Текст книги "Ваша С.К. (СИ)"
Автор книги: Ольга Горышина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 28 страниц)
– Нет его в избе, – дохнула русалка в лицо Светланы ледяным дыханием.
– Да не может того быть! – ахнула княжна, хватаясь за подол, который рванул в сторону сильный порыв ветра.
– Неспроста Туули беснуется… Неспроста…
– Да тьфу на тебя три раза!
Прасковья отступила от экипажа, и Светлана, задрав рубаху, спрыгнула наземь. Бурый бросился вперёд и воротился, неся в зубах оброненную княжной туфлю.
– Не может того быть, чтобы не было его в избе. Да граф шага ступить не может. Плохо искала, подруженька! Бурый, за мной!
И княжна, обувшись, со всех ног бросилась к избе. Прасковья за ней. Бурый впереди.
Глава 15 «Федоровская тайнопись»
Фёдора Алексеевича всего перекосило, когда на его закрытые глаза легло два медных сестрорецких рубля. И не то, чтобы упырь был суеверным, просто, раз, весил этот рубль огого сколько и еле умещался на веке, и два – и это было самым важным – с некоторых пор, а вернее целых три года назад, Фёдор Алексеевич зарекся прикасаться к изделиям из меди. Причём, не в силу безграничной своей любви к золоту. Хотя что скрывать, золотые запонки с жемчугами княжеский секретарь любил выставлять на всеобщее обозрение. И сейчас они сверкали, точно дорогое украшение на тонких женских запястьях, которые он пытался отодрать от своих щёк вместе с медяками.
– Да что же вы за упрямец у меня такой! – проворковал над ним приятный женский голосок. – Куда ж вы, миленький, с такими синячищами к людям-то сунетесь…
Фёдор Алексеевич тряхнул головой и, поймав в ладонь обе монеты, сел. Высокая худенькая девушка в темном скромном платье курсистки отошла от стола и села в дальнем углу приемной на деревянный стул с закругленной на манер петли спинкой. Белизной лица она превосходила свои белоснежные накрахмаленные манжеты и воротничок.
– К живым людям я сегодня не ходок, – бросил упырь и поднялся с дивана, чтобы оправить пиджак. – Откуда рубли, не желаешь ли сообщить? – покрутил он в воздухе одной монетой, прежде чем опустить обе на блюдо подле хрустального графина для воды.
– Не знаю, – пожала вопрошаемая худенькими плечиками. – У Бабайки спросите. Это он дал их мне, чтобы народную медицину к вам применить.
– У князя из ларца вытащил, шельмец! – сощурился упырь. – Да на такой медяк, Олечка, лошадь купить можно, коль в знающие руки попадет, горе ты мое луковое! С Петровских времён этот рубль, дороже «пугачевского» будет! Да что с тобой толковать, темнота… Впрочем, умеешь пользоваться крылатым пером и на том спасибо…
Пользоваться стенографией Олечка Марципанова научилась на курсах еще при жизни, только после смерти ни одна из изученных ей систем не пригодилась: ни Габельсбергера, ни Штольце.
Зато пригодились быстрые ручки, а загробной теории ее живо обучили. Не по книжке Иванина, о которой князь Мирослав узнал в середине прошлого столетия из журнала «Современник», ее он показал юной стенографистке ради интересу. Тарабарской грамоте Федор Алексеевич обучал Олечку лично, а когда для обучения перестало хватать ночи, в ход пошли дни, а светлыми днями обычно творятся ещё и дела темные.
Олечкина скоропись требовалась, когда собирались в кабинете князя «калики перехожие» – простыми словами, не сильно провинившаяся нечисть, сосланная решением единоличного княжеского суда в дали и веси земли русской для собирания легенд и преданий, а по-простому – сказок, для Русского Географического Общества, с которым у князя имелась соответствующая договоренность. Рассказывала свои истории нечисть, как водится в народе, рьяно и пьяно жестикулируя, да еще и с использованием подручных средств – так сказать, для пущей наглядности сказочного повествования. На первых порах Олечка засматривалась, заслушивалась и зашугивалась от новых старых сказок, отчего не всегда успевала дословно записать речи говорящих, и приходилось нерадивой стенографистке додумывать недослушанное, но это было их с Фёдором Алексеевичем маленьким секретом.
– На то стенография эта и тайнопись, – усмехался княжеский секретарь, когда приходилось сочинять целую сказку. – Никто не узнает… Кроме Мирослава. Только он, кроме нас с тобой, умеет прочитать старые воззвания, выбитые на монастырских колоколах.
Эту парочку князь иногда в шутку величал своей «компанией писак», чьими услугами по тайнописи пользовался сам Петр Великий. Тот самый, чьи наследники не сумели перелить пушки в монеты, и потому сестрорецкие рубли так и не были пущены в оборот и уже долгое время пылятся в коллекциях нумизматов и заодно в ларце князя Мирослава. Только у князя рубли были бесценные, потому как подаренные самодержавной рукой Екатерины Великой.
Федор Алексеевич мог бы рассказать это все своей женище, жене невенчанной, но махнул рукой, чтобы Олечка не вздумала лезть к нему сейчас с расспросами, и глянул в сторону клетки, в которой копошилась целая дюжина мышей. Одно загляденье – да за такую плату госпожа Буфница обязана принести на бесшумных совиных крыльях настоящие сведения о графе фон Кроке, а не всевозможные сплетни трансильванских сорок.
– Этот рублик ещё в качестве гирьки хорошо использовать. На аптекарских-то весах, чтобы опиум в верном количестве отмерять… Чтоб не для «малинки» в винцо для увеселения духа, а для богопреставления хватило!
Олечка Марципанова ещё сильнее вытянула шею из белого воротничка, и на ней сделался заметен синюшный след от удушения. Фёдор Алексеевич с улыбкой, не прикрытой даже фальшивой грустью, перечислял способы, которыми бедная Олечка так и не сумела самоубиться. От отравленного опиумом вина ей промыли желудок, из петли тоже вынули, и только воды Фонтанки сжалились над девушкой, поруганной пьяными студентами.
Фёдор Алексеевич сам не понимал, отчего срывает злость на женище, когда отхлестать веником или, как нынче делают сознательные воспитатели, посадить в устрашительных целях на скамейку в темную проходную комнату подле кухне следовало его строптивую правнучку. Это ещё княгиня Мария не знает, что Светлана сбежала с отцом в деревню. Что там с отцом, с Сашенькой! Пьяный трансильванец заботил Федора Алексеевича сейчас меньше всего.
– Позвольте окно прикрыть? – попросила тихим голосом скромная курсистка о двух косичках, лежавших поверх коричневого сукна, прикрывавшего едва приметную грудь.
– Холодно тебе, девица? Холодно тебе, красная? – усмехнулся Фёдор Алексеевич, и Олечка действительно поежилась.
И он вздрогнул вместе со своей невенчанной женой. Тотчас отвернулся к окну, вдруг вспомнив холод монастырской тюрьмы, куда любимый царь велел бросить его гнить заживо. Вспомнил ее крыс и кисло-сладкий запах гнилой соломы. Отчаяние и боль заодно вспомнил. На его теле остались следы от плетей. Глубокие, смерть их так и не вытравила с бледной кожи. И Олечка знает их все до последнего и всегда вздрагивает, если ненароком тронет их пальцами или губами во время дневных ласк. Бедная ещё до конца не понимает, что после смерти боль отступает. Бедная ещё помнит, от чего могут страдать люди. Бедная ещё чуть-чуть жива. А он умер ещё до того, как умер. Научился ничего не чувствовать в сырой темнице, куда заточили верного пса. Научился никому не верить и никого больше не любить.
– Так тебе теплее? – спросил он, прикрыв одну створку. – Передвинь стул к столу, я не могу закрыть окно полностью. С минуты на минуту ждём вестницу.
Олечка перешла со стулом к столу и вопросительно уставилась на княжеского секретаря.
– Прикажете спрятать медяки?
Он усмехнулся и задернул штору на открытой половине окна.
– Сова не ворона. На блестящее не позарится.
Он зажмурился. Будь проклят тот медный таз, который в ночи выставили к выгребной яме доходного дома вблизи Литейного проспекта, где у доктора кухаркой служила тетка Олечки и жила сама курсистка Марципанова по причине единственного родства и душевной доброте доктора. Федор Алексеевич очень спешил домой и только потому обернулся вороном. Не любил он это дело, ведь всякий раз птичий инстинкт брал своё. И в этот раз не пронесло его мимо вонючего медного таза. В ночи узрел, как сверкает. Однако, спускаясь на землю, успел порадоваться, что наткнулся именно на таз. Это тебе не мелкая мишура. Ее бы он нёс в клюве до самого дома, а тут, чтобы оторвать таз от земли, придётся принять человечье обличье, и тяга к всему блестящему исчезнет сама собой. Пойдёт дальше пешком. Побежит, чтобы успеть до рассвета… Зато без таза!
О, как же он ошибся! В такие минуты понимаешь, что Бог не только есть, а что он и великий шутник, к тому же. В медном тазу в луже крови и прочих нечистот плавал трупик ребёнка – плавал по частям: голова и тельце вместе, а четыре конечности отдельно. Щупленький – до срока родился. Ох, до срока… Выскребали его мертвого из матери…
Взглянул Фёдор Алексеевич в мертвое личико, и впервые за столько веков защемило у него сердце: вспомнил вдруг, как взял на руки своего первенца… И поддаваясь отцовскому инстинкту, он выхватил тельце из кровавой жижи, пожелав прижать к груди. Всего лишь прижать и сразу вернуть в таз. Но тут хлопнула в ночи дверь деревянного ретирадника – кто-то, справив нужду, спешил со двора на чёрную лестницу. И всесильный упырь, испугавшись, точно воришка, бросился наутёк, захватив с собой трупик.
Был он ещё тёплым, и Фёдор Алексеевич решил – как остынет, так и выбросит в реку Фонтанку, но лишь остыло тельце, открылись у мертворожденного глаза, и родился в темный мир дух неспокойный, некрещёный младенец – Игошечка. Делать нечего: назвался груздём, полезай в отцовство. Как в сказках, и было у него три сына: старший Пётр, средний Иван и вот теперь младшенький – Игошечка, а по батюшке Игорь Фёдорович.
– Фёдор Алексеевич! – это в щелку двери просунулась лохматая голова домового.
Секретарь схватил со столика графин, чтобы запустить им в потворщика проказам Светланы, но Бабайка не скрылся, а с жаром затараторил:
– Беснуется… Родионовна не справляется. Папеньку требуют к себе…
– Вон, – кивнул Фёдор Алексеевич в сторону замёрзшей Олечки. – Маменьку пусть берут!
– Фёдор Алексеевич, родненький, не губите! – упала вдруг на колени девушка и так на коленях и подползла к нему. – Не могу видеть его, не могу…
– Стыдно, мать, совестно?
Но Олечка не ответила: уткнулась русой макушкой ему в пах, да с такой силой стиснула колени, что у Фёдора Алексеевича чуть ноги не подкосились.
– Не будет папеньки ему сегодня! – заскрежетал он зубами. – Сейчас папеньки вообще не будет! Да отцепись от меня, полоумная!
И Олечка отцепилась и так же сильно, как держала прежде ноги гражданского мужа, теперь сжала себе виски, и со стороны казалось, что девушка пытается скрутить с шеи голову, точно электрическую лампочку.
– Нынче все беснуются, – повернулся Федор Алексеевич к двери, спиной к стенографистке. – Губы огненной смажь. Пусть спит. А мать его мне нынче без трясущихся ручек нужна. Пошел вон, а ты – на стул, живо!
Олечка поднялась, отряхнулась, села к столу и положила перед собой листы.
– Отчего ветер такой, скажете? – спросила она с опущенной к зеленому сукну головушкой.
– Туули беснуется, – ответил тотчас Фёдор Алексеевич. – Стрелу мою получила. Несдобровать Светлане.
– Не пойму никак, любишь ты княжну или со свету сживаешь?
Он обернулся, улыбнулся:
– Никого я не люблю. И тебя не люблю. Только работу твою. Чтобы ни словечка в этот раз не пропустила. В этом вопросе не спущу тебе.
И снова к окну отвернулся, простоял с минуту неподвижно, а потом как отскочит. Взметнулась тут занавеска и влетела в приемную Фонтанного дома хищная птица.
Глава 16 «Красота и уродство»
К ужасу Светланы, в избе действительно никого не оказалось. Книжка закрытой лежала на столе. Светлячки забрались обратно в череп и в страхе дрожали. Палка с шишкой осталась прислоненной к лавке. Светлана вполголоса позвала графа. И после ее зова в избе сделалось совсем тихо. Прямо зловеще тихо. И чтобы побороть собственный страх, княжна повысила голос, хотя и понимала, что будь вампир здесь, то отозвался бы и на мышиный писк. Но куда же он мог отправиться, на утро глядя? В здешнем лесу ведь и не заметишь, как рассветет.
– Где Кикиморка? – обернулась она к Прасковье.
Кто-кто, а хозяева избы обязаны были проследить за гостем.
– А мне по что знать?! Я с ней хороводы не вожу… – пожала плечами русалка и принялась гребнем чесать волосы.
– Да что ж такое делается?!
Светлана почувствовала, как на глазах наворачиваются горькие слезы. Не досмотрела за гостем, который после княжеской браги был точно слепой котёнок. Погибнет в лесу – она в век себе не простит! И Светлана громко позвала домового – тот поворочался малость за печкой, кряхтя, и затих. Кикиморка тоже не вышла к ним поклониться ни тогда, ни сейчас. И звонкого смеха ее не было слышно. Что делать? Куда бежать?
Перед глаза князю являться совестно, а придётся – на его соколиные очи одна надежда! Или постойте-ка… Пустить по следу волка, вот выход из щекотливой ситуации! Что сманило вампира из избы, непонятно и неважно. Теперь бы только найти и вернуть – далеко ему в таком состоянии не уйти…
– Бурый, поди сюда!
Княжна схватила со стола книжку и протянула волку. Тот понюхал корешок и остался сидеть с навостренными ушами.
– Ищи! – строго приказала Светлана.
Волк сорвался к печке и стал неистово на нее наскакивать. Княжна даже табурет схватила, а потом разочарованно откинула его ногой, найдя на печке лишь книги.
– Ты бы ему еще посох понюхать дала, так он бы прямиком к первой сосенке побежал, – меланхолично протянула русалка.
– Так что же… Ох, дубина же я… За мной!
И княжна потащила волка в сени, где на старой оглобле дожидался своей сакральной миссии плащ графа. Только волк, понюхав подкладку, все равно пошел обратно в избу.
– Да что ж это такое! Как понимать твое неповиновение?!
Но на сей раз Бурый остановился подле сундука.
– Никак с домовищем перепутал? – усмехнулась русалка, которая в отсутствие Светланы заняла за столом прежнее место графа. – Утро… Устал… Спать завалился, а мы шуметь…
– И то правда…
И Светлана легонько постучала кулачком по тяжеловесному сундуку, как в городском доме в гостевой гроб. Ответом, как и тогда, стала тишина.
– А коли не там? – обернулась княжна к русалке, и та устало зевнула. – Коли не спит, а по лесу бродит?
– Так крышку подними. Темно пока еще. Худа ему не будет.
Светлана поднатужилась, но ничего не вышло. Налегла сильнее и только тогда заметила, что на сундуке висит замок.
– Фу на тебя! – напустилась Светлана на волка и даже вспыхнула от досады. – Ищи графа! Чего встал?
Но волк не просто по-прежнему тыкался носом в сундук, так еще и встал на крышку передними лапами.
– Да не может того быть, чтобы его внутри заперли?! – всплеснула руками княжна.
– С Кикиморки станется, – еще сильнее зевнула Прасковья. – Неспроста хоронится от нас, плутовка!
Светлана бросилась к гвоздю, на котором висела связка ключей, встала перед сундуком на колени и принялась один за другим пробовать ключи дрожащими руками – ни один не подошел. Тогда она, чуть не плача, снова позвала хозяев – сперва Кикиморку, а потом и Домового. За печкой вновь зашуршало и смолкло. Тогда княжна не стерпела и выругалась по-дворнически! Из-за печки тотчас высунулась косматая седая башка.
– Свиньей не ругайся… По что спать мне, старому, не даешь?
– А почто гостя нашего в сундуке заперли? Давай ключ сюда! Живо!
– Нетути ключа…
– Как это «нетути»? – передразнила старика княжна низким голосом. – Совсем нетути?
– Совсем нетути, – буркнул домовой и снова исчез за печкой.
Тогда Светлана схватила прихват и сунула за занавеску!
– А-ну выходь! Живо!
– Не будь телятиною, Светлана… Не трожь деда! Топор бери! – послышалось от стола сонное. – Да замок руби!
И Светлана тотчас прислонила ухват к печи. Топор! Прасковья дело говорит, и княжна бросилась в сени, схватила топор и приволокла в светелку. Прицелилась и со всего размаху как даст острием по замку. Да не поддался замок с первого раза. Она и другой замахнулась. Упал замок на пол, и сама она осела рядом, опершись на орудие освобождения плененного вампира. Только крышка не открылась. Даже когда она позвала графа.
– Уснул? – подступила к сундуку русалка. – Открыть?
– Открой! – кивнула княжна.
Однако ж Прасковья вдруг отступила от сундука аж на целых три шага.
– Боязно мне самой, Прасковьюшка. А как вдруг не спит… Ты у нас мертвая, а во мне еще кровь имеется… И сейчас вся кипит – обожжешься!
Русалка уже руку протянула, но снова отдернула.
– Нет уж, Светланушка, сама спасала, сама и открывай. А я за спиной у тебя постою для острастки. И полюбуюсь на принца иноземного…
Княжна опустила топор на пол и поднялась. Глянула на Прасковью так зло, что та отвернулась, закатив белые очи. Княжна же прикрыла свои и, лишь когда тяжелая крышка, выскочив из рук, откинулась по другую сторону сундука, открыла глаза и тут же закрыла ладонями рот. Русалка же звонко расхохоталась, даже не пытаясь смирить свое веселье.
– Вот же дрянь! – выкрикнула княжна в пустоту и погрозила печке кулаком. – Доберусь до тебя, паршивка! – И обернулась к смеющейся русалки: – Что потешного нашла тут? Лучше помоги размотать! Живо! Только кляп до сроку не вынимай…
И сама отошла к лавке, села на нее и, обхватив голову руками, уткнулась носом в потускневшее дерево стола. Увиденное в сундуке никак не желало покидать голову княжны, и воображение, даже отчетливее, чем увидели то глаза, рисовало ужасающую картину: графа фон Крока, замотанного в волчью нить, точно в кокон.
Какая бледность лица, мраморный профиль, божественно! – кричал смеющийся внутренний голос, и Светлана кусала до крови губы, чтобы не рассмеяться. Аполлон Бельведерский с веретеном во рту будет преследовать ее в кошмарах до скончания отведенного ей века! Стыд и позор на нее и князя за подобное гостеприимство. Как теперь взглянуть трансильванцу в глаза?
– Здравствуйте, барин! – послышался звонкий голос Прасковьи, и княжна чуть повернула голову, чтобы видеть сквозь расставленные пальцы происходящее в избе.
Граф по всей видимости выбрался из сундука без помощи русалки, которая стояла сейчас у двери, держа руки у самой груди, будто чураться собралась. Граф же продолжал высвобождать себя из пут и сосредоточенно резал острым ногтем указательного пальца шерстяные нити. Светлана не знала еще, какими словами принести графу свои глубочайшие извинения, но руки от лица все же убрала и оторвала голову от стола. Вампир тут же повернулся к ней, и Светлане сделалось еще более неловко. Она чувствовала, как пылают щеки, но ничегошеньки не могла с собой поделать. Даже толком открыть рот, чтобы четко произнести:
– Если вы только сможете нас простить…
– Вас-то за что?! – неожиданно для княжны расхохотался граф.
Он стоял у сундука в шелковой рубашке. Камзол он держал в руках, но не спешил надевать. От двух его темных горящих глаз сделалось светло, точно от роя светлячков.
– Вы – моя спасительница. Это я, получается, теперь ваш вечный должник. Но хоть убейте меня во второй раз, я не могу понять, чем так досадил вашей горничной…
Княжна смотрела в посветлевшее лицо вампира и чувствовала, как жар от ушей спустился в грудь. Не в силах ответить ничего вразумительного, Светлана могла лишь кусать губы, с которых, к ее полному ужасу, вампир не сводил глаз.
– Видит черт, даже мне знать охото, чем вы, барин, так нашу Кикиморку обидели! Может руки спутать, но чтобы вот так, по рукам и ногам спеленать, да ещё и в сундук впихнуть, такого за ней не примечали прежде.
Граф даже головы не повернул в сторону русалки, а Светлана, сколько ни силилась, так и не сумела отвести взгляда от его пугающих глаз. Уродище и красавец – носилось в воспаленном мозгу девушки, и бедное ее сердечко то к горлу подпрыгнет, то в пятки скатится.
– Да не она меня туда запихивала. Я сам в сундук свалился от сильной слабости, пока рубаху по совету княжны искал…
– А неприглянувшиеся на пол, небось, кидали, а, барин? Кидали? Вот наша Кикиморка так и разошлась. Она порядок в избе свято блюдет. За одно оброненное веретено ей ой-ой-ой как от муженька достается. Вы вон свеженькую рубаху берите. На днях только закончила вышивать. Вон глядите, княжна, на лавку сложила. Да мы глядеть не станем, отвернемся! – расхохоталась Прасковья в голос.
Граф так и не повернул головы к двери – все смотрел на живую девушку.
– Велите, княжна, ей уйти. У вас тут, как поглядишь, все слуги нерадивы. И вашего волка пускай с собой уводит.
Светлана медленно поднялась со скамьи. Колени у нее дрожали, и только сейчас она почувствовала, сколько иголок набрала в туфлю, когда потеряла ее у частокола.
– Этот волк нашел вас, а эта девушка подсказала, как вызволить вас из сундука, – проговорила Светлана с замирающим сердцем, чувствуя, как с каждой секундой все труднее становится удержать себя вдали от вампира.
– А я грешным делом подумал, что это сердце сердцу подало весть…
Граф сделал шаг к столу, а княжна бы и хотела отступить, так некуда было – лавка мешала. Но ее спасли – между ней и вампиром тотчас встал волк, ощетинился и зарычал, а потом и Прасковья нырнула графу под руку и руку прозрачную на кружева сорочки возложила.
– Пойдемте в баньку, барин. К князю нашему. Там вас давно уже дожидаются. Сердиться будут, – и когда граф попытался отстраниться, русалка когтями в кружева ему вцепилась: – Гневаться будут. Не шутите с нашим князем, а то чужая земля последним пристанищем стать может…
– Сгинь, нечистая!
Но Прасковья не сгинула: двумя руками ухватилась за плечи графа и, привстав на цыпочки, зашептала в его мраморное лицо:
– Да чище меня не сыскать тебе, барин. В омутах мытая-перемытая…
И когда граф вытянул в сторону шею, чтобы лучше видеть княжну, добавила:
– Да не гляди на нее, на меня гляди, – и вцепившись прозрачными пальцами в мраморный подбородок графа, развернула его к себе. – Век тебе мной не налюбоваться…
И в губы ему впилась ледяным поцелуем.
А волк тем временем потащил княжну за подол к двери, а за порогом упала она почти без чувств в подставленные оборотнем руки, и Раду, подхватив ее на руки, бросился бегом к частоколу, а там по дорожке, среди сосен, в лес, куда вел его Бурый. Опустил Светлану на землю, приложил голову к сосне и отошел к другой, оправляя на себе серую рубаху, доходившую ему прямо до самых пят.
– Да… Господину моему, гляжу, даже чеснок нипочем в ваших краях стал. Спал, спал да так и не проспался, видать… Не побрезгуйте советом, княжна: впредь в глаза ему не смотрите, как бы не хотелось вам того.
Раду замотал вдруг головой. Да так быстро, что коса заметалась во все стороны.
– Уж как странно мне вам прописные истины говорить. Не научили вас уму-разуму в дому, в котором непонятно как вы до сих пор живой остались…
– Премного благодарна за заботу и… за спасение, – проговорила княжна с запинкой и потрепала за ухом ластившегося к ней волка. – Что б я без вас двоих делала…
– Бездыханным трупом лежали б, – дал оборотень ответ, которого княжна от него не ждала или просто слышать не хотела, потому насупилась и почти выплюнула в сторону недавнего спасителя приказ:
– Соблаговолите принести клетку, укутав ее старательно в плащ вашего хозяина…
– Чрезвычайно приятно услужить вам, княжна!
Раду поклонился и пошел обратно в избу, а княжна уткнулась в холку волка и дала затаившимся слезам волю. Бурый изловчился и лизнул соленую щеку. Только Светлана, почувствовав вдруг необъяснимую ненависть к любимому волку, оттолкнула Бурого и вскочила.
– Напрасно, совершенно напрасно… – начала она громким шепотом, но так ничего больше и не сказала.
И даже не подумала. Только еще пару раз всхлипнула и, присев на корточки, отыскала на кусту черники пару спелых ягод. Сорвав, протянула на ладони Бурому, который их жадно слизал. И снова ничего не сказала, лишь губу закусила – уж слишком сильно та дрожала.
Раду вернулся бегом и выразил готовность идти, куда прикажут. Княжна молча стащила с ноги туфлю, вытряхнула опилки, обтерла ногу и была готова в дорогу. Бурый побежал вперед. Раду замыкал процессию. Через пару минут пути княжна обернулась к оборотню:
– Я так и не поинтересовалась вашим самочувствием…
– Мне велено вам служить, – оскалился Раду, точно преобразился в волка. – О самочувствии речи не велось.
– Как знаете! – бросила княжна тоже довольно грубо. – Дорога недолгая, только местами ухабистая и петлявая. Но другой нет…
– Пустая тревога, княжна. Я – лесной зверь…
Он сделал шаг вперед, но княжна не отступила.
– Вы – человек, Раду, – произнесла она полушепотом. – Вы чувствуете боль и у вас бьется сердце. Вы – человек. Вот он, – Светлана махнула в сторону поджидавшего их на изгибе тропинки Бурого. – Он уже зверь. Но тоже живой…
– Не в зверином обличье дело, княжна. И вам доподлинно это известно. А в зверином нутре. Думаете, это я вас только что пожалел? Да шиш вам! – сказал он грубо. – Я себя пожалел и своего господина, коль на то пошло. Граф не простил бы себе вашего убийства. И заодно мне, что не остановил его вовремя. Так что я – зверь. Зверь, трясущийся за собственную шкуру. Не заблуждайтесь, княжна, по поводу таких, как мы… Чревата неприятными непоправимыми последствиями такая неосмотрительность.
Светлана смотрела в бледное лицо оборотня: подведенные темным, точно сурьмой, мутные глаза сделались желтыми. Она не испугалась, но ужаснулась своим мыслям: как замысловато переплетается и в нем, и в графе, небесная красота со звериным уродством, аж оторопь берет, на такое лицо глядючи, а глаз не оторвать – точно магнитом к себе тянут, злыдни…
– Не заблуждение это, а… – княжна вновь запнулась.
Хотелось сказать, что чувствует она так, что помнить Бурого еще человеком, да подумала, что пустое это все. Не поймет трансильванец, на каком языке ни скажи ему о любви.
– Да что я толкую-то с вами! Только время трачу.
Она и на себя рукой махнула. Не время воспоминаниям предаваться Не время! И сказала твердо:
– Нам спешить надо. Вон уже глядите – солнце в иголках горит.
Оборотень запрокинул голову и зажмурился, так ярок был в вышине огонь восходящего дневного светила. Поднялся ветер, и Раду пришлось обхватить клетку двумя руками, чтобы удержать под плащом.
– Бабушка злится, – выдохнула княжна. – Знать бы еще, на что на сей раз… Хотя что гадать, вскорости узнаем…
И она прибавила шагу, хоть и чувствовала, что уже натерла задником туфли босую ногу.
