Текст книги "Ваша С.К. (СИ)"
Автор книги: Ольга Горышина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 28 страниц)
Махнул на него дворник ножом – сгинь, нечистый грамотей! И повернулся к столу, вознамерившись заточенным ножом булку с икрой на две половинки разрубить, чтоб на дольше хватило ему лакомства. Но хлопнула за спиной дверь – это Бабайка незаметно ускользнуть решил, да извечный петербургский сквозняк вмешался – и выронил дворник нож, а тот возьми да воткнись в половицу. Замер нож, и дядя Ваня замер.
– Чур меня, чур меня! – принялся наконец чураться, а потом даже перекрестился. – К покойнику никак… Одного в деревню спровадили, кого еще нелегкая принесет? А поди и помрет кто из живых. Свят-свят, пронеси Господи…
Вырвал дворник нож из плена половиц и принялся им по столу лупить, пока живого места от зарубок на дереве не осталось. Аж взмок – вытер лоб рукавом, и уже ни икорки к чаю, ни самого чаю ему не хотелось. А о рыбе в раковине и вовсе позабыл, хотя та и пыталась изо всех сил напомнить о себе ароматом. Все повторял дядя Ваня, как заведенный:
– Спаси и сохрани, Господи. Спаси и сохрани…
А о ком молился, не знал. Да молитва лишней не для кого не бывает.
Глава 25 “Две девы на одной тропе не расходятся”
Светлана не совсем понимала, почему делает то, что делает и говорит то, что говорит. Однако отдавала себе отчёт в том, что общение с графом фон Кроком пусть дело и не подсудное – хотя бы для суда семейного, которого она только и боялась, – но точно из ряда вон выходящее. Она находила своему поведению лишь одно оправдание и крылось оно в самом трансильванском госте: граф выделялся из толпы знакомых ей упырей не столько старомодным плащом и вышедшим из моды лет так двести тому назад камзолом, сколько глазами цвета кофейной гущи. Именно они – те самые, в которые Раду Грабан запретил ей смотреть под страхом смерти – манили княжну хуже магнита.
– Да за такие глаза можно… – и она чуть ли не по губам себя била за мысли, которые даже не думали воплощаться в слова.
Вслух она говорила так: двум смертям не бывать, а одной не миновать. Говорила страшным шепотом и тут же смеялась звонко. А дело было на скамейке, и она никогошеньки не стеснялась, потому что по двору не расхаживали даже куры. Осиротевшие они тихо кудахтали в своём курятнике по сгубленному ни за что ни про что, а ради залетного вампира, мужу, защитнику и самому наикрасивейшему петуху во всей земле русской. Княжна же смеялась, потому что чувствовала себя в полной безопасности: рубашка, пусть и со следами петушиной крови, по-прежнему оберегала ее от всевозможного зла. Впрочем, кроме графа фон Крока, зла на пару верст окрест никакого и не было. Сельская нечисть ее любила: по-своему, конечно, иногда называя нехорошими словами, но что бы какое насилие над ней учинить – ни-ни, ни в жизнь, ни в смерть.
– Ну вот и славно, – улыбнулась Светлана, потрогав на рубахе пальцем сухие кровавые разводы. – Можно и мне баиньки.
Она поднялась, оправила единственную льняную юбку и двинулась к овину, держа в руке атласную ленту. Одну она вплела в косу, а вторую приготовила в дар Дворовому.
– Дедушка! – позвала Светлана тихо, просунув голову в зазор между заколоченной дверью и бревнами сруба.
В разбитой печке что-то зашевелилось, и княжна выставила вперед ленту, свисавшую аж до самого пола, не шибко густо присыпанного соломой. Вылез из печки черный котище с глазищами в половину морды и вперевалочку пошел к ней, а там хвать лапой ленту, а Светлана возьми и руку к самому потолку подними. Коту уже и не поймать самому ленту, когтями по подолу княжны хвать! Тронул оберег и, зашипев, в дальний угол овина отпрыгнул, а оттуда уже старичок с ноготок на обидчицу глядит. От кота только лапы мягкие остались, да глазищи горящие. Ростом, пусть и не совсем с ноготок старичок этот вышел, но не выше колена. А злости в нем до потолка накопилось.
– Ленту брось! – промяукал Дворовой злобно.
Княжна кинула, но лента далеко не полетела, почти что у самых ее ног опустилась. Пополз старичок было сначала на четвереньках, а потом все же руки поднял и только оставшимися двумя кошачьими лапками бесшумно солому ворошит. Схватил цепкими пальцами ленту и тут же в карман спрятал. Развернулся и к печке обратно пошел. Глядит Светлана, а хвост черный уже за ним следы заметает.
– Погоди, дедушка! – крикнула она взволнованно.
Хвост исчез, и Дворовой обернулся.
– Остаться позволь. Я в уголке тут, на соломе прилягу… Да что зыркаешь так? Сна твоего не потревожу…
– Уж потревожила! – оскалился на кошачий манер старичок. – В баню ступай – и тепло, и привольно…
– Да как же привольно, когда папенька там! – хихикнула княжна.
Дворовой блюдца глаз в щелки светящиеся сразу превратил.
– К Туули давно утопал князь твой. Пусто там…
– Как к Туули?! – всплеснула руками княжна. – Брешешь!
– Хлеб-соль ешь, а правду режь! – прошипел Дворовой. – Да куда козой поскакала?
А княжна уже на половине пути к баньке была. Дверь распахнула – никого, лишь пучки полыни под потолком от ее напора закачались. Прислушалась – тишина, а не бывает так, чтобы кто-нибудь из русалок да не пел. Распахнула вторую дверь: жаром на нее пахнуло, но полки все пусты. И веник нетронутый в лохани лежит.
– Да как же так… – ахнула Светлана и тут же рот ладошкой прикрыла.
Головой затрясла, слезы отгоняя:
– Сашенька, Сашенька…
Хлопнула дверью, выскочила во двор и, задрав рубаху до самых коленок, побежала по тропинке, что есть мочи. В ушах ветер свищет, все мысли выдул – что сделает, что скажет, не знает, но бежит. Коса растрепалась, вот-вот ленту обронит. Да что там лента! Сашенька! Успела Туули человеческий облик ему вернуть? А если не успела, захочет ли князь помогать полюбовничку княгини? Как взыграет в нем мужская обида, так все – пиши пропало!
Бежала Светлана. Холодно, не холодно в одной рубашонке. Кому как, а ей сейчас бы в самый раз в ледяное озеро нырнуть, остудиться. И как только подумала об этом, так ноги с большой тропинке сами в лес свернули.
– Не время! Князь не велел! – застучала Светлана ногами, чтобы слушаться начали, чтобы не смели путать пути ее русалки негодные.
Отступили злые русалочьи чары. Сумела Светлана обратно на тропинку выбраться, пусть и все ноги исколола. И давай дальше бежать. Под ноги совсем не смотрит. Другая б давно кубарем летела, но видно дедушка Леший берег княжну, корни деревьев из-под ног ее отодвигал. Еще немного, еще чуток… Но нет, упала княжна и прямо лицом в прелую хвою.
– Куда бежишь, подруженька?
Подняла голову Светлана, а ей Дуняша руку протягивает. Сейчас как схватит и не вырвешься больше, закружит до обморока.
– Не твоего ума дело, – буркнула княжна и напрямик пошла.
Отступит сейчас мертвая дева – никогда ей супротив оберегов, с поганых времен охранявших живых, не выстоять. Обошла русалку княжна, а та следом все равно бежит, руки тянет. Светлана не оборачивается, не видит, но чувствует приближение влажных пальцев отцовской любимицы. И чем она нравится ему, ума не приложит! Как после княгини Марии на подобного заморыша посмотреть можно? Или от холодности жены бежит князь в мокрое царство недалеких простодушных дев? Нет любви в их доме, а была ли когда-либо, то княжне неведомо. Наверняка знает лишь то, что чувствует, а не то что глазами видит – напускного много в родительских отношениях. Больше даже чем всамделишного. Из каждого взгляда фальшь так и сочится.
– Погоди, Светланушка, не беги… Я не со злом к тебе, а с добреньким! – запыхалась уже русалка. Не от бега, а от борьбы с оберегами. – Не тревожь бабку. Неможется нынче князюшке нашему, еле довела его горемычного до землянки. И прогнал меня прочь – не хочу, говорит, чтобы видела ты, как плачу… Не ходи, Светланушка, не смущай князя нашего.
Замерла княжна, выпрямилась, но не обернулась.
– Ответствуй, что в землянке видела?
– Ничего, – раздалось за спиной. Совсем близко и все же далеко. – Не дошла до землянки с ним. Дедушка Леший довел его за меня. Перед ним не совестно немощным быть. Не ходи, Светланушка, не смущай отца своего…
– Не могу не идти. Не один он там, – отчеканила Светлана и зажмурилась. – Друг мой в беде, и знаю, осерчает князь так, как на моей памяти не серчал еще…
– Так подавно не ходи! – выкрикнула Дуняша. – Схоронись у нас в омуте, а минует беда, на поклон пойдешь… Князь наш добрый…
Обернулась княжна, плечи распрямила еще сильнее, спину чуть ли не коромыслом выгнула.
– Не должно отступаться от сделанного. Идешь со мной?
– Мне не велено.
– Тогда стой здесь!
– А ты воротишься? – спросила русалка без лукавства, с надеждой в голосе.
– А это как получится.
– Осерчал князь и на Прасковью нынче, – прошептала русалка. – Не велел носу на двор казать.
– Вот как? – задумалась княжна. – Тогда пойду к ней, утешу. А пока стой. Мне к Туули сходить надо позарез.
– А ты не ходи… Ты сверху в глазок загляни.
– А есть глазок там?
– Есть. На холмик заберись. Вытяни папоротник самый большой, а потом обратно дырку им заткни. Туули ничего не заметит. Это нам дедушка Леший подсказал. Он сам глядит туда, прежде чем в гости заявиться. Смотрит, в духе ли старая али обождать до тихой погоды.
– Спасибо тебе, милая Дуняша, – улыбнулась Светлана. – Я мигом обернусь. Мне б увериться только, что жив-здоров дружок мой. Я мигом.
И побежала с прежней прытью, но последние шажки на цыпочках, крадучись, делала. Потом оглянулась, прежде чем на крышу землянки взобраться. Отвела руками огромные лапы папоротников, нашла самый большой и припала глазом к глазку. Ничего не видать ей, темно, задымлено. Так что глаз на ухо сменила. Лежит на земле и слушает, как князь Мирослав Сашеньку отчитывает.
– Сколько раз говорить тебе, что учиться должно не у подражателей, не у Полежаева твоего, а от истоков идти, от самого Пушкина…
Точно ведь Сашеньку – не станет князь с бабкой о поэзии рассуждать.
– Да вы послушайте, князь! – и вот он, голос Сашенькин. Дрожит. За свою честь поэтическую обидно до слез ему. – Забудь со мной на миг про безмятежность,
В моих объятьях не отыщешь сна,
Зато познаешь, что такое нежность.
Ее испить даст ночь тебе сполна…
Сорву тебя, что розу в одночасье,
За каждый шип лобзаньем отплатя,
Познаешь миг невиданного счастья,
Доверься мне, о милое дитя.
Тебе шестнадцать с половиной весен,
Как ты недавно я была млада,
Сребром власы жестоко красит осень —
Спеши любить, ведь наша жизнь кратка.
Твои уста сочатся сладким медом,
Прохладой веют тонкие персты,
Позволь тебя перед твоим уходом
Воспеть как воплощенье красоты.
– Не было печали, купила баба порося!
Это Мирослав вскочил, зашагал по землянке, потому что голос приблизился к тому месту, где княжна ухом к земле припала, сравнявшись цветом ланит с зарей.
– Ты никогда, услышь меня, милейший, в силу некоторых природных причин не станешь русской Сапфо и этими стишками не сыщешь себе пушкинской премии, как твоя Мирра Лохвицкая, а только посмешищем станешь… А кабы чего и хуже с такими стишками не вышло. Зол на тебя Федор Алексеевич, ох как зол… Это я по доброте душевной все тебе спускаю, но и у доброты, друг мой сердечный, терпение не вечно. Езжай-ка ты, милый, по собственной воле в Сибирь…
У Светланы аж дыхание перехватило, и она чуть не ахнула в голос.
– Вот честно, молодой человек, тебе и вправду только в рубахе по деревням и ходить да сказки записывать… Подальше от моего дома… Не про тебя невеста. Один позор стерпел, два не стерплю. Сиди тут до заката. Заберу с собой в город. Позволю проститься с дочерью моей в моем присутствии и в путь-дорогу…
Ничего не ответил поэт, но тишина в землянке воцарилась жуткая. И не знала Светлана, где Туули сейчас. А как вдвоем их оставила и сама в лес ушла, а вернется и увидит ее подслушивающей. Вскочила княжна, охваченная страхом и стыдом, посадила обратно в дырку папоротник, расправила лапы его примятые и выдохнула. Но легче не стало. Боль за Сашеньку и обида на отца с прадедом взяли верх над осторожностью, и она уже руку к двери занесла постучать. А что такого – вернулась, мол, за плащом графа да Бабайкиной телогрейкой.
– Не ходи, – услышала она за спиной голос Дуняши.
Высунулась русалка из кустов у нее за спиной и снова в них нырнула.
– Не пойду, – отозвалась Светлана и к кустам пошла. – У озера ждать буду, а ты тут сиди карауль. Как увидишь, что князь ушел, не смей к нему подходить. Ко мне беги сказать, что могу к бабке идти. А коли не выйдет до заката или выйдут они вдвоем, еще быстрее беги, чтобы я дома раньше их оказалась. Поняла наказ мой?
– Поняла, Светланушка. Покойна пусть будет твоя душенька. Все сделаю, как велено. А ты ступай к подруженькам и не печалься ни о чем… Солнце скоро к закату клониться начнет. Не так припекать будет, и выйдем все мы хороводы хороводить. Весело будет с подруженьками, и оглянуться не успеешь, прибегу к тебе. Отведу тебя к твоему суженому…
– Типун тебе на язык, дура! – выкрикнула Светлана и рукой рот прикрыла. Услышит кто, и все планы на ветер. – Не суженый он мне и никогда не бывать ему им. Несчастный он, а убогим помогать надобно. Сиди и молчи. Не понять тебе людской души… Давно померла ты. Ох как давно…
Склонила русалка голову, вынула гребешок и в волосы запустила. Схватилась Светлана за свою косу, а нет ленты больше. Потеряла, пока бежала.
– Очи темные нас полонили, прелесть девичью схороводили…
– Да тьфу на тебя! – сплюнула Светлана и прочь побежала.
По дорожке сначала, чтобы ленту отыскать – нет ее нигде, а волосы уже по ветру развеваются. И вся укрытая ими добежала она до озера, где по камням разлеглись русалки: кто ногами в воде, кто по пояс, а у кого лишь голова видна. Жарко им, ночным созданиям, солнце бледную прозрачную кожу прожигает насквозь. Но, завидев Светлану, повыскакивали из воды, глянули на нее и ахнули – в крови был сарафан ее.
– Да кто ж посмел… – взвизгнула маленькая Аксинья.
– Да петух, тобою удушенный и посмел! – расхохоталась в ее маленькое серьезное личико Светлана.
– Сымай рубаху! – топнула Аксинья маленькой ногой. – Сымай, тебе говорю. Прополощу в озерце…
– Да как же прополощешь? – улыбнулась Светлана. – Обережная рубаха моя…
– А она дура прилежная! – расхохоталась за ее спиной сестра.
Маленькая Аксинья разозлилась, схватила камень с бережка и швырнула в сестру – та сама камнем в воду и полетела.
– Сымай, говорю! – насупилась русалочка. – Сама стирай, я тины тебе со дна добуду. Срам такой ходить.
– А голой не срам по лесу расхаживать? – засомневалась княжна.
– А кто тебя, кроме нас, увидит до заката-то? Если только дедушка Леший. Сымай, пока добром прошу! Покуда солнце над соснами стоит, просохнуть успеет.
Сняла Светлана рубаху и туфли сняла. В одной своей первородной красе на берегу лесного озера осталась. А русалки все на нее воззрились и зашушукались промеж собой. А о чем, княжне не слышно было.
Глава 26 «Живой мертвому не товарищ»
Русская поговорка, сколько волка не корми, а он все равно в лес смотрит, совершенно не работала в столице Российской Империи: трансильванского волка не кормили как раз-таки в княжеском доме, а послали бедного белого, а с голодухи уже почти серого, гостя самолично разживиться чем-нибудь в лесу, хотя голодный господин Грабан предпочел бы сейчас трапезу на китайском фарфоре – на золоте есть ему еще никогда не предлагали, да он и не рассчитывал на подобную щедрость русского князя. Однако и русской охоты вместо обеда не мог предположить.
Чтобы не обидеть местное лесное общество, Раду пытался заговорить с Бурым, но старый волк только скалился, желая сохранять немоту даже в зверином обличье. Сколько ни вилял трансильванец белёсым хвостом, а в дружбе ему любимым волком княжны было отказано раз и навсегда.
Однако убедившись в полном отсутствии в госте охотничьих навыков, Бурый погнался за зайцем сам. За одним – сначала накормит гостя, а потом уже и сам за трапезу ляжет. О русском гостеприимстве Бурый помнил даже в зверином обличье, как и про опасность погони за двумя зайцами. Но второго он поймал довольно быстро, и трапеза оказалась у них на двоих. Гость ел зайца очень аккуратно, а потом принялся обтирать морду о траву.
«Басурманин!» – чуть ли не фыркнул старый волк, и молодой сразу как-то виновато поджал уши. А потом поджимал уже от ужаса, когда, просунув между кустами довольную морду, увидел на поляне обнаженную княжну. В срамном виде видеть девушку совестно даже оборотню. Да и русалки были все как одна без рубах. Назад попятиться хочет, так никак: лапы будто в землю вросли, и морды не опустить – глаза так и следят, так и следят за розовым телом живой девушки.
Светлана с весёлым смехом присоединилась к хороводу нагих мертвых подруг. Они рьяно закружились по поляне, затем сошлись в ее центре и принялись наглаживать друг друга по волосам, щекам, шее, груди и изредка даже касались бледных губ лёгкими поцелуями. Светлана одна чувствовала девичье смущение и чуралась мертвого бесстыдства, все оглядываясь на лес, будто действительно видела две следящих за ней пары звериных глаз.
Нет, волков хорошо скрывала высокая трава. Бурый явно не подглядывал, а затаился в траве по делу, и Раду тоже перестал делать тщетные попытки уйти от поляны подальше в лес. Однако все же сумел закрыть глаза и зарыться мордой в траву, точно желая уснуть. А именно этого и требовала его человечья душа: заспать весь этот срам и открыть глаза лишь тогда, когда княжна снова окажется одетой.
И когда глаза трансильванского волка снова открылись, он действительно не увидел розового тела – только русые волосы метались в центре круга: русалки все до единой набросились на Светлану и с жутким хохотом принялись ее щекотать. Раду рванулся на помощь, то тут же замер с визгом – Бурый ухватился зубами за его хвост, чтобы не пустить к девушкам. Раду попытался вырваться – куда там! И княжна тщетно пыталась увернуться от ледяных пальцев: только откатывалась от одной русалки, как на нее тут же наскакивала другая и, жадно целуя в губы, продолжала щекотать, пока княжна не замерла, будто жизнь в единый миг покинула ее тело.
Раду, презрев боль, рванулся к русалкам, но тут же почувствовал на холке железную хватку зубов Бурого.
– Не лезь к бабам, дурень! – услышал он четкое не звериное, а, как показалось трансильванцу, человеческое стариковское хрипение.
Зубы Бурого исчезли, и Раду рухнул животом на траву. Русалки успели тем временем взяться за руки и закружили вокруг княжны хоровод, шепча чуть не на весь лес: «Спи-усни, наша Светлана…» И вдруг разжали руки и рассыпались по поляне, а через минуту уже окружили его самого и потащили за все четыре лапы к озеру. Раду вырывался, клацая зубами – даже попытался цапнуть одну из белых рук, но куда там – скоро с громким всплеском он полетел в воду, начал неистово бить лапами и поплыл к берегу. Русалки отошли от него и злой Раду, как ни пытался, все же не достал их брызгами.
– В другой раз неповадно будет за нами подглядывать! – цыкнули они на него хором, не успел трансильванский волк отряхнуться.
Однако ни одна не помешала ему подойти к неподвижной княжне. Он обнюхал лицо, чтобы убедиться, что Светлана действительно спит, а не защекочена до смерти. Русалки, теперь уже молчаливой стайкой, собрались вокруг них, когда он вытянулся подле княжны. Теперь он глядел на мёртвых девушек настоящим волкам. Иногда даже скалился, но не рычал. В мокрой шкуре было холодно, но перейти на солнышко Раду не смел. Его дело теперь – охранять спящую. Если что-то случится с княжной, граф с него точно шкуру спустит и, как крови пить дать, отрубит хвост.
В молчаливом противостоянии русалок и трансильванского волка прошла четверть часа. Никто не двигался с места, и они простояли бы так до заката, если бы Аксинья не схватила палку и не замахнулась ей на волка:
– Прочь пошёл!
Раду оскалился, но мертвая девочка только ещё выше подняла свое орудие. Никто из мёртвых подруг не остановил ее, и Раду взвизгнул, получив острым концом палки по носу. Второй удар пришёлся на бок. Он уворачивался, но Аксинья не сдавалась – била, зажмурившись, куда придется. Раду, повизгивая, наворачивал вокруг княжны круги, но не уходил. Прошла по меньшей мере ещё четверть часа, пока Аксинья наконец бросила палку, но Раду поспешил победно повилять хвостом – разъяренная девчушка бросилась на него с голыми руками и придушила б, как петуха, если бы ее не завалил на спину Бурый. Она было дернулась, но потом сразу скуксилась, а когда старый волк лизнул ее в нос, Аксинья с диким ревом бросилась в лес как была голой.
– Беги за сестрой! – крикнули сразу несколько русалок, но их подруга помнила пущенный в неё недавно камень и, надев сарафан, ушла под дерево плести венок.
Побитый Раду зло взглянул на своего защитника, в защите которого, по собственному мнению, не нуждался, и улегся подле спящей Светланы зализывать раны. Сон сморил и его, и проснулся он, лишь когда услышал тихое девичье перешептывание.
– Я не брала…
– Я тоже…
– И я ничего не видела…
Он встрепенулся, вскочил, но тут же отвернулся: княжна сидела на траве, обхватив себя руками, неловко пряча наготу за волосами. Выстиранная рубаха пропала с веток, на которых сохла – обвинить в краже ветер за его отсутствием не получалось, а больше в проделке никто не сознавался.
– Беги домой! – бросила княжне сестра Аксиньи.
– Куда я пойду такая?! – всплеснула руками Светлана, не высунув из волос даже носа. – До сундука мне не добраться. Там гость наш спит.
– В баньку иди. Там наши рубахи лежат.
– Не лежат больше. Все в избу снесла. Дайте вашу рубаху…
– Куда нашу?! – подала вдруг голос взявшаяся из ниоткуда Прасковья. – Прозрачная она да и нельзя тебе… Кто наденет с мёртвого наряд, сам мертвым станет.
Все молчали, даже не переглядываясь. Только Светлана вскинула наконец голову:
– Двум смертям не бывать. А одной не миновать, – княжна обвела притихших подружек внимательным взглядом, встречаясь с которым каждая спешила отвернуться. – Дайте мне уже кто-нибудь рубаху! – всплеснула руками Светлана, открывая розовую грудь.
– Не сметь! – крикнула Прасковья, и русалка, что собралась поделиться с княжной своим нарядом, замерла с поднятыми руками. – К Туули ступай, Светланушка.
– И туда не могу показаться в таком виде! – чуть не плача, топнула ногой княжна. – Князь там и Сашенька. Да что же мне делать?!
Прасковья улыбнулась, и от ее улыбки вздрогнули все ее подружки.
– С нами оставайся в омуте. И нагота твоя смущать тебя перестанет.
И словно птицы слетелись на поляну со всего леса, так громко заголосили русалки, вновь обступая княжна кругом. Раду зарычал и ринулся между ними. Прыгал, хватал зубами за пальцы, чтобы не сомкнулись те вокруг Светланы в смертельное кольцо. Потом в отчаянии схватил за волосы саму княжну и потащил за собой. Светлана, забыв про наготу, побежала за ним. Бежала, не оборачиваясь, не на шутку испугавшись за свою жизнь. Лишь у бабкиной землянки замерла, чтобы дух перевести. Солнце уже не золотило верхушки сосен, но и сумерки не были пока слишком густыми. Тело княжны так и светилось в темноте. Привлеченная этим светом, вынырнула из кустов Дуняша и ахнула.
– Кто-то украл мою рубаху, – начала оправдываться княжна. – Сходи попроси для меня у бабки чем-нибудь срамоту прикрыть! Поди!
– Пойду! – пробормотала Дуняша.
Только и шага не успела сделать к землянке, как скрипнула дверь. Светлана, не разбирая дороги, ринулась в кусты. Волк – за ней. На дорожке осталась лишь русалка. Ее и увидел первой Сашенька, вынырнувший из землянки ведьмы в оставленной для него Раду рубахе.
– Дай мне рубаху, – подступила к нему Дуняша, ничего дурного не мысля. Да и вообще без единой мысли в голове.
– Зачем она тебе? – спросил тут же поэт, хотя по его бледному лицу можно было смело понимать, что просьба напрасна. И дурна, как и ее просительница. – Мертвой живая одежда не полагается.
– А сам ты не мертвый будешь, что ль? – хихикнула Дуняша. – Я в обмен свою дам. Тебе что в драной, что не в драной ходить, один смех, а мне может за столько лет в омуте хоть часик в сухой рубахе побыть захотелось. Неужто откажешь?
И так на него томно глянула, что Сашенька аж попятился и даже руки поднял, позабыв на мгновение, что чураться русалок ему уже давно не с руки. И Дуняша на то расхохоталась ему в лицо, а потом серьезно так говорит, не спуская с упыря прищуренных глаз:
– Не за себя прошу. Могла бы, свою рубаху отдала. Так живой в мертвой одежде ходить не должно. Неужто ей тоже откажешь?
Сашенька встрепенулся. Даже румянец на мертвом бледном лице появился.
– Где она?
– Неужто думаешь, скажу? – еще лукавее проговорила Дуняша. – Дай рубаху, она сама к тебе выйдет.
И Дуняша стянула с себя свою вместе с сарафаном и протянула поэту, но тот смотрел мимо нее и пока еще мимо кустов, но ноздри его раздувались, что у коня. Видела это русалка и видел это оборотень – и оба знали, в какой опасности находится сейчас живая девушка. Раду ткнул княжну мокрым носом в бок – уходить тебе надо, но Светлана лишь отмахнулась от него. Тогда он снова изловчился, подпрыгнул и ухватился княжне за волосы, но не рассчитал силу – вскрикнула Светлана от боли, и сорвался упырь с места стрелой.
– Светлана!
Но волк встал между ним и княжной, злобно скаля зубы. Сашенька первым делом попятился, но потом, будто снова только что вспомнил, что бояться волка ему не следует, протянул к Светлане руку, а она, хоть и знала, что смотреть в глаза упырю нельзя, все равно смотрела и стояла на месте, как вкопанная. Только на шаг подвинулась, когда схватила ее за запястье холодная рука отцовской любимицы.
– Пусти! – чуть ли не возопила княжна.
Но русалка знала свое дело – рот другой рукой ей прикрыла и поволокла через кусты прочь от голодного упыря. Однако Сашенька не дремал – ринулся наперерез, ловко перемахнув через волка даже в рубахе. Одной рукой он схватил Светлану за запястье, другой – сильным ударом в грудь отбросил Дуняшу в соседние кусты.
– Светлана, выслушайте меня!
Она не могла ничего слушать – страх лишил ее и дара речи, и умения слышать. Она не видела ничего из-за слез: впервые стояла она абсолютно беззащитная перед упырем и не думала уже о своем обнаженном теле – на этом теле не было никакой защиты, а единственный защитник, наскочив на упыря со спины, тоже валялся уже в кустах, соседних с Дуняшиными. Русалка вылезла из них первой и бросилась обратно к землянке, чтобы призвать на помощь князя. Сашенька понял ее намерения и, оставив княжну, бросился за русалкой – бедная не успела крикнуть, упырь сразу закрыл ей ладонью рот, а потом, намотав на лицо и шею ее собственные волосы, привязал ими же к липкому стволу ближайшего дерева.
Прошли какие-то доли секунды, но и их хватило бы для побега, но Светлана, даже свободная от упырьских чар, с ужасом смотрела на Сашеньку – и в страшном сне не могла она представить, что этот тщедушный юноша способен на подобное.
– Светлана!
Он снова был рядом и тянулся к ней руками, но что-то сдерживало его: он не схватил ее за шею, не притянул к своему смертоносному рту. Этот рот продолжал говорить:
– Будьте моей против воли отца…
Перед глазами Светланы все поплыло, когда она почувствовала чужие руки на своих плечах.
– Светлана!
Но это уже был Раду – он, как и она, полностью голый: трансильванец сбросил волчью шерсть, не раздумывая, понимая, что в зверином обличье ему с упырем-человеком не справиться. Толкнув Светлану на дорогу, он метнулся к Сашеньке, и от его первого удара упырь упал.
– Беги к озеру! – успел крикнуть Раду до того, как получил ответный удар.
Выдержав его, он повалил упыря на тропку. Светлана побежала, но обернулась – и зря, Сашенька поймал ее взглядом и пригвоздил к месту. Ногой он придавил трансильванцу грудь, и Светлана к ужасу услышала, как под голой пятой ее Сашеньки захрустели ребра бывшего волка. Нет, это шуршала под босыми ногами сухая хвоя – со всех ног к ним неслась Аксинья. Она наскочила на поэта со спины и, повиснув на шее, повалила на дорогу, дав Раду возможность подняться. Светлана снова побежала – теперь уже не оглядываясь.
