики, сколько о глубине падения человечества. Война казалась нагромождением неприятных симптоматических поступков, ужасающим погружением в коллективный психоз. И сие было, как он писал фрау Лу, очень горько.

В результате в 1915 году Фрейд, выступая от своего имени и от имени других «разумных европейцев», опубликовал две статьи: об утрате иллюзий в результате войны и о современном отношении к смерти – элегия о том, как цивилизация уничтожает себя. Но хотелось надеяться на что-то другое, надеяться, что лидеры «великих наций белой расы, господствующих во всем мире, которым выпало руководить людьми, соблюдая всемирные интересы», будут способны «разрешать недоразумения и конфликты интересов иным образом». Пророк Иеремия считал войну уделом человека. «В это не хотелось верить, но как представляли себе такую войну, если бы она все же началась?» Как благородный поход, щадящий гражданских лиц, рыцарскую схватку? Проницательная догадка: кто надеялся на очистительную силу Великой войны и представлял приукрашенную, романтизированную версию сражений давно прошедших эпох? В действительности, отмечает Фрейд, эта война оказалась кровопролитнее, чем какая-либо из прежних, и вызвала к жизни едва ли понятный феномен – вспышку ненависти и отвращения к врагу. Основатель психоанализа, которого было очень трудно удивить, удивился отталкивающим проявлениям человеческой сущности на войне.

Статьи Фрейда о войне и смерти показывают, что он осмыслил эти горестные события. В начале первой статьи мэтр довольно откровенно описывает чувство неловкости и неуверенности, охватившее многих его современников – и его самого. Сделанный им набросок в определенной степени был автопортретом. «Захваченные вихрем этого военного времени, односторонне осведомленные, не будучи вдалеке от больших изменений, которые уже произошли или начинают происходить, и не чуя формирующегося будущего, мы сами теряем доверие к значению впечатлений, которые нам навязываются, и к ценности суждений, которые мы создаем». Это были действительно ужасные времена: «Нам хочет казаться, что ни одно событие никогда еще настолько не разрушало ценнейшее общественное достояние человечества, не сбивало с толку так много самых ясных умов, так основательно не принижало высокое. Даже наука, – тут Фрейд непреклонен, – потеряла свою бесстрастную объективность». Ему горько видеть, как «ее до глубины души озлобленные служители» заимствуют оружие этой сферы человеческой деятельности, направленной на выработку и систематизацию объективных знаний о действительности. «Антрополог должен объявить неприятеля неполноценным и выродком, психиатр – обнародовать диагноз его душевного или психического расстройства». В этой ситуации человек, непосредственно не затронутый войной, не ставший «частичкой огромной военной машины», должен чувствовать себя потерявшим все ориентиры и ограниченным в своей дееспособности. Предсказуемые последствия – разочарование, утрата иллюзий.

Фрейд считал, что психоаналитики должны смягчать эти чувства, отодвигая их на второй план. Они опираются на представление, что природа человека не может выдержать проверку действительностью. Первичные, примитивные его побуждения, сами по себе не хорошие и не плохие, ищут своего выражения, однако ограничены общественным контролем и внешними тормозами. Но давление современной цивилизации с целью обуздания этих влечений было чрезмерным, как и ожидания относительно поведения людей. По крайней мере, война избавила всех от иллюзии, что люди по природе своей хорошие. На самом деле люди «опустились не так глубоко, как мы опасаемся, поскольку они и не поднялись так высоко, как мы про них думали».

Статья Фрейда – это опыт утешения, непривычное усилие стоика, который отказывается верить, что психоанализ может, или должен, торговать данным товаром. «Я не беру на себя смелость предстать перед моими согражданами в роли пророка, – сурово скажет он в «Недовольстве культурой», – и принимаю их упрек в том, что никакого утешения им принести не могу, хотя, в сущности, его требуют все – самые ярые революционеры не менее страстно, чем самые послушные верующие». Но это будет в 1930 году. В 1915-м основатель психоанализа не мог утешить даже себя. Несмотря на то что Фрейд сознавал «биологическую и психологическую необходимость страдания для экономики человеческой жизни», он все же осуждал «войну за ее средства и цели и жаждал прекращения войн». Если война уничтожила эту надежду, показала, что эта мечта – иллюзия, то психоаналитический реализм мог, по мнению мэтра, помочь читателям пережить годы войны с меньшими страданиями, с меньшим отчаянием.

В статье Фрейда о смерти, каким бы мрачным ни казался ее предмет, также упоминается о вкладе психоанализа в понимание психики современного человека. Ужасы войны в ней рассматриваются как еще одно доказательство, что психоанализ близок к раскрытию глубинной правды о человеческой природе. Современный человек, утверждал основатель движения, отрицает реальность собственной смерти и прибегает к вымыслу, чтобы смягчить удар, который может нанести ему смерть других людей. Вот почему ему так нравится литература и театр: они позволяют умереть вместе с героем и в то же время пережить его. «В сфере вымысла мы находим то множество жизней, в которых нуждаемся».

Для первобытного человека факт, что он смертен, тоже нереален и непредставим, но в этом отношении он ближе к тайным психологическим реальностям, чем могут быть сдержанные и культурные современные люди: он открыто радуется смерти врагов. Только с появлением совести в цивилизованных обществах запрет «Не убий» мог стать одним из основных правил поведения. Но современный человек, подобно доисторическому, в глубине души, неосознанно, является убийцей. Поэтому агрессия не просто обязательна; как отметил Фрейд, и эти его слова часто цитируют, примитивная агрессия, которая защитным механизмом реактивного образования превращается в противоположность, может служить цивилизации. «Самые явные эгоисты среди детей могут стать самыми полезными и способными к самопожертвованию гражданами; большинство сострадающих мечтателей – Mitleidsschwärmer – филантропов, защитников животных, развилось из маленьких садистов и мучителей животных».

Первая мировая война, заключил Зигмунд Фрейд, обнажила эту неприятную правду, продемонстрировав суть культурной уклончивости. Война «убирает более поздние культурные наслоения и позволяет вновь проявиться в нас первобытному человеку». И это можно использовать. Люди получают о себе более правдивое представление и могут избавиться от иллюзий, которые оказались опасными. «Мы помним старое изречение: Sivispacem, para helium. Хочешь мира – готовься к войне. В духе времени было бы его изменить: Si vilam, para mortem. Хочешь выжить – готовься к смерти». Через несколько лет наступит момент, когда основатель психоанализа сможет проверить эту рекомендацию на себе.

Пересмотр
1915–1939

Глава восьмая
Агрессия

Универсальные и знаковые понятия

Фрейд, подобно миллионам других людей, воспринимал Первую мировую войну как разрушительную и казавшуюся бесконечной катастрофу. Однако, к некоторому удивлению основателя психоанализа, несмотря на все его уныние и приступы беспокойства, эти годы волнений и тревог оказались полезными для работы. Пациентов у него было мало, редакторская работа тоже почти не отнимала времени, психоаналитические конгрессы не проводились. Почти все его последователи были в армии, и Фрейд чувствовал себя одиноким. «Я часто ощущаю такое же одиночество, как первые десять лет, когда вокруг меня была пустыня, – жаловался он Лу Андреас-Саломе в июле 1915 года. – Но тогда я был моложе и все еще наделен безграничной энергией, чтобы терпеть». Фрейду не хватало бесед с пациентами, которые обычно побуждали его к теоретическим рассуждениям и гонорары которых позволяли ему исполнять обязанности надежного кормильца семьи. «Моя психическая конституция, – писал мэтр Абрахаму в конце 1916 года, – настоятельно требует зарабатывания и траты денег для семьи и реализации комплекса отца, который мне хорошо известен». Тем не менее годы войны были далеко не бесплодными. Вынужденное и неприятное безделье подрывало дух основателя психоанализа и одновременно высвобождало время для широкомасштабных проектов.

В ноябре 1914 года в письме Андреас-Саломе, размышляя о войне и «непригодности» человека к цивилизации, Фрейд уже намекал, что втайне занят «всеобъемлющими и, возможно, чрезвычайно важными вещами». Вполне вероятно, что он начал думать об официальном оформлении фундаментальных идей психоанализа. В декабре мэтр писал Абрахаму, что, если плохое настроение окончательно не убьет интерес к работе, он может «подготовить теорию неврозов с главами о судьбе влечений, вытеснения и бессознательного». Это лаконичное заявление содержит набросок его секретных планов. Месяц спустя Фрейд еще немного приподнял завесу тайны, сообщив фрау Лу, что его «описание нарциссизма» когда-нибудь назовут метапсихологическим[188]188
   В процессе работы с термином «метапсихология», который он впервые использовал в письме к Флиссу от 13 февраля 1896 года (см. Freud – Fliess, 181 [172]), Фрейд постепенно давал ему все более точное определение, как психологии, которая анализирует работу психики с трех точек зрения – динамической, экономической и топографической. Первая предполагает прослеживание психических явлений до их корней в конфликтующих бессознательных силах, по большей части обусловленных, но не ограниченных влечениями; вторая пытается определить объем психической энергии и ее превращения; третья стремится выявить отдельные области внутри психики. Все вместе эти главные подходы резко отделяют психоанализ от других направлений психологии. Авт.


[Закрыть]. Связь, которую основатель психоанализа проводил между нарциссизмом и метапсихологией, была очень важна. В первых размышлениях о нарциссизме, до начала войны, Фрейд еще не прошел в дверь, которую распахнул. Теперь он был готов исследовать более широкие последствия своих идей.

Основатель психоанализа принялся за работу над «теорией неврозов» быстро и энергично. В начале 1915 года он начал писать статьи, которые впоследствии получили общее название – работы по метапсихологии. Мучительная история создания книги, которую Фрейд планировал, даже больше сохранившихся фрагментов дает основания предположить, что он работал над чем-то важным для себя – или внутри его происходило нечто важное. В середине февраля 1915-го мэтр просил Ференци отправить его «статью о меланхолии прямо Абрахаму». Книга должна была содержать главу о меланхолии. По старой привычке, еще со времен Флисса, Фрейд отсылал черновики близким друзьям. В начале апреля он сообщил Ференци, что закончил две главы, и приписал такую работоспособность, «вероятно, чудесному улучшению работы моего кишечника». Совершенно очевидно, мэтр не считал возможным отказаться от аналитической скрупулезности, результатами которой делился с другими: «Я оставляю открытым вопрос, чем обязан этому, механическому фактору, грубому военному хлебу, психологическому фактору или вынужденной перемене отношения к деньгам». Настроение его оставалось приподнятым. В конце апреля Фрейд сообщил Ференци, что первые три главы, «влечения, вытеснение, бессознательное», готовы и будут опубликованы в этом году в журнале Internationale Zeitschrift für Psychoanalyse. Он не считал «вводную» статью – о влечениях – очень привлекательной, но по большей части был доволен и объявлял о необходимости еще одной статьи, в которой сны будут сравниваться с шизофренией. «Черновик ее уже готов».

Вслед за ней довольно быстро было опубликовано несколько других статей – одна на любимую тему Фрейда, о сновидениях, а другая, обманчиво краткая, «Печаль и меланхолия». В обоих работах мэтр усилил то плодотворное и парадоксальное направление мысли, которое впервые появилось в очерке о нарциссизме: в них рассматриваются способы, которыми либидо может отказываться от внешних объектов – во сне или в периоды депрессии. В середине июля Фрейд мог сообщить Ференци: «Да, я работаю мрачно, но упорно; 10 из 12 статей готовы. 2 из них, однако (о сознании и тревоге), нуждаются в переделке. Я только что закончил [статью о] конверсионной истерии; невроз навязчивости и синтез переноса невроза по-прежнему отсутствуют». В конце июля он признавался Андреас-Саломе, что «плодом» этих месяцев, «вероятно, будет книга, состоящая из 12 эссе, предваряемых [главой о] влечениях и их судьбе». Далее Фрейд прибавлял, что «она только что закончена, за исключением необходимой правки». Казалось, что, несмотря на войну, книга основателя психоанализа о метапсихологии вскоре увидит свет.

В марте 1898 года Фрейд говорил Флиссу, что метапсихология предназначена для того, чтобы разъяснить ту часть его психологии, которая выходит за рамки сознательного – или, как он выразился, стоит «позади» него. Совершенно очевидно, что основатель психоанализа придавал термину полемический оттенок: метапсихология должна была стать соперницей грандиозной и тщетной философской мечте – метафизике и победить ее. Но когда Зигмунд Фрейд двумя годами раньше впервые использовал это слово, он еще не определил его точное значение. Метапсихология, писал он в декабре 1896-го, – это его «идеальный и проблемный ребенок». В начале 1915 года метапсихология – по-прежнему идеальная, но больше не проблемная и уж точно не ребенок, – казалось, была готова для официального представления. Книга, писал Фрейд Абрахаму в мае, будет называться «Подготовительные материалы к метапсихологии», и он представит ее «непонимающему миру в более спокойные времена». Несмотря на то что мэтр выражал абсолютную уверенность, название свидетельствует о колебаниях, приступе неуверенности. Фрейд, как известно, не отличался скромностью; в период работы над этими статьями он прямо говорил Ференци: «Скромность – я в достаточной степени дружу с правдой или, лучше скажем, с объективностью, чтобы не обращать внимания на эту добродетель». Описывая свою будущую книгу Абрахаму, основатель психоанализа определил ее как характерную для уровня главы VII «Толкования сновидений». Однако в том же письме он отметил: «Думаю, в целом это будет прогресс». Очевидно – предложенное им осторожное название сие лишь подтверждает, – у Фрейда имелось подозрение, что работа, которую он заканчивал, представляла собой одновременно новое направление и возврат к прежнему теоретизированию. Она могла устареть уже в момент публикации…

В действительности статьи Фрейда по метапсихологии представляют не только исторический интерес. В 20-х годах прошлого столетия он многие вещи сформулировал бы по-другому, даже смотрел бы на них иначе. И добавил бы свежий материл. Безусловно, изменения были возможны, но само здание психоанализа осталось бы узнаваемым. Среди статей, которые мэтр в конечном счете решил опубликовать, первая, о влечениях, вероятно, потребовала бы самой глубокой переделки, поскольку уже в работе о нарциссизме он ясно дал понять, что его разделение влечений на две категории, влечения «Я» и сексуальные влечения, оказалось несостоятельным. И действительно, в статье 1915 года «Влечения и их судьба» Фрейд откровенно признавался, что его «классификация», скорее всего, нуждается в пересмотре: она «не имеет значения обязательного условия», это всего лишь «вспомогательная конструкция, которой нужно придерживаться лишь до тех пор, пока она оказывается полезной».

В этой вводной статье он в основном повторяет определение влечения, данное 10 годами раньше в «Трех очерках по теории сексуальности». Это «психический репрезентант возникающих внутри тела и достигающих души раздражителей» – «рабочая нагрузка», как Фрейд определил сие в своей часто цитируемой фразе, «возложенная на душевное вследствие его связи с телесным». Чтобы понять работу влечения, отмечает мэтр, по-прежнему в согласии с «Тремя очерками», можно определить некоторые термины, такие как «напор» (беспрерывная энергетическая активность), «цель» (удовлетворение, которое достигается удовлетворением возбуждения), «объект» (он может быть необыкновенно разнообразен, поскольку пути удовлетворения может определять все, что угодно, в том числе собственное тело и опыт удовольствий) и «источник» (соматический процесс, в результате которого может возникнуть раздражитель и который лежит за пределами компетенции психологии). Фрейд уделил особое внимание комментариям о подвижности влечений, особенно сексуальных: об этом убедительно свидетельствует история любви. Любовь, напоминал основатель психоанализа читателям, начинается как нарциссическая поглощенность собой, а затем поднимается по сложной лестнице развития и связывается с сексуальными инстинктами, предоставляя широкий выбор способов удовлетворения. А ненависть, придаток любви, ее противоположность и компаньонка, предоставляет еще больше возможностей для разнообразия. Неудивительно, что амбивалентность, сосуществование внутри личности любви и ненависти к одному и тому же человеку, является самым естественным и распространенным состоянием. Представляется, что люди обречены выбирать себе путь среди противоположностей: любви и ненависти, любви и безразличия, любви и ответной любви. Другими словами, подводит итог статья, судьба влечений определяется «воздействием трех важных полярностей, господствующих в душевной жизни»: столкновением активности и пассивности, внешнего и внутреннего мира, удовольствия и неудовольствия. Эту часть конструкции Фрейду переделывать бы не пришлось.

Прослеживая судьбу бессознательных энергий, основатель психоанализа отметил, что их трансформация позволяет обеспечить частичное удовлетворение, если непосредственное удовлетворение блокировано тем, что он с дразнящей краткостью называет «видами защиты от влечений». В статье о влечениях мэтр, возвращаясь к теории конца 90-х годов XIX века, приводит перечень из этих методов защиты, обещая впоследствии рассмотреть их более подробно, однако в другой статье 1915 года, «Вытеснение», предпочитает для них общее название. Но даже после 20-х годов, когда Фрейд возродил старый термин «защита», а «вытеснение» оставил как название одного из нескольких механизмов, он все равно продолжал считать его образцом защитных действий. Как образно выражался сам мэтр, это был краеугольный камень, фундамент, на котором зиждется здание психоанализа – «его важнейшая часть».

Зигмунд Фрейд всегда гордился данным открытием. Он был убежден, что первым углубился в основы работы психики. Когда Ранк показал ему пассаж из Шопенгауэра, высказавшего подобные мысли на несколько десятилетий раньше, основатель психоанализа сухо ответил, что оригинальностью он обязан своей неначитанности. В каком-то смысле сие лишь подчеркивало его новаторство, и Фрейд с особым удовольствием отмечал, что у этой идеи был его любимый источник – сеансы психоанализа. Переведя сопротивление пациентов в слова, писал мэтр, он смог сформулировать теорию вытеснения.

Таким образом, термин «вытеснение», который основатель психоанализа использовал в 1915 году, обозначал ряд психических маневров, предназначенных главным образом для того, чтобы не дать бессознательному желанию стать осознанным. Почему, спрашивал Фрейд, вообще возникает вытеснение? Ведь удовлетворение требований желания доставляет удовольствие, и представляется странным, что психика себя этого удовольствия лишает. Мэтр не дал подробного ответа, но, судя по всему, он считал психику человека полем битвы. Существует слишком много удовольствий, которые оборачиваются страданием, поскольку психика человека не монолитна. Сильные желания могут вызывать такое же сильное неодобрение или страх. Самым ярким примером таких внутренних конфликтов служит эдипов комплекс во всех его разнообразных проявлениях: сексуальное желание мальчика, направленное на мать, представляется безнравственным и запретным, исполненным опасности, а желание смерти отцу угрожает угрызениями совести и другими катастрофическими последствиями.

Фрейд лишь вскользь коснулся этих теоретических вопросов. В свойственной ему конкретной манере он предпочел иллюстрировать свое общее положение примерами из клинической практики. У одного пациента, страдавшего истерией страха, характеризовавшейся смесью эротических чувств к отцу и страха перед ним, эта истерия исчезла после осознания и сменилась фобией животных. Другая пациентка, лечившаяся от конверсионной истерии, пыталась подавить не столько свои неприличные желания, сколько аффекты, изначально связанные с ними. И наконец, больной, страдающий неврозом навязчивости, заменял враждебные импульсы, направленные против любимого человека, разного рода суррогатами – чрезмерной совестливостью, самокритикой, озабоченностью мелочами. В этих ярких примерах можно узнать кое-кого из самых известных пациентов Фрейда – «человека с крысами», Дору, «человека-волка».

Примитивная форма вытеснения появляется еще у младенца и постепенно расширяется, чтобы цензурировать не только импульс, который не должен получить выражение, но и его производные. Энергичные действия вытеснения, отмечал основатель психоанализа, повторяются снова и снова: «вытеснение требует постоянных затрат энергии». Вытесненное не уничтожается. Старая поговорка тут не действует: с глаз долой вовсе не значит из сердца вон. Вытесненное хранится на недоступном чердаке бессознательного, где продолжает блаженствовать, требуя удовлетворения, поэтому торжество вытеснения в лучшем случае временное и всегда сомнительное. Вот почему Зигмунд Фрейд рассматривал конфликты, которые осаждают человека, как по сути своей неразрешимые, вечные.

В «Бессознательном», третьей и, что важно, самой объемной статье из опубликованных работ по метапсихологии, основатель психоанализа довольно подробно обрисовал арену, на которой разворачивается большинство этих конфликтов. Несмотря на то что теория бессознательного представляла собой наиболее оригинальный вклад Фрейда в общую психологию, его взгляды на психику имеют долгую и авторитетную предысторию. Платон уподоблял душу колеснице с двумя крылатыми конями, один из которых благороден и прекрасен, а другой груб и высокомерен. Они тянут колесницу в разные стороны, почти не слушая возничего. Христианские богословы, выступавшие с иных позиций, учили, что после грехопадения Адама и Евы человечество разрывалось между обязанностями по отношению к Творцу и своими низменными побуждениями. И конечно, идеи Фрейда о подсознании витали в воздухе XIX столетия и уже приняли довольно сложные формы. Поэты и философы размышляли об идее душевной жизни, которая недоступна для сознания. За 100 лет до того, как основатель психоанализа занялся бессознательным, такие романтики, как Сэмюэль Колридж, говорили о «сумеречных областях сознания», а классик романтизма Гёте находил чрезвычайно привлекательной идею недостижимых глубин души. Уильям Вордсворт в «Прелюдии» прославлял глубокие закоулки в своем сердце как царство, в котором он с удовольствием живет. Он писал о том, что чувствует инстинктивную связь с красотой, а в его душе есть пещеры, куда не проникает солнце. Некоторые влиятельные психологи XIX века, самым известным из которых был Иоганн Фридрих Гербарт, широко использовали эту идею. А из тех философов, влиянию которых Фрейд сопротивлялся, но полностью избежать его не мог, Шопенгауэр и Ницше неоднократно предостерегали от переоценки сознания в ущерб бессознательным силам психики.

Непревзойденный объясняющий диапазон теории Фрейда придавало то обстоятельство, что он приписал бессознательному (с той точностью, какая только возможна в этой неопределенной области) главную роль в формировании и поддержании психологического конфликта. В 1915-м основатель психоанализа еще не мог связать бессознательные механизмы с соответствующими психическими инстанциями. Это произошло лишь после того, как в 20-х годах он завершил свою так называемую структурную модель психики. Однако Фрейд мог со всей определенностью заявить, что, поскольку психика подчиняется строгим законам, постулат о существовании ее скрытой области является необходимостью. Только этим можно было объяснить такие разнообразные явления, как гипноз, сновидения, оговорки и описки, симптоматические поступки, непоследовательное и кажущееся иррациональным поведение. Предположение о динамичном бессознательном, утверждал мэтр, было не только обоснованным, но и необходимым.

Чтобы прояснить и уточнить, что отличает истинное бессознательное от того, о чем мы просто не думаем в данный момент, Фрейд повторил уже проведенное в «Толковании сновидений» различие между предсознательным и бессознательным. Именно последнее – неупорядоченное хранилище самых взрывоопасных материалов, старых и новых, – содержит вытесненные идеи и аффекты, а также влечения в их первозданной форме. Влечения, решительно заявлял основатель психоанализа, становятся осознанными лишь с помощью посредника или маскировки. Странное место это динамическое бессознательное: до краев заполненное желаниями, неспособное к сомнениям, не терпящее задержки, не понимающее логики. Несмотря на то что оно не поддается непосредственному исследованию, его следы психоаналитик находит повсюду. В статьях по метапсихологии, которые с такой скоростью выходили из-под пера Фрейда, он стремился доказать, раз и навсегда, важную роль бессознательного.

Однако по какой-то неясной причине с книгой все пошло не так. В середине июля 1915 года Фрейд намекал Ференци, что не совсем доволен статьями, что в них не хватает необходимой отточенности. Два месяца спустя он снова писал Ференци: «Двенадцать статей как будто готовы». Небольшая оговорка мэтра «как будто» – sozusagen – очень важна. Он вносил изменения, заново все обдумывал, медлил, вероятно не в состоянии справиться с какой-то неисчезающей неудовлетворенностью. Первые три статьи, о влечениях, вытеснении и бессознательном, должным образом появились в объявленное время, в 1915 году. Но затем была тишина.

Вне всяких сомнений, Фрейд обнаружил, что отступление от клинических подробностей для получения всеобъемлющей картины – опасное предприятие. В нем снова пробудилась потребность свободного полета мысли; он был не в состоянии обуздать собственную фантазию. В апреле, закончив статью о вытеснении, Фрейд описал Ференци эту работу – «свой производственный механизм» – как «чередование смелой игры воображения и безжалостной реалистичной критики», но с наступлением лета он заставил умолкнуть критику и дал волю воображению. В июле мэтр отправил Ференци черновик, как он ее назвал, «филогенетической фантазии», которая развивала оригинальные идеи, впервые высказанные в «Тотеме и табу». Это была двенадцатая, последняя статья по метапсихологии. Она стала – ни больше ни меньше – попыткой показать, что современные желания и тревоги, прошедшие через тысячелетия, коренятся в детстве человечества. Одно из самых широких последствий этой фантазии Ламарка[189]189
   Во время войны Фрейд, как он сам признавался Абрахаму, обдумывал возможность использования идей Ламарка в психоанализе, продемонстрировав, что его понятие «потребность» есть не что иное, как «власть бессознательных идей над телом, последствия чего мы наблюдаем в истерии, – другими словами, всемогущество мысли» (Фрейд Абрахаму, 11 ноября 1917. Freud – Abraham, 247 [261–262]). Авт.


[Закрыть] воплотилось в предложение Фрейда поставить ряд неврозов в соответствие с исторической – или, скорее, доисторической – последовательностью. Основатель психоанализа предполагал, что соответствующие эпохи, в которые современные люди приобрели свои неврозы, могут воссоздавать ход событий в далеком прошлом человечества. Например, истерия может быть наследием ледникового периода, когда молодое человечество под угрозой замерзания трансформировало либидо в тревогу. Это состояние ужаса, должно быть, вызвало мысль, что в условиях такого холода биологическое воспроизводство является врагом самосохранения, и примитивные усилия по регулированию рождаемости, в свою очередь, стали причиной истерии. И так далее – по всему перечню душевных расстройств. Ференци выражал Фрейду свою поддержку и даже проявлял энтузиазм, но в конечном счете их совместное фантазирование прекратилось. По мере того как неисправимое отсутствие эмпирических данных становилось очевидным, теория утрачивала правдоподобие. Но пока филогенетическая фантазия была жива, она одновременно радовала и тревожила мэтра.