Текст книги "Ваша С.К. (СИ)"
Автор книги: Ольга Горышина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 27 (всего у книги 28 страниц)
Глава 53 «Дурь молодецкая»
Черные бусины вороньих глаз буравили графа фон Крока, и тот почувствовал спиной неприятный жар. Ворон выплюнул тонкий журнал, пару раз поперебирал лапками по резной спинке кресла и наконец бросился вниз, чтобы подняться с пола уже в человечьем обличье. Взъерошенные вороньи перья превратились в растрепанные черные кудри. Федор Алексеевич ловко откинул их с лица. Вместо привычной тройки – желтая рубаха с идущей по вороту богатой вышивкой и светлые шаровары, спрятанные в красные сафьяновые сапоги с загнутыми носами, украшенными каменьями. Облик завершал расстегнутый светлый кафтан, длиной до колена, с янтарными пуговицами, щедро украшенный золотом и жемчугами.
– Доброй ночи, Фридрих! – Федор Алексеевич не поклонился. – Вы уж простите, что без приглашения да еще через окно…
Светлана рванулась к прадеду и спрятала лицо в жёлтую рубаху, но Басманов тотчас отстранил внучку и вытер с ее лица слезы тыльной стороной ладони, потому как пальцы его пуще обычного были унизаны перстнями с крупными камнями.
– Моя рубаха не носовой платок, – достаточно сухо сказал гость. – Терпеть не могу, когда бабы портят одежду. К тому же, я прилетел не утешать, а убедиться, что ты добралась живой. Даже не переоделся после окропления святой водой протезов Игорушки. Сорвался, лишь получил от Сергея телеграмму…
Светлана еще сильнее прижалась к нему, и Басманову пришлось хорошенько встряхнуть правнучку.
– Всыпать тебя надо по первое число! Что за самоуправство?! Носятся с ней как с писаной торбой, а она… Хоть бы подумала, что сотворит Мирослав с нашим Аристоном, случись с тобой в полете беда! На себя плевать, так о людях подумай!
Федор Алексеевич оттолкнул Светлану и поднял с пола журнал, чтобы протянуть графу.
– Вот, глядите! Княжеское творение – детский журнал «Мирок». Как раз номер с «Белой березой»… Надеюсь, Светлана успела познакомить вас с Сереженькиным творчеством. Он – мой протеже. Жаль, побоялся под своим именем печататься. Да, знаете, такое поветрие модное…. Своим именем можно только под глупостями подписываться. Верно говорю?
Когда граф так и не протянул руки, Федор Алексеевич положил журнал на стол и зло воззрился на Светлану, которая продолжала тихо всхлипывать, но уже на краю дивана.
– Не познакомила… – Басманов сел в кресло и закинул ногу на ногу. – Знаете, Фридрих, чем мне не нравится наш двадцатый век – повсеместным эгоцентризмом. Представляете, даже мы, упыри, заразились этой чумой. Вот послушайте: Молодая, с чувственным оскалом, я с тобой не нежен и не груб. Расскажи мне, скольких ты ласкала? Сколько рук ты помнишь? Сколько губ? Есенин писал это о простой бабе, но княгиня уверена, что это про нее! Про ее темное прошлое… – расхохотался Федор Алексеевич совсем дико, точно ворон раскаркался. – А Мария у нас теперь образчик невинности, за сиротами военными ходит, словно мать… Да увечным протезы справляет… Вот Мирослав и попросил Серёженьку пока не печатать сей опус, дабы не вносить разлад в только-только окрепшую семью князей Кровавых… Ох, негоже все на свой счет принимать, – покачал гость головой. – Так и до беды недалеко…
Федор Алексеевич усмехнулся, поднял с пола разметанные ветром бумаги, поставил на них пресс-папье и добавил:
– Также неблагоразумно оставлять важные бумаги у открытого окна. Впрочем, могу вас успокоить – вы все ещё не женились на Светлане даже по законам русичей.
Казалось, прошла вечность, пока граф разлепил темные губы и едва слышно произнес:
– Я попросил бы вас объясниться…
– А что вам непонятно, Фридрих? – грозно перебил его Басманов. – Вы, право, хуже младенца… Неужели думаете, что украсть жизнь и невинность девушки – достаточно для того, чтобы стать ее мужем? – Басманов продолжал гадко ухмыляться, нагло усевшись теперь на край письменного стола, совсем как три года назад в холодном сером номере «Астории».
– А что я должен ещё сделать? – уже вновь громко осведомился хозяин замка.
– Для чего, граф? – Басманов барабанил пальцами по столу. – Вы же только что вымаливали у моей правнучки подпись…
– Я задал вопрос, Федор Алексеевич! – перебил его граф. – И хочу получить ответ.
– Показать отцу невесты силу богатырскую да удаль молодецкую! – нараспев отозвался Басманов и еще удобнее устроился на столе, закинув на него ногу, чтобы отряхнуть от дорожной пыли дорогой сапог.
– Благодарю за ответ, – Фридрих шагнул к столу. – Надеюсь, князь не шибко занят детским журналом, чтобы отказаться принять гостя?
– Вы это серьёзно, граф? – расхохотался Басманов. – Я есть единственный законный родственник Светланы, но пытать вашу дурь я не стану. Она и без того прет из вас, как из прыщавого отрока! Чем правнучка моя может доказать свое благочестие? А ничем… Так что только честный бой может решить, была верна вам жена или согрешила. Коль победите вы, то правда ваша и вы рогоносец, коль победу одержу я, то вы возвели на нее напраслину… Только бой наш не принесет вам пользы. На чьей бы стороне ни оказалась правда, вы в проигрыше… Верно говорю?
– И все равно я хочу драться! – выступил вперед граф. – И если умру, то умру с восстановленной честью.
Басманов по-кошачьи ловко соскользнул со стола и одернул кафтан:
– Тогда дайте оружие и выделите залу.
– Пройдёмте в арсенальную. Найдете, чем драться. Я, простите, в этом плохо разбираюсь.
На этих словах Раду ринулся между ними.
– Вы что, действительно биться собрались? – И обернулся к гостю. – Он никогда не держал в руках меча… Исход боя предрешен.
– Он предрешен, потому что я невиновна перед мужем! – раздался за их спинами высокий голос Светланы. – Но пусть он сразится с правдой и падет за свое неверие. Я принесу ему на могилу пучок полыни. И череп, который мне швырнули в лицо.
Басманов расхохотался пуще прежнего:
– Идёмте, граф! Негоже заставлять даму ждать…
Но Светлана опередила хозяина замка и ухватилась за рукав кафтана.
– Не надо, Феденька, умоляю… Это была шутка. Мне нужно перехватить поезд. Меня ждут бойцы… Умирающие… Не время игрища устраивать… Что честь моя супротив жизней, которые отдают за Отечество? Опомнись, Феденька!
И, упав перед прадедом на колени, Светлана принялась покрывать унизанные кольцами руки солеными поцелуями. Но граф тут же поднял ее с колен и, усадив на диван, аккуратно перекинул вперед обе косы.
– Я прошу у вас прощения авансом. Коль на то будет Божья воля, – Фридрих протянул жене бокал с кровавым шампанским. – Выпейте вместо завтрака. А ты, Раду, прикажи Аксинье накрыть стол – через час кто-то из нас изрядно проголодается.
Фридрих отвернулся, и Светлана тут же запустила в него фужером. Ударившись о спину вампира, тот упал на пол и разбился, а кровь медленно растеклась по белой сорочке. Граф замер, но не обернулся к дивану. Вышел вон и оставил дверь открытой, чтобы Раду мог исполнить его поручение.
Вампир и упырь шли по темным переходам замка молча, но у входа в арсенальную Басманов открыл рот:
– У вас здесь очень красиво. Я впервые в подобном месте. Какой век? Я совершенно не разбираюсь в архитектуре.
– Конец тринадцатого века. Именно тогда мои предки перебрались из Германии в Ардиал. Это румынское название для Трансильвании.
Дверь в арсенальную комнату открылась с неожиданным противным писком. Повсюду лежала пыль. Однако гобелены со сценами охоты оставались в идеальном состоянии.
– Простите… – вдруг оступился Федор Алексеевич. – Я просто убил паука. Вечерние пауки к дурным вестям, верно?
Граф сделал широкий жест и отметил, как вспыхнули глаза гостя при виде оружия – даже румянец на щеках появился.
– Надеюсь, вы найдёте что-то подходящее. Мои предки не воевали, и замок наш никогда не служил крепостью, как замки в Валахии, так что арсенал у нас чисто символический. Признаюсь, я, кроме рапиры, ничего в руках не держал, но в теории кое-что смыслю. Почерпнул из книг…
– Из рыцарских романов Вальтера Скотта? – хохотнул Басманов и медленно пошел вдоль увешанной оружием стены, скользя ладонью по мечам.
Граф шел следом и чуть на наступил гостю на пятки, когда тот неожиданно, с неподдельным удивлением в глазах, обернулся:
– Ни одного двуручного меча?
– Я же сказал, что фон Кроки не воевали, тем более в шестнадцатом веке. Смею предположить, это ваше излюбленное оружие? Вы ведь старше меня лет так на сто?
Граф постарался сохранить нейтральный тон, смотря на гостя сверху вниз, но тот заметил беспокойство хозяина и широко улыбнулся своей гадкой кошачьей улыбочкой, будто нарочно усугубляя неловкость сложившейся ситуации.
– У меня давно нет никаких предпочтений, – ответил Федор Алексеевич сухо, цедя каждое слово сквозь зубы. – После смерти я всем оружием овладел. А при жизни… Ответьте, только честно. Фридрих, вы вообще ничего не смыслите в боевых искусствах? Ну гляньте на меня – живой я бы более чем чудаковато смотрелся с длинным мечом, который и поднять бы не смог, да и вы тоже… Мы с вами больше для танцев подходим – сице блистаеши, сице скачеши и рзаеши, уподобляяся жребцу… Так нашу придворную молодёжь окрестил один митрополит: вот до сих пор блистаем, скачем и ржём, как жеребцы, – Басманов хохотнул, но тут же сжал губы, наткнувшись на серьёзный взгляд графа. – Русских мечей у вас все равно нет, а литовское оружие я ещё при жизни не любил, так что возьмём вот это.
Он вытащил два метровых меча, отпрыгнул в середину залы, прокрутил мечами над головой и бросил один графу, который Фридрих ловко поймал за рукоять, хоть и не ожидал броска. Федор Алексеевич провёл ладонью по прямому клинку и начертил рядом в воздухе силуэт русского изогнутого меча, затем легко подкинул оружие и усмехнулся:
– Да, не меч викинга, ну и ладно! Фридрих, скажите, вы влюбленный дурак или вам действительно надоело жить? Вы же понимаете исход поединка? Я протру клинки святой водой и первым же ударом отправлю вас если не к праотцам, то прямиком в ад.
Граф видел, как сощурились огромные глаза гостя, и лицо его вдруг стало до дрожи пугающим: сейчас как бросится на него и в шею вцепится зубами, забыв про всякий меч.
– Поединок отменить нельзя, – глухо выдохнул Фридрих. – Люди гибнут за веру, так отчего же вампиру не погибнуть за неверие?
– Ну вот и ладушки…
Фридрих посмотрел на свой меч, переложил его из одной руки в другую, затем обратно в правую.
– Вы меня простите? – Федор Алексеевич неожиданно вырос прямо перед носом трансильванца и придвинул пальцы графа ближе к гарде, а затем осторожно отвел его большой палец в сторону. – Так-то оно лучше.
Потом взглянул на отведенную назад ногу графа и, покачав головой, добавил:
– Верните ноги на ширину плеч. Иначе вы никогда не удержите равновесие.
– Федор Алексеевич, мы не на уроке, – огрызнулся граф. – Приступим?
И положил меч на пол. Басманов тут же вытащил из кармана платок и, смочив святой водой из фляжки, принялся протирать клинки. Дрожащими руками Фридрих расстегнул окровавленную сорочку и скинул ее. Басманов снял только кафтан. В пыльной темной зале повисло неловкое молчание. Стиснув зубы, граф фон Крок пару раз взглянул на смертоносное оружие и поднял меч. Сделав несколько выпадов, он направил острие меча в потолок, но Басманов с усмешкой поднял над головой меч двумя руками, но не пошел на сближение. Тогда граф сделал выпад первым, направив острие прямо противнику в грудь, но Басманов легко перехватил его руку и отвел влево, но вместо того, что ударить под ребра, стиснул графу запястье – меч Фридриха упал на каменный пол, а следом полетел и второй.
– Хватит! – гаркнул Басманов. – С вами сражаться, что с безоружным. Только Бога гневить! Такое я мог при жизни вытворять, а сейчас совесть не позволяет.
И рассмеялся, глухо.
– Фридрих, вы зачем свободную руку назад отводите, вы ж не рапиру в руках держите. Колоть и рубить – две разные вещи, неужели в ваших книгах это не прописано? Бой на мечах два прыжка перед выпадом тоже не предусматривает, но об этом и догадаться можно было… Безо всяких романов.
– Простите меня, Федор Алексеевич, но я ведь вам уже признался, что никогда не держал меча в руках. Давайте перейдём на рапиры – тогда бой будет честным и угодным Богу.
– Бой и рапиры? – снова хохотал Басманов. – Граф, не путайте фехтование с боевым искусством. Это как испытание невесты танцем, не более того…
– Предпочитаете кулачный бой? – уже зло прошипел граф, чувствуя как его острые ногти впиваются в ладони.
– Вы, гляжу, пожалели свои кружева! – все так же нагло улыбался прадед Светланы, тыча пальцем в брошенную на пол сорочку. – А мне вот лень расставаться со своим нарядом. Давайте уж не будем смешить Ангелов смерти. Два сражающихся по законам смертных упыря – зрелище комедийное, не более того. Такое только для масленичного балагана сойдет.
Басманов поднял оба меча и зажал подмышкой.
– Бросьте, Фридрих! Возвращайтесь к жизни, коли успели с ней попрощаться. И возвращайтесь к Светлане. Попрощаться с ней я вам помешал.
Граф молча смотрел на русского упыря, и тому казалось, что белоснежная грудь трансильванца тяжело вздымается.
– Неужели вы думали, что я действительно буду испытывать вашу правду боем? Я просто хотел избавиться от лишних ушей…
Басманов вернул мечи на стену и обернулся к молчащему графу.
– Да что же вы так распетушились, Фридрих… Я, как ни странно, разумею по латыни… И вы правы, русский развод вам не подходит – с выполнением супружеского долга у вас теперь проблем не наблюдается… А только такую причину разлада между двумя голубками признает русское общество. Но всегда можно опостылевшую жену без лишних сопроводительных бумаг сослать в монастырь… В вашем случае – в Петроград…
– Федор Алексеевич, не упражняйтесь со мной в остроумии… Мне совсем не смешно.
– Да полноте, Фридрих, я что вам тут – шут гороховый… Так извольте выдать мне женское платье, и я станцую для вас по старой памяти! Да и зала ваша для танцев больше располагает, чем для боя… Что, разводиться передумали? Ну так совет вам да любовь… Хотел вам бумажки ваши в лицо швырнуть, да ограничился припасенным журнальчиком… Надо новыми веяньями в литературе интересоваться, тогда и в верности жены сомневаться не придется… Признаюсь, я сам не смыслю ничего в обрядах русичей, но раз Мирослав признал ваш брак, значит, вы все правильно сделали. Что же касается меня, то… По роже вам съездить все же хочется, но я сдержусь… Сам виноват – на безрыбье, как говорится…. Да что ж теперь, после драки… Ладно, ладно…
Федор Алексеевич отвернулся от графа, жеманно передернул плечами и медленно нагнулся, чтобы поднять кафтан, затем нарочито долго надевал его, но обернулся к графу, так и не застегнув ни одной пуговицы.
– Как вспомню вас у себя в канцелярии с паспортом, так зависть берет… В вашем замке можно и в кружевах, и в камзолах расхаживать, а мне вот приходится быть клиентом непутевых петербургских портных. Иногда говорю себе – Федорушка, ты теперь
секретарь князя Мирослава Кровавого и больше никто… Ни роду, ни племени… Одна радость в Светлане была… Ох, как полюбил я ее…
Басманов вздохнул и затянул гнусаво:
– Не тужи, душа разумная! Уж ведь мы тебя не в полон дадим. Уж ведь мы тебя замуж выдадим. Отдаём тебя за умного, за разумного…
Граф тряхнул окровавленной сорочкой и накинул ее на плечи.
– Вы хотели о чем-то поговорить?
– Вам какой перстень больше нравится? – Федор Алексеевич протянул графу обе руки. – Выбирайте… Я бы выбрал алмаз – он укрощает гнев и сластолюбие, хотя нам больше подходит рубин – он очищает кровь. Или же изумруд – от всякой нечистоты помогает. Однако спешу заметить про поверье: говорят, коли мужем или женой овладевает похоть, камень трескается – так это все враки. Агат хотите? Правда, с ним змеи и скорпионы вам в руки не дадутся.
– Такое количество перстней вам не мешает? – перебил нетерпеливо граф. – На всех пальцах носите, да ещё и не по одному…
– Теперь мешают, отвык… Мода такая была при дворе. Многие из этих перстней – подарки того, ради которого я живота не щадил… Царь мой очень ценил «Сказание о двенадцати драгоценных камнях» Епифания и любил похвастаться богатством перед заморскими послами. Да, сапфир я вам не предлагаю – ваш перстень лучше, подарите его Светлане… Вам он все равно не помогает. А свой я себе хочу оставить, а то тоже нервы ни к черту… Ну, выбирайте уже! Родниться так родниться до конца.
Граф наклонил голову на бок и зло посмотрел на Федора Алексеевича:
– Я не с вами родниться собирался…
– Ой, да бросьте… Бросьте оправдываться! Верю я в вашу любовь. Это меня для виду женили, чтобы я с царской семьёй породнился. Семья моя потому под опалу и не попала, оба сына спокойно выросли – я их, правда, и не думал обращать… Я и при жизни-то мало ими занимался, все о Руси радел, да, как оказалось, плохо… Правда, на них мужская линия и прервалась, осталась внучка, за князя одного выдали, я за их родом и следил все четыре столетия. Мария не верила, когда говорил ей, что смерть Светлане при родах грозит. Все жениха среди людей искала… Пришлось самому озаботиться…
Федор Алексеевич снял с пальца перстень с рубином и вложил в графскую ладонь.
– Почему вы выбрали меня? – спокойно спросил Фридрих, надевая перстень.
– Я вас не выбирал. Это там, – Басманов ткнул пальцем в высокий потолок, – вас выбрали. Ох, надеялся… Надеялся, что сманите девку любовью… А вы благородным оказались! И ревнивым, как выяснилось. Приревновать бессмертную к смертному – это очень сильно любить надо. Смешно-то как, комедийно… Впрочем, история с Сергеем тоже смешна – смертный заботится о бессмертной, но что поделать… Послушайте, Фридрих, Светлана все еще очень и очень смертная… Она совершенно не чувствует приближения рассвета, может проснуться днем, а иногда ее не добудиться ночью. Она может не чувствовать голода по нескольку дней, а потом у нее нет сил добраться до источника крови… Мне постоянно приходилось забирать ее к рассвету из больницы, потому что она могла остаться на весь день с ранеными. Я следил за ней постоянно, приставляя к ней сопровождающих. Я вам все это рассказываю не для того, чтобы напугать. Просто она как младенец – ее беречь следует, она не способна выжить самостоятельно.
Басманов выдохнул и хлопнул в ладоши.
– Ох, как же я перепугался, получив от Сергея телеграмму. Она ведь и летать-то толком не умеет, сколько я ее ни учил. Не понимаю, как она добралась к вам в замок – наверное, крылья ее любви сильнее ее куцей вампирской природы.
Тут Басманов заметил среди доспехов лютню и сдернул со стены.
– Вы уж простите мне жуткую игру, граф, но раз гитары нет, а песня на язык просится…
И Федор Алексеевич заиграл простенький мотивчик.
– Где ты, голубка родная? Помнишь ли ты обо мне? Так же ль, как я, изнывая, плачешь в ночной тишине… Плачешь ли так же в ночной тишине…
– Простите…
В арсенальную ворвался Раду.
– Светлана сбежала, – выдохнул он, ничуть не удивившись, что застал сражающихся за песней.
Глава 54 «Пьяный трезвого не разумеет»
– Вы орлом умеете обращаться? – спросил Федор Алексеевич, и когда граф отрицательно мотнул головой, добавил: – Летучие мыши слепые, а что у вас со слухом? Сможете шелест голубиных крыльев уловить?
Накинув камзол прямо на голое тело, Фридрих выпрыгнул из башни, но через час вернулся ни с чем. Басманов все так же сидел на диване, но уже плакал. Граф машинально бросил ему кружевной платок и только потом заметил пустой графин без кровавого шампанского и лежащую на боку открытую и явно тоже пустую фляжку.
– Граф, а вы сами-то когда-нибудь плачете? – спросил Федор Алексеевич, утирая слезы. – Или только доводите до слез других?
– Вы что-нибудь придумали или только…
Граф махнул рукой на столик. Басманов перестал плакать и укрыл графин платком. Затем закинул ногу на ногу и вальяжно развалился на диване.
– У вас волшебный платок, – улыбнулся княжеский секретарь. – Право, это все ваше шампанское… Я после смерти ни разу не плакал. Ваш полет, как погляжу, не помог вашему горю?
– Федор Алексеевич, вы меня поражаете!
Фридрих с остервенением дернул вниз полы камзола, борясь с непреодолимым желанием схватить графин и запустить им в черноокого красавца, спокойно перебирающего янтарные пуговицы.
– А что вы хотите? – отозвался гость, расстегнув на кафтане последнюю. – Чтобы и я тоже наматывал круги вокруг вашего замка? Поверьте, у меня крылья отваливаются. Попробуйте сами махнуть отсюда в Питер…
– Вы все же думаете, что она отправилась в Петроград?
– О, да… Не на фронт же в рубахе из крапивы! Фридрих, дорогой, ищите лучше… Она ведь дочь критика С. Мирного, она не могла не оставить мужу записку. Она женщина – женщины не сбегают молча!
– Она просто не желала видеть меня действительно мертвым! – выпалил граф, точно из пушки, и Басманов откинулся на спинку дивана, схватившись за грудь.
– Опять вы за старое, Фридрих… – простонал он. – В этом замке один лишь дурак – это его хозяин, то бишь вы, милостивый государь. Светлана прекрасно знала, что я не убью вас. Ну, может, маленько попугаю. Но вы же не можете умереть от разрыва мертвого сердца!
Федор Алексеевич расхохотался, а граф, стиснув темные губы, вернулся к столу и снова принялся перебирать бумаги, даже залез в корзину, куда полчаса назад выкинул разорванный в клочья бракоразводный текст.
– Раду!
Оборотень влетел в кабинет, когда в нем еще не стихло эхо его имени.
– В темнице там царевна тужит, а бурый волк ей верно служит… Ошейник неси!
Раду кивнул и вышел, а через минуту в кабинет вбежал белый волк, держа в зубах кожаный ошейник.
– Что вы удумали на сей раз, внучек? – оживился Басманов.
– Ничего… Раду однажды нашел меня в сундуке, а теперь найдет и Светлану…
Нацепив зверю ошейник, граф подошел к столу, придвинул к себе лист бумаги, написал что-то и свернул записку трубочкой. Затем присел подле волка и привязал бумажную трубочку к ошейнику оторванной от камзола тесьмой. Федор Алексеевич недоуменно поднял брови. Граф хлопнул волка по боку, и Раду стрелой вылетел из кабинета.
– Вы думаете?
– Я ничего не думаю… У нас нет особого выбора. Меньше двух часов до рассвета, и если она действительно не способна…
– Послушайте! – почти закричал Басманов. – В замке много котов?
– Котов? – переспросил граф растерянно.
– Котов, которые гоняют по крышам голубей. Много?!
– Вы думаете, они ее съели?
Басманов от хохота согнулся в три погибели.
– Вы умеете обращаться кошкой?
– Нет! – тут же закричал граф, борясь с желанием выплюнуть ответ в лицо бессердечного прадеда сбежавшей жены.
– И я тоже не умею, а жаль… – отозвался Басманов и достал из-за пазухи вторую фляжку.
– Да вы просто… – Фридрих не договорил, шарахнув себя ладонью по лбу. – Какой же я глупец! – вскрикнул он, хватая со стола томик Тютчева.
– Нашли все-таки! – подскочил Федор Алексеевич, швырнув закупоренную фляжку на диван. – Я же говорил…
Граф вынул из томика тонкий нож для разрезания писем:
– Нам не дано предугадать, как слово наше отзовётся, – И нам сочувствие даётся, как нам даётся благодать.
Он вопросительно посмотрел на Федора Алексеевича, который явно о чем-то задумался, но не дождавшись от него ответа, принялся рассуждать сам:
– Понятно, что я обидел Светлану своими словами, обидевшись на ее слова, сказанные во сне. А должен был пожалеть…
– Ее пожалеет другой! – вдруг оживился Федор Алексеевич. – Где у вас тут православная церковь? Светлана там!
Хмельной упырь пошатнулся, но все же удержался на ногах.
– С чего вы взяли? – едва слышно прошептал граф, вцепившись в стол ставшими совершенно белыми пальцами.
– Ключевое слово – благодать.
Басманов сделал нетвердый шаг к столу и, перегнувшись через него, схватил графа за руку.
– Что вы стоите, как истукан! Она встретит там рассвет с молитвой в надежде, что Он простит ее и примет в свое лоно.
Граф метнулся к раскрытому окну, а через секунду и ворон полетел следом в надежде не отстать от летучей мыши, хоть крылья не особо его слушались. Совсем скоро чёрная птица уселась на деревянные ворота и рухнула вниз, чтобы подать руку графу, который лежал ничком на освященной земле.
– Поднимайтесь! Вас не крестили в православии, так что ничего с вами не случится.
Фридрих приподнял голову: он был жутко бледен, руки дрожали, а на лбу даже выступили крупинки пепла.
– Меня здесь венчали, – голос графа то появлялся, то пропадал. – Во время обряда я упал в обморок, уронил венцы и потушил свечи. Вы же знаете, что это предзнаменование несчастья? Моя жена и ребенок умерли, и теперь Светлана…
Федор Алексеевич нагнулся к вампиру, поднял его с земли за шкирку и под руки, как раненого, выволок за ворота церкви.
– Ждите меня здесь! – сказал он жестко, уже без хмельного звона в голосе. – И не суйтесь в церковь!
Граф покорно кивнул, продолжая сидеть на земле. Федор Алексеевич хлопнул калиткой, в два прыжка одолел церковный двор и вбежал на крыльцо. Дверь оказалась запертой. Он поднял глаза: и окна затворены. Упырь подтянулся на руках и ступил на деревянный выступ, с которого смог заглянуть внутрь церкви: пусто. Спрыгнул вниз и побежал к часовне. Здесь дверь оказалась открытой, но внутри опять было пусто. Федор оглядел свечи – ни одной горящей, святая вода в купели тоже не тронута. Он хотел было выйти, но против воли схватил новую свечку, чиркнул ногтем и зажёг. Постояв немного в темноте часовни с зажженной свечкой в руке, Басманов шагнул к Богородице, поставил свечку и занёс руку для крестного знамения, но, одумавшись, просто поклонился в пояс и поцеловал икону. По телу мертвого тут же прокатилась волна дрожи, а на глазах выступили слезы. Упырь попятился к выходу и вывалился во двор, в спешке даже не затворив дверей часовни.
За оградой Фридрих фон Крок шевелил губами, не сводя затуманенного слезой взгляда с силуэта креста, вырисовывавшегося на фоне тёмного безлунного неба.
– Есть поблизости другая церковь?
Граф вздрогнул от вопроса упыря, хотя и заметил его приближение.
– Католическая только, – ответил вампир, медленно поднимаясь с колен.
– Нет, туда она точно не пойдёт. А православное кладбище, кроме этого церковного, имеется?
Граф опять отрицательно мотнул головой и снова взглянул в небо.
– Через час начнет светать. Давайте проверим замок. Вдруг Раду вернулся.
– Да вон же он… – прошептал Басманов за спиной графа и тут же расхохотался в полный голос. – Нет, ну вы поглядите… Бабы, да будь они неладны!
Фридрих обернулся и замер. По тропинке шли двое: Светлана в серой рубахе по колено и Аксинья, вовсе без рубахи, зато с косой, конец которой был привязан к ошейнику, но не волк вел русалку, а она тащили его волоком за собой.
– Прекратите смеяться, Федор Алексеевич! – крикнула возмущенная Светлана. – Я впервые наслаждаюсь тишиной… Тишиной… Никто не стреляет. Разве это не прекрасно?
Фридрих вздрогнул, поняв, что вопрос предназначался ему, а не замолчавшему, как и просили, упырю.
– Здесь всегда так тихо, – отозвался он и опустил глаза к понурому волку. Записка по-прежнему была привязана к ошейнику. – Вы пошли прогуляться?
– Да… Я давно не гуляла в лесу, не была на озере… Мне казалось, что война везде. А у вас здесь ее нет и впомине.
В словах Светланы графу послышалась горечь: его будто обвинили в дезертирстве.
– Ну, мы пойдём, – послышался хрипловатый шепот Басманова. – У вас есть час… На семейную вражду!
Фридрих подтянул к себе волка и вытащил записку, подцепил ногтем узел и развернул лист, чтобы протянуть Светлане, но замер: под его выведенной чернилами фразой «Я вас люблю» было аккуратно подписано кровью «Ваша С.К.»
Фридрих вскинул глаза на бесстрастное бледное лицо жены, потом перевёл взгляд обратно к записке, свернул ее и сунул в карман камзола, следя за тем, как Светлана трёт своё рассеченное ногтем запястье.
– Вы оставили нож в книге… – проговорил граф ещё более хрипло, чем до того Басманов.
– Я не трогала ни ножа, ни ваших книг…
И то верно – он давно не читал Тютчева и, должно быть, оставил нож между страниц, когда вскрывал последнее фронтовое письмо.
– Я просто гуляла. Я вспомнила, что у меня была ещё одна мечта – чтобы война закончилась. На мгновение я даже поверила, что везде теперь так тихо, как в ваших горах.
– Увы, Светлана… – граф отвернулся и только сейчас заметил, что они остались одни. – Велите им вернуться! Я не снял с Раду ошейник! Он не сможет принять человеческое обличье…
– Я не думаю, что ему это нужно. Он самолично накинул себе на шею хомут, украв Аксинью.
– Она поехала за ним сама.
– В сундуке и связанная? Я знаю правду! Стерпится, слюбится – это не для русской души. Отпустите ее к родному озеру. Ей здесь плохо.
Граф молчал.
– Пусть ваш Раду бежит за ней… А не держит на цепи ее.
– Раду любит Аксинью, что касается самой русалки… – Фридрих осекся. – Право, не наше дело… Вы останетесь со мной? Или я не заслужил ни одного лишнего дня?
Светлана потупилась.
– Скоро рассвет. Один день я буду вынуждена провести с вами, а потом… Я, кажется, уже насладилась миром и тишиной.
Фридрих схватил жену за руку и молча надел ей на палец свой перстень с сапфиром. Светлана так же без слов сжала пальцы в кулак и завела руку за спину, чтобы граф не смог ее поцеловать.
– Счастье на чужих костях не строят, – подняла она на мужа безумно яркие глаза. – Не пришло еще наше время.
Даже лен рубахи не колыхался от свежего утреннего ветерка – все замерло от страшных слов графини фон Крок.
– Помните, Фридрих, я вам про нашего художника рассказывала, Рериха… – неожиданно скороговоркой начала Светлана. – Так вот … Они все сейчас плакаты рисуют для поддержки фронта… Отец все свои лубки достал, передал им, чтобы изучали… Вы вот журнала еще «Лукоморье» не видели, а в нем… Авторы дух армии поднимают, стихи на манер былины складывают… Богатырями воинов наших выводят… Ну, а немцев… Вы уж простите… Врагов они теперь змеем трехглавым изображают…
– Светлана… – едва слышно прошептал граф, под испепеляющим взглядом которого лен рубахи, казалось, расползался по нитям, так явственно начала проступать под тканью мраморная кожа сизой голубки.
Но русская сестра милосердия не замечала жадного взгляда трансильванского мужа и продолжала тараторить свое:
– Князь Рериха в Старую Ладогу возил. Разъяснял, как крепостные руины в былые времена выглядели… Даже сам рисовать научился гуашью… Зарисовки для художника делал – ладьи, вооружение… Да что там! Он ведь, знаете, даже сам с сохой позировал в рубахе… Да вы не слушаете меня, Фридрих!
– Светлана, я…
Граф сделал к жене шаг, но замер, пораженный в самое сердце ее новой пулеметно-словесной очередью:
