Текст книги "Ваша С.К. (СИ)"
Автор книги: Ольга Горышина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 28 страниц)
Глава 9 «В будуаре княгини»
Пятнадцать лет назад князь Мирослав Кровавый точно знал, сколько шагов занимает у него дойти в квартире на втором этаже его петербургского дома от передней до будуара княгини. Много – если он пребывал в хорошем расположении духа и желал оттянуть встречу с супругой, при виде которой хорошее настроении обычно мигом улетучивалось. А вот если князь изначально находился в плохом расположении духа, то дорога к княгине равнялась длине темного и сырого карцера Трубецкого бастиона Петропавловской крепости. Иными словами, князь Мирослав преодолевал это расстояние ровно за пять шагов. Затем замирал на миг подле закрытой двери и входил без стука, ведь супруга и так знала, кто к ней пожаловал.
– Имею ли я право…
Князь почти никогда не использовал в беседах с княгиней древнерусских слов. По словам супруги, те звучали для ее музыкального уха мужицкой бранью. В разговорах с княгиней князь превращался в галантного завсегдатая литературных салонов пушкинской эпохи. Особенно когда злился и переходил на «вы».
– … спросить вас…
Впрочем, тотчас осекся, будто позабыл зачем ворвался к супруге, потому что княжескому взору предстала неизвестная ему доселе картина. Последние десять лет над круглым столиком висел холст с до боли знакомой ему чернобровой черноокой незнакомкой, вышедшей из-под кисти Крамского. Вернее, копия или, точнее будет сказать, проба кисти с ночным Петербургом в качестве фона. Не могла же упырша и вправду позировать мастеру среди бела дня!
Но нынче дама в чёрной шляпке с белым плюмажем, что глядела с картины, интересовала князя куда меньше той простоволосой девушки, что сидела на стуле подле распахнутого настежь окна. Лунные лучи ласкали бледную кожу, до рези в глазах оттенённую смолью стелящихся по полу волос.
– Что встал в дверях, друг мой сердечный, будто покойницу узрел? – певуче рассмеялась княгиня.
Нет, будто реченька зажурчала и красиво изогнула пухлые губы, но так и не подняла головы от вышивального столика, который и наградил обычно разговорчивого Мирослава внезапной немотой.
– Я вышиваю подушечку для Светланы, чтобы снились княжне добрые сны. Что может быть прекраснее вышитого сыча, который станет напоминать малютке о хозяине дома, в котором ее приютили. Ведь ты только так на всех и смотришь! Кроме нее!
Княгиня повысила лишь голос и лишь на мгновение. Мирослав продолжал молча следить за мелькающей иглой, которая то ныряла в белый лен, то выныривала на цветастую поверхность, подобно дельфину. Отчего такое сравнение пришло на ум, он толком и не знал. Вживую князь никогда не видел этих величественных животных, а на книжных иллюстрациях они не прыгали, а намертво замирали над морской гладью. Наверное, лучше было б заменить дельфина карпом. Да шут с ним, с этим карпом! Чего ж он сам сделался нем, как рыба? Потому что боится зареветь белугой?
Губы княгини продолжали дрожать в презрительной усмешке, которую не скрывали от грустного взгляда мужа занавесившие половину лица густые волосы. Взгляд князя скользнул ниже, а потом еще ниже – свободное шелковое платье из тонких кружев с растительными орнаментами раскинулось вокруг стула бежевым колокольчиком. Отсутствие сорочки являло миру точеное тело вечно-юной девушки. Жаль только стойка воротника спрятала от князя тонкую шею, а вот грудь, скрытая накидкой из кружева Шантильи, не расстроила князя: он прекрасно помнил ее очертания.
– Что ты тих, как день ненастный? Опечалился чему?
Князь не мог ответить ни словами князя Гвидона, ни своими собственными. Княгиня не смотрела на него, а вот он не сводил с нее глаз.
– Сердишься, что я велела перенести кроватку в столовую, которой мы и так не пользуемся? Да полно тебе хмуриться. Мы не крестьянская семья, в которой дети видят больше, чем положено им по возрасту. Мы не нормальные городские дворяне, которые запирают детей с няньками в самом отдаленном углу дома, чтобы своими криками те не мешали родителям вести привычный образ жизни. Ты же знаешь правду. Я даже сейчас чувствую ее запах. Это выше моих сил!
Княгиня подскочила со стула, бросив иглу мимо вышивки, и так стремительно шагнула к Мирославу, что шлейф из черных волос вихрем метнулся за ней. Тонкие белые руки без колец, которые помешали б вышиванию, легли на лен русской рубахи.
– Ты не упырь, друг мой. Не понять тебе моих мучений. Или постой, – княгиня чуть отстранилась от князя. – Не их ли ты желал для меня, таща в дом Федорино дитя?
Князь по-прежнему молчал.
– Скажи мне, неужто он сам не исходит слюной, чувствуя ее тепло, слыша учащённое биение маленького сердечка? Неужели даже в мыслях не желает вонзить в тонкую шейку острые клыки?!
Это больше не был ручеек, это не была даже полноводная река, это был горный водопад, отдающийся эхом в обычной комнате необычной хозяйки в доме на реке Фонтанке.
– Ненавижу тебя, князь! Ненавижу!
Мирослав скинул с плеч тонкие руки и оттолкнул от себя княгиню. Та отступила на несколько шагов, нагнулась, чтобы поднять оброненные нитки, и молча вернулась за работу, будто ничего и не произошло только что между ней и законным супругом.
– Я заказала для вашей Светланы рубахи с оберегами, – снова зажурчала княгиня ручейком. – Обещались принести к завтраму. Ну-с, ты все выяснил, из-за чего заходил ко мне?
Князь продолжал молчать. Княгиня продолжала говорить:
– Если у тебя нет ко мне никаких спешных дел, я желаю остаться наедине со своей работой. Хочу до рассвета закончить вышивать подушечку.
Князь покорно повернулся к вышивальному столику спиной.
– Не забудь сказать своему домовенку, чтобы не лазал в изразцовую печь и не портил в гостиной ковров. И еще…
Князь обернулся. Княгиня – нет.
– Будь добр, вели няньке поставить на стол в столовой вазу с сухой полынью.
Тишина завладела первой минутой, затем второй и третьей. Мирослав продолжал не сводить взгляда с мелькающей в руках княгини иглы.
– Скажи, какие узоры любила вышивать ты при жизни? – наконец нарушил молчание князь.
– Я многое любила при жизни. Сейчас же мне просто скучно.
Княгиня Мария так и не подняла головы от работы, и князь понял, что пора уходить. Он бросил прощальный взгляд на оригинал, потом на копию, написанную маслом, и в который раз отметил, что Иван Николаевич состарил нестареющую княгиню, и понял, что ему просто необходимо поговорить с Врубелем. Быть может, не прямо сейчас, но художник обязан подарить ему жену в желанном образе Царевны-Лебедя.
Княгиня Мария еще ниже склонилась над работой и привычно делала вид, что законного мужа в ее комнатах давно уже нет. Князь вернулся через пустую гостиную в столовую. В том углу, где красовался раньше столик с самоваром, теперь стояла кроватка, в которой спала крохотная девочка. Подле неё на стуле, скрючившись над спицами, сидела старушка, то и дело тихо покашливая.
– Чай с таволгой попей, Аринушка, – проговорил князь, тяжело опускаясь на диван. – А то спать не сможешь.
– Отоспалась за сто лет, благодарствую, – пробормотала старушка. – А простуда моя смертельная, сам знаешь. Не откашляюсь уже, покуда не схороните меня вновь.
– Не для того мы тебя из-под земли доставали, чтобы вновь могилу рыть. Не спеши. Поживи, милая, покуда живётся. Но что греха таить, в иное утро и мне самому вечным сном уснуть хочется, – вздохнул князь и совсем уж развалился на диване. – Да видимо пока я здесь нужнее.
Сухонькая старушка подняла на него внимательные, пусть и подслеповатые, глаза.
– Да кто ж будешь ты таков, соколик мой?
Князь прикрыл глаза ладонями.
– Сам не знаю, Аринушка. Сам не знаю…
Затем вскочил с дивана и направился бодрым шагом в переднюю, но в дверях обернулся и заговорил строго, по-барски:
– Дай время моей княгине образумиться. Вернешься вскорости со Светланой в детскую. Заходить туда редко будем, чтоб не тревожить тебя напрасно. А так Бабайка в посыльных у тебя будет, коль нужда в чем приключится. Не прогадали, смышленым малым оказался.
– Да будет тебе, касатик, тревожиться. Мне только б ширмой от княгини отгородиться, чтоб всякий раз не видеть покойницу, когда из дому выходить будет, и душе моей спокойно сделается, точно в ангельских пущах.
– Полынь поставь на стол, и век не увидишь подле Светланы упыршу мою. Полынь поставь, дело говорю. Не любят они ее, на дух не переносят…
– Кто будешь ты таков? Чего таишься от меня старой? – спросила вновь Арина Родионовна.
И снова не ответил ей князь
Молча затворил дверь и через переднюю вышел на лестницу, чтобы спуститься в нижние апартаменты, где в этот час кишмя кишела всякая нежить, петербургская, из прочих губерний и даже заграничная. Князь постоял подле двери, послушал ровный голос своего секретаря, прерываемый иногда отрывистым блеянием посетителей, и решил пройти в кабинет, который от приёмной отличался лишь наличием дивана. Да еще, вместо шкафчиков, по стенам тянулись открытые книжные шкафы.
Князь с минуту постоял у стола, затем подошёл к шкафу, но так и не взяв с полки книги, лег на диван.
– Княже! Княже! – заслышал он шёпот подле самого уха и понял, что задремал. Совсем как живой человек.
У дивана на коленях стоял домовенок. Небритый и смешной. Начал отращивать бороду для пущей важности, но пока та не шибко-то и желала расти.
– Чего тебе? – так же тихо спросил князь.
За стенкой приёмная – не только он подслушать может, но и его.
– У княгини гости… Что прикажете делать? Поймать Сашку, али нет?
– Нет. Отправь почтового голубя к финке. Скажи передать, что завтра навещу ее.
Домовой кивнул и выскочил в приоткрытую дверь кабинета.
– Кто я буду? – усмехнулся Мирослав. – Сын рабыни, вот кто я такой буду.
И прикрыл глаза, чувствуя, что засыпает раньше положенного. Не беда. Ему-то рассвета бояться нечего.
Глава 10 «Чесночный венок мученика»
Не найдя никого в гостиной, граф фон Крок вступил в столовую и, снова никого не увидев, даже успел обрадоваться, что сможет уйти из Фонтанного дома незамеченным. Но увы, звезды на светлом петербургском небе в эту белую ночь для него не сошлись: в передней у столика, напротив зеркала, неподвижно стояла княгиня Мария и отражалась в нем, отчего бедного трансильванского вампира аж бросило в дрожь. И он несколько тяжелых секунд не мог отвести глаз от отражения, хотя его нисколько не интересовала ни сама упырша, ни, уж тем более, узкая лиловая юбка со шлейфом, ни, тем паче, бирюзовая кофта, пышные рукава которой были собранные на узком запястье и заканчивались воздушными кружевами. Его интересовал лишь сам научный факт отражения в зеркале бездушного существа.
Однако попросить хотя бы самого простого объяснения данному непростому феномену граф не смел по совершенно уж простой причине: в руках княгини, затянутых в белые перчатки с открытыми пальцами, дрожала сумочку. Собранные наверх волосы венчала шляпка с цветами. Так вот, эта шляпка тоже дрожала, как и тонкая шея, обернутая в жемчуга. Да, во всем зеркальном отражении именно шея манила вампира больше всего и против его воли, лишая дара речи. Он нервничал, как и хозяйка этого дома.
Сумев наконец напомнить себе, что в жилах прекрасной дамы течет холодная кровь, граф отвёл взгляд от зеркала и перевёл его на хозяина дома. Князь в простой рубахе выглядел схуднувшим богатырем, и графу фон Кроку на мгновение показалось, что у них с князем желанная цель-то одна – шея в жемчугах. Только у князя Кровавого, в отличие от него, чесались не клыки, а пальцы. И потому тот сжимал их в кулаках.
– С понедельника я останусь дома на весь пост, – спокойно сказала княгиня. – И даже буду голодать. И, будь покоен, князь, тебе нечем будет меня попрекнуть. А сейчас я намерена уйти. И ты…
Она вдруг чуть повернула голову в сторону двери, точно только сейчас заметила графа фон Крока и господина Грабана. Но ведь это было не так, так как оба стояли напротив нее.
– И ты сохранишь лицо перед нашими дорогими гостями: не станешь удерживать меня дома силой, будь же ты ещё тысячу лет неладен!
Граф поклонился, заодно с князем приняв пожелание на своей счет. Княгиня едва заметно кивнула. Князь продолжал стоять в позе рассвирепевшего вепря.
– In vino veritas! – поклонилась княгиня ещё раз и, шагнув за порог, так хлопнула дверью, что под высоким потолком закачалась люстра.
Из-под стола тут же выпрыгнул домовой и простер к небесам руки. Остальные не двинулись с места и так же благоговейно молчали, слушая дребезжание хрустальных сосулек, как до того речь прекрасной княгини Марии.
– Раз сразу не упала, то уже и не упадет! – заключил весело домовой и глянул на хозяина, а потом метнул быстрый взгляд на гостей.
Князь тоже взглянул на графа.
– Вы что-то хотели спросить, любезный?
Трансильванец окончательно стушевался и даже потупился.
– Да так… – выдал он против воли, хоть и решил молчать. – Не могу разобрать, чем здесь пахнет?
– Так полынью, чай! – хохотнул домовой. – Ей матушкой! Во спасение живых еще душ…
Но тут же под тяжелым взглядом хозяина Фонтанного дома втянул голову в плечи.
– Духами и туманами, – выдал князь Мирослав сурово. – Вы, граф, вижу совсем не разбираетесь в запахах…
Граф сконфузился ещё больше и даже до крови прокусил язык, понимая, что прикусить его требовалось ранее и открыть рот лишь для задуманного прощания в положенный час или минуту.
– Туманы тоже пахнут по-разному, – продолжал между тем князь, вернув взгляд на то место, где недавно стояла его супруга. – В зависимости от времени суток. Утренние туманы в моем доме пахнут вином. Зачастую хлебным… Так вы чего-то хотели?
Князь снова смотрел на графа. Тот – на него. И оба молчали.
– Проститься, – ответил за графа господин Грабан, и тот тяжело выдохнул, выражая тем самым оборотню безмерную благодарность за выход из щекотливой ситуации. – Мы хотели бы уйти…
– Не присев на дорожку? – встрепенулся домовой и указал трансильванским гостям на диван под картиной, на которой ничего не было нарисовано или же было – одно большое черное пятно.
Другими словами, ночь. Темная. Почти что трансильванская. И от картины вдруг повеяло невыносимой тоской по дому. Для Раду Грабана. Так как граф фон Крок не заметил приглашения, потому что смотрел в окно на отъезжающий экипаж княгини Марии. Вернее, на пару зебр, которые были в него впряжены.
– Моя супруга любит эпатаж. Вы, как погляжу, тоже, – и заметив растерянный взгляд графа, князь тут же добавил: – Ваш наряд…
И смолк, не закончив фразы. Только глаз не отвел. Так бы они и играли друг с другом в гляделки, если бы между ними не вынырнул домовой с подносом, на котором стояло две стопки. То ли от вида спиртного, то ли от серебра, из которого был выкован поднос, граф отпрыгнул от окна к двери, зацепив рукой и плащом несчастного худосочного оборотня.
– Батюшки светы! – ахнул домовой. – Фу ты, ну ты… Вы только подумайте, какие мы нежные!
Но князь Мирослав, закрыв ему рот широкой ладонью, убрал с дороги вместе с подносом, и протянул другую руку несчастному вампиру.
– Прошу меня простить, любезный граф, – извинился он, когда трансильванец встал на ноги. – Мы дома нынче редко принимаем гостей из-за границы. Такого больше не повторится, даю вам слово… – князь запнулся на секунду. – Слово дворянина.
Граф вырвал руку и одернул плащ.
– Я тоже прошу у вас прощения за злоупотребление вашим гостеприимством. Я сию же минуту избавлю вас от своего общества и неудобств, с ним связанных.
– На посошок! – Теперь домовой вынырнул между господами, держа полные стопки в руках.
– Ваше здоровье, граф! – поднял стопку князь и тут же осушил, хотя гость не поднес еще свою ко рту.
– Его здоровьицу сейчас только банька поможет, – хмыкнул домовой, забирая у обоих господ пустые стопки!
Господин Грабан наконец поднялся с четверенек, и закашлявшемуся графу нашлось, на кого возложить свое бренное тело.
– Так за чем дело стало? – тряхнул головой князь. – Вели закладывать. Едем в деревню!
Граф фон Крок, продолжая опираться на своего спутника, сурово посмотрел в улыбающееся лицо хозяина Фонтанного дома.
– Прошу меня простить…
– Да бросьте вы, граф… Я знаю, что вы хотите сказать по-русски, еще до того, как вы додумаете свою мысль на немецком… У вас мысли сейчас, как у только что выструганного Пиноккио, если вы читали историю деревянной куклы итальянца Карло Коллоди, которую непременно надо перевести на все языки мира. И главное, на наш, русский. Она очень и очень поучительная… Но я вас не прошу развлекаться чтением, я прошу вас сперва немного подлечиться…
Граф выпрямился и еще сильнее одернул тяжелый плащ.
– Я в Петербурге ненадолго и хотел бы осмотреть город, а не деревню. Деревни они и в моей Трансильвании деревни.
– Граф, вы меня прямо-таки удивляете! – еще сильнее закачал головой князь. – В вашем-то положении бояться чего-то не успеть? Полноте… Все успеете и все успеется… Вы же не смертный. А сейчас прошу вас следовать за Бабайкой, а я покуда отдам Федору Алексеевичу кой-какие распоряжения…
И князь откланялся. Граф тоже кивнул и взглянул на притихшего оборотня, а потом резко шагнул к нему и притянул за острое ухо к своему рту, чтобы прошептать по-немецки:
– Уходим. Тихо и быстро!
Оборотень стиснул зубы, чтобы не заскулить, когда граф, так и не отпустив уха, выволок его за дверь. К счастью для господина Грабана и к несчастью для графа фон Крока, в дверях людской стояла княжна. Граф разжал пальцы, и Раду, схватившись за несчастное ухо, подскочил к княжне и опустился перед ней на колени.
– У собачки болит, – Светлана приложила ладонь к его уху и нагнулась к самому лицу. – У кошки болит. А у волка ничего не болит…
Раду судорожно закивал и неожиданно для себя и для самой Светланы прижался губами к его ладони.
– Княжна, вы ведьма?
Светлана, так и не оторвав от губ оборотня ладони, вскинула голову на вампира, и тот на секунду зажмурился от яркого блеска зеленых глаз девушки.
– Я не имел намерения оскорбить вас, – зашептал граф, судорожно прикусывая нижнюю губу. – Просто мой волк безумно боится женщин после одного не очень приятного знакомства с их палками. От близости вашей матери вчера он чуть не лишился чувств…
– Это нормально, – улыбнулась Светлана и осторожно заправила за больное ухо волка белую прядь, выбившуюся из его тугой косы. – Подле нее даже у князя подкашиваются ноги… Простите, – она легонько оттолкнула от себя юного Грабана. – Я слышала, вы едете с папенькой в деревню, – Светлана продолжала смотреть на Раду и не было понятно, с кем она говорит. – Там живет мой бурый волк. Он стар и нелюдим, но вы скажите ему, что я велю ему позаботиться о вас…
Теперь оба трансильванца поняли, о ком из них так печется княжна.
– Он накормит вас целебной травой-муравой и вам сразу станет легче. Найдите в себе силы удержаться от мяса до поры до времени. Я сейчас велю дать вам пареной репы, чтобы в дороге вас не укачало. Ступайте за мной. А вас, граф, я попрошу обождать здесь. Для вашего и нашего спокойствия. В кухне люди.
И Светлана заботливо протянула оборотню руку, в которую бедный вцепился, словно утопающий в соломинку. Граф же вцепился в перила, чтобы те удержали его от неверного шага в сторону княжеской дочери. Когда за ней и оборотнем тихо затворилась дверь, граф фон Крок почти рухнул на подоконник и почти раздавил сидевшего на нем домового.
– Ничего, ничего, – отодвинулся тот в сторону. – Я невкусный и под чесночным соусом.
Он потряс головой и поймал свалившийся с волос прямо ему в руки венок из зеленых чесночных стрелок. Граф нашел в себе силы не отодвинуться, хотя и почувствовал легкое головокружение.
– Для Светланы плел, – мечтательно проворковал домовой. – С любовью! – Потом лукаво подмигнул окаменевшему вампиру и прошептал, вытягивая в его сторону шею: – Простите мое любопытство, но вам когда-нибудь доводилось любить смертную девушку?
– Я имел счастье на ней жениться, но имел несчастье подарить ей ребенка, которому она не сумела дать жизнь и который забрал у нее ее собственную. Но я не понимаю, зачем отвечаю на ваш вопрос…
Домовой подмигнул во второй раз, теперь еще лукавее:
– Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке… Все утешаются, и вы утешитесь, Ваше Басурманское Сиятельство. Но вы так и не ответили, как вам нравится мой венок?
Домовой протянул вампиру чеснок, и графу пришлось спрыгнуть с подоконника.
– Вы меня об этом не спрашивали! – прорычал он, пряча нос за плащом.
– А я и сейчас не спрашиваю. Я все и так вижу, не слепой…
И Бабайка тоже спрыгнул с окошка.
– Пойду к княжне, преподнесу ей в подарок. Она хотела с вами парой слов перемолвиться.
– Зачем? – граф фон Крок почувствовал спиной ледяной пот и опередил ответ домового. – Скажите, чтобы записку написала, как утром… Или с волком передала на словах, – потом прикрыл глаза и добавил шепотом: – Боюсь, мой голод сильнее молодого чеснока… Если вы действительно любите княжну…
– Люблю! – перебил домовой вампира. – А действительность такова, что вам нужна хорошая кружечка сбитня для поднятия жизненных сил. Я сию же минуту вернусь!
Но у дверей в людскую, Бабайка обернулся и снова подмигнул княжескому гостю, помахав венком:
– У нас недурные запасы чеснока с прошлого года имеются. Ядреный чеснок. До костей проберет!
Граф фон Крок вздрогнул всем телом и тяжело опустился на подоконник. «Лучше б в Париж поехал!» – заскрежетал он клыками и в ожидании уставился на дверь людской.
