Текст книги "Ваша С.К. (СИ)"
Автор книги: Ольга Горышина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 28 страниц)
Глава 31 «Княгиня, Княгинюшка и рязанский извозчик»
– Прости, Светлана, но нынче не Прощёное воскресенье. И он не заслуживает прощения, – прошептала княгиня одними губами за порогом детской и пустила своих зебр известными лишь им одним путями и дорогами.
Полосатые лошадки обязались самостоятельно доставить хозяйку с ветерком к источнику с живой водой, именуемым в народе Абрамовым ключом, чтобы княгиня наконец смогла утолить неутолимую похмельную жажду.
– Пост только с понедельника, – скрежетала Мария клыками, развалившись в экипаже.
В году у православных более двухсот двадцати постных дней, и княгиня Кровавая не желала прибавлять к ним даже одного. Стоит отметить, что она не позволяла себе вольнодумства века нынешнего и соглашалась со священнослужителями в том, что пища не цель, а средство жизни, но сейчас у разнесчастный супруги князя Мирослава кровь поперёк горла текла и жизни в мёртвом теле, закутанном в оренбургский платок, не наблюдалось никакой. Мария не стала даже спорить с дочерью, доказывая глупость заступничества за ничтожного упыря, – уж слишком пронзительный у Светланы был нынче голосок. Молча вышла княгиня из комнаты, нарочно не кивнув: ложь в семье Мария не любила, а выполнять просьбу дочери не намеревалась.
– Пост не в брашне состоит, – шевелила Мария сухими губами, чувствуя зверский голод, – а в отчуждении от злых дел. Вот я заранее и отрекаюсь от зла, – продолжала княгиня увещевать невидимую дочь. – Помощь Сашеньке зло. Праздность есть мать всех пороков. Хоть в ссылке наконец делом займётся – давно ему пора за какое-нибудь мало-мальски значимое дело приниматься, окромя учительствования, в котором он со Светланой нисколько не преуспевал, – четверть века пробездельничал и довольно будет. С него и с нас…
И замолчала, вжав подбородок в козий пух в надежде почувствовать живые покалывания шерсти, чтобы хоть немного отвлечься от когтистых кошек, раздирающих голодное нутро. Марию подкидывало на каждой колдобине или, невзирая на неровности пути, трясло от гнева на немощь, которую она не в силах была превозмочь в домашних условиях.
– После поста перейду на женскую кровушку, – заговорила княгиня громче, точно желала, чтобы ее услышали зебры, но те и ушами не повели в ее сторону. – Она в Петербурге щедро сдобрена кофе. И вот тогда стану истинной неврастеничкой, как все петербургские дамы, и никто не будет донимать меня упреками за нервный хохот…– усмехнулась княгиня и зарылась лицом в платок.
Наконец зебры встали. Княгиня медленно, точно дряблая старуха, вылезла из экипажа и направилась по едва приметной тропе в сторону обветшалой крепости Копорье. Трава во рву доставала ей до пояса и послужила прекрасным ковром, когда оступившись, княгиня скатилась вниз. Молча, без вздоха сожаления, Мария поднялась на ноги, потуже затянула на груди платок, и принялась карабкаться по крутому склону к древним камням. В поздний час она не боялась встретить калек и прочий страждущий люд у целебного ключа, некогда по преданию исцелившего слепого сапожника-гармониста. Отпустив ветку последнего деревца, Мария нагнулась к источнику и, набрав водицы в руки, сперва умылась, а потом и пить начала горсть за горстью, жадно глотая – и показалась прохладная ключевая вода упырше вкуснее младенческой крови. Теперь бы лечь на траву и уснуть сном праведницы. Да глубок сон тот будет – и не проснешься от него с рассветом. И станут на каменному мосту бывшей крепости, а ныне губернаторской усадьбы, гулять лунными ночами две бывшие супруги князя Мирослава – Умила и Мария.
Нынче луны не видать: светла ночь, да тонкий силуэт все же выскользнул в бойницу ближайшей башне и поплыл над травой прямо к ключу. Мария не отвела сощуренных глаз – хороша Княгинюшка Умила, первой красавицей среди води слыла. Платок сбит на сторону, и выбившиеся из-под него светлые волосы ветер назад откидывает, как и бусы, что давно не на груди, а на спине болтаются, но остальной наряд в полном порядке: рубаха с длинными рукавами в пол, подпоясанная передником – держится она сейчас тонкими пальцами за кисти, что по правому боку спускаются к коленям. Нет, если приглядеться – белая одежа не в красной вышивке, а в красной крови: рассыпаны капли крови, точно звезды на темном небе. Горят так ярко, что слепнет Мария.
– Поглумиться явилась, Княгинюшка? – прохрипела она, зажмурившись, и накинула пуховый платок на две свои на скорую руку сплетенные черные смоляные косы.
– Пожалеть, – завис подле нее призрак Умилы. – Кто тебя, горемычную, кроме меня, приголубит?
– Нет нужды в том, – отмахнулась Мария от обвивших ее невесомых рук. – В полном здравии теперь я…
И Мария спешно с травы на ноги поднялась. Не было в них еще привычной крепости, но не шатало больше княгиню и кошки в груди приумолкли.
– Худо тебе…
– Кому сейчас на Руси не худо? Ступай, откуда явилась, Княгинюшка… Ступай… И я пойду… Рассвет близится, а я голодна… Удержишь меня тут, я детками твоими полакомлюсь…
И оскалилась княгиня на призрака, но Умила лишь добро улыбнулась в ответ.
– Нет в тебе зла, Мария Андреевна, нет зла… Несчастная ты просто… Недолюбленная… И Мирославушке не даешь любить себя…
Отвернулась от нее Мария, чтобы кулаки крепче сжать.
– Не люблю мужа твоего… И никогда не любила. И не полюблю… Не рви мне душу… Пить брошу, и ноги моей у Абрамова ключа больше не будет…
– Так я только порадуюсь твоему воздержанию от пития! И детишки мои в школе возрадуются, что не будет их кровь пролита зря… Тяжко им и без тебя в учении тут… Всякую ночь прихожу то одну приласкать, то другого приголубить… Точно собственных детей люблю, которых мы не успели нарожать с Мирославушкой…
Мария зло сощурилась и прошипела:
– Ступай в башню или в школу иди… Крестьянские дети с рассветом просыпаются… Слезы высохнуть не успеют, как снова плакать под розгами, – говорила медленно Мария.
Протянула к ней руку Умила, и Мария попятилась.
– Отчего Мирославу не покажешься, Княгинюшка? Рад видеть тебя будет муж твой. Дуняшка-то его, как сестра твоя родная, будет… Такая же светленькая.
Отвела взгляд Умила на башню и почудился Марии глубокий вздох призрака.
– Отгоревал он свое. Пусть верит, что боги приняли жертву… Сама же видишь, стоит крепость и по сей день, кровью моей окропленная…
Снова протянула она руку и на этот раз Мария взяла протянутый призраком узелок.
– Заваривай ему от немощи копорского чаю. Сама собирала на заре, сама сушила, сама в узелок клала… И ты пей, Мария Андреевна, его вечерами. Авось и полюбишь… его.
– Ступай с миром, Княгинюшка, – проговорила Мария, сутулясь.
Прижимая к груди узелок, побрела она прочь от крепости, ни разу не обернувшись. Лишь у экипажа обернулась и успела заметить, как исчез силуэт призрака в бойнице. Поклонилась Мария крепости и вскочила в экипаж.
Дальней скорой дорогой не могла не думать она про Умилу. Отдали води за князя лучшую девушку свою, чтобы воеводил он над ними. Только-только вернулся тогда молодой викинг из-за моря, куда забрал его отец отроком конунгу в услужение. Вернулся Мирослав в родные края и приказал закладывать крепость, да не желали того боги, как говорили волхвы всякий раз, как мост через ров рушился. На совете порешили, что забыли боги, когда последний раз кровавое подношение им делали – надо, как отцы, поступить – сговорились, кто первым ступит в крепость на заре, тот и отдаст свою жизнь богам. Не пошел в ту ночь Мирослав домой – неспокойно на его сердце было – страшился еще сильнее богов кровавой жертвой разгневать, но старцы не слушали его увещеваний и остались непреклонны, да и вся дружина за них стояла. Однако ж ужаснулись все, когда увидели на рассвете, как идет к крепости молодая жена князя, красавица Умила, а в руках у нее узелок для мужа с хлебом, собственноручно княгиней испеченным. Встали все молча за спиной у Мирослава – никто по имени не звал больше Умилу и княгиней не величали – только Княгинюшкой, так ласкова молодая была к каждому, кто в ласке и добром слове нуждался…
И вот уже который век ходит заколотая волхвами Умила по домам, где слышится детский плач или стариковское оханье: врачует она тихим голосом любой недуг. Только княгине Марии не в силах помочь – тоска точит бедную, тоска по пустой душе, в которой так и не вспыхнула любовь к спасителю своему, и сил не осталось расточать телесную любовь на других.
Резво бежали зебры по пустым улицам столицы Российской империи, с которых по мановению волшебной палочки вдруг исчезли все пятнадцать тысяч извозчиков. Нет, их не потеснили служащие Российского Общества Таксомотор – автомобилей Руссо-Балта тоже было не видать: просто шел такой час, что все недоброе уже заснуло, а доброе не сподобилось пока проснуться, и все же извозчичий трактир «Рязань» не пустовал. Зебры встали у его ворот с Николаевской улицы, и княгиня, чуть приподнявшись на сиденье, выкрикнула:
– Дядя Митряй, местечко есть?
А дядя Митряй, приземистый рязанец, сразу потерял то место, которое обычно сердце в груди его занимало – перестало биться оно от страха при виде черноволосой барыни в белом платке.
– Налево пошли! – крикнул не сам, а будто кто за него, Митряя, зебрам; не узнавал рязанец своего голоса. Когда зебрами правил Кузьма Кузьмич, не так боязно было, ибо не заходила их владелица в сам трактир, а сейчас полосатые лошадки вкатили экипаж туда, куда бы не встал ни один другой извозчик, ибо место то было худо и никем не занималось из страха перед владелицей зебр.
– Пошел! Пошел вон! – это дядя Митряй кричал молодому рязанцу, который только неделю, как прибыл в столицу и не имел еще несчастия видеть такое диво дивное и чудо чудное, как полосатые лошади и бледную их владелицу.
– Кинь за меня в колоду овсеца! – прищурила глаза княгиня на молодого парня, которого прозорливый дядя Митряй не успел спровадить на кухню, и бросила дворнику гривенник. – А за караул еще получишь…
«Ох, ох, ох… – вздыхал он почти вслух, – не видать тебе, сынок, даже полфунтика дешевой колбаски… Не видать…»
Княгиня, поймав взгляд рязанского дворника, усмехнулась и поманила за собой молодого парня, который, поглощенный созерцанием странных лошадей, не замечал никакой странности за их хозяйкой. Если только ту, что барыня сама изволили ими править.
Княгиня заказала для него поздний извозчичий ужин из той самой колбаски, яичницы и хлеба и, спросив чая для парня, осведомилась о кофе для себя:
– У нас только цикорный имеется, – поклонился ей человек, дрожа всем телом.
Знали тут княгиню Кровавую, боялись и не любили. Но не уважь ее, так лошади в первый же выезд подавят народу тьму-тьмущую или столкнутся с конкой или, не приведи Господь, с таксомотором.
– Да хоть какой! Чай кофейная столица мы. Это в Москве пусть чаи распивают, – и тут же бросила Мария в лицо молодого рязанца грубым голосом городового: – Поезжай прочь, чего остановился!
Но в темном зале, куда она вытолкала его с кухни, парню закричали иное:
– Ванятка, заиграй песню!
И паренек взял протянутую гитару. Любила княгиня ездить сюда и не любила к калужским извозчикам в «Хиву» – там и по соточке тайкой выпивали, и во дворе силой на кулаках мерились, а ей сейчас ни хмель чужой, ни злость не ко двору пришлись бы. А здесь в «Рязани» только песни пели, коль радостно было, или слезы лили, коль часто от седоков слышали в свой адрес «болван».
Подействовала на княгиню ключевая вода, лился цикорий в горло, не просясь обратно на свет божий, который зиждился уже в оконцах. Всегда после святого источника приходила княгиня в извозчичий трактир испить чистой рязанской крови с молоком да без молока, но с цикорием. И сейчас подняла руку парня со струн гитары и принялась пальцы его перебирать, шепча поговорку про то, что какой палец ни укуси, все равно больно. Но ему больно не будет, не будет… Ванятка и не заметил, как она сухими губами к его руке припала, и не увидел, с какими кровавыми отринула от него, громко смеясь. Только этот смех и останется в памяти рязанского парня.
– Два гривенных за караул, – бросила она деньги дворнику, и дядя Митряй склонился перед ней в поклоне. – Через два часа заберет моих лошадок Кузьмич. Стребуешь еще денег с него, не спущу…
– Помилуйте, матушка…
– Не подаю сегодня, – подмигнула ему довольная княгиня и вышла в ворота, вслушиваясь в звонкий окрик молодого рязанца, отправляющегося на утренний заработок:
– Пособь выехать! – кричал покусанный ею Ванятка.
Самой ей не добежать до дома в сумраке – села она в экипаж, как бледная тень тех дам, которых встречают извозчики в черных выходов ресторанов не одних. Теперь незазорно и прикрикнуть: «Поезжай, болван, поскорее!»
– Дядь Вань, все дома? – спросила довольная хозяйка, срывая в прихожей с головы платок.
– Никого-с нету-с, – ответил дворник, запинаясь.
– Ни князя, ни Федора Алексеевича? – изумилась княгиня.
Неужто доставка Сашеньки и Прасковьи в подвалы Фонтанного дома оказалась делом настолько хлопотным?!
– Они есть-с. Княжны нет и басурманина этого нету-с…
– Как нету? – ахнула княгиня и чуть не села мимо стула. – Где же они?
– Я надеялся, что Светлана с тобой…
В дверях столовой стоял князь Мирослав, и никогда еще Мария не видела его таким бледным. У нее самой вся высосанная из рязанских пальцев кровь отхлынула в пятки. Краше всех была бы здесь сейчас кровавая тень Княгинюшки Умилы, но от нее имелся лишь узелок с копорским чаем, зажатый в дрожащих руках княгини Марии.
Глава 32 «Секреты носового платка»
Граф фон Крок не сводил глаз с носового платка, которым Светлана прикрывала нос – от тлеющей бумаги в комнате стоял нестерпимый смрад. Платок в тон юбке и сапожкам – красный. Граф всмотрелся в вышивку: нет, не обережная – обычная дамская, цветочки уж больно похожи на фиалки, которыми украшают корзиночки с фруктами. Он успел заметить, что в доме князей Кровавых выращивают на окнах в горшках землянику. Она тоже почти вся покраснела. Он подошел к окну и отдернул портьеру – здесь тоже расположился миниатюрный садик. Граф сорвал несколько ягод, самых крупных и сочных, и галантно протянул княжне на ладони, прикрытой его носовым платком.
Светлана на секунду отняла свой платок от лица.
– Как мило с вашей стороны… – она даже чуть присела перед ним, прежде чем подставила ладошку, чтобы тот ссыпал в нее ягодки. – Дайте мне ваш платок, умоляю… Мой до невыносимого пропитался гарью! – добавила княжна, отправив всю горсть в рот, точно деревенская девка в лесу.
Граф исполнил просьбу – у него платок просто белый, но с тонким красным бордюром. Снова красным, а он не мог вспомнить, когда и где приобрел его.
– Вы любите красный цвет? – поинтересовался трансильванец, смачивая платок в воде кувшина.
– Нет, – пробубнила Светлана, снова прикрыв нос. – Это просто дань моде. Княгиня читает исключительно французские журналы. Или вы решили, она обряжает меня в красное, чтобы соответствовать фамилии?
Он улыбнулся, зная, что княжна тоже улыбается, втягивая губами белоснежный квадрат чужого платка.
– Не несите вздор, княжна! – граф отвернулся, чтобы поправить пальцем тлеющий листок последнего письма. – Я не берусь судить вашу мать… Но вы прекрасны в любом наряде. Даже в красном.
Даже в красном – пропело эхо в его голове. Возможно, это галлюцинации, голодные. Но, к счастью, юбка княжны все же действительно красная, как и земляника – во всяком случае граф надеялся, что не заставил княжну вкусить зеленых ягод.
– Вы сегодня расточительны на комплименты, граф, – прошептала княжна, сощурясь то ли из-за дыма, то ли для того, чтобы сильнее подтрунить над ним. – Бросайте это дело… А не то я перестану их ценить. Да, не забудьте сказать матушке, что вам безумно понравился портрет князя…
– Какой портрет? – не понял граф, и тогда княжна подняла с прибранной уже кровати подушечку с вышитым сычом.
– Вот этот самый. Вы сказали, что это прекрасная работа…
Светлана смеялась теперь в голос.
– Сумасшедшая! – повысил голос граф, силясь не рассмеяться.
– Моя мать или я? – не унималась княжна.
– Обе!
– Боже, граф… Снова комплимент! Мы же договорились… – и зажмурилась. – Да когда уже эти чертовы письма догорят?! Я сейчас разревусь по новой. Пойдемте уже вон, покуда я не упала в обморок, – простонала Светлана и сделала шаг к двери.
Граф подхватил тазик для умывания и направился следом за княжной к печи.
– Где все? Мы, кажется, провели наедине уже более часа, – обернулся он, закрыв печную дверцу.
Княжна в ответ подмигнула ему и указала пальцем на соседнюю дверь.
– Отчего же наедине? – княжна тут же бросила графу его платок. – Нянюшка рядом. Поверьте, слух у нее отменный. И лучшей защитницы от вампира не сыскать – как начнёт сказки рассказывать, сразу про клыки забудете, – и Светлана звонко рассмеялась. – Да полно вам кукситься! Никто Танталовых мук вам устраивать не собирается. Раз не желаете отведать чухонской крови, будет вам настоящая городская охота!
Княжна снова заговорчески сощурилась и сделала к графу шаг, открыто следя за тем, как несчастный вампир глядит на ее закованную в серебро шею.
– Я отведу вас на Поцелуев мост, – проговорила княжна совсем шепотом. – Или вы, как все иностранцы, только отфильтрованную кровь пьете?
И тут же отвернулась, устыдившись собственных слов. Схватила из корзины, которую Кикиморка успела поставить в экипаж, пучок полыни и добавила к искусственным цветам в шляпке.
– На всякий случай, – улыбнулась она графу. – Вам нравится? – спросила Светлана, заметив, что гость смотрит на фотографию, которая стояла на этажерке.
– Это моя матушка. Говорят, мы похожи.
– Вы ее копия! – ахнул граф. – Я был уверен, что это ваша карточка…
– И хотели попросить ее у меня? – Светлана рассмеялась еще громче, а потом вдруг сделалась серьезной и даже побледнела: – Простите…
Светлана вдруг резко отвернулась, и граф, отжав платок, снова протянул его княжне, оставаясь у нее за спиной.
– Пустое… – махнула она рукой. – Идемте скорее. Вы голодны по моей вине.
– Не надо никуда меня вести, – ответил граф тихо. – Я выпью чухонской крови. Холодной. Или вы испытываете мою силу? Вряд ли ваш пучок полыни отпугнет упырей… А я не умею убивать…
– Нет! – все так же резко повернулась к нему княжна. – Я испытываю не вас, а себя… Это мне нужно на Поцелуев мост… Вы почему сели?
А граф действительно опустился на стул, вдруг почувствовав легкое головокружение – зверский голод совсем по-зверски давал о себе знать. Княжна не могла так зардеться. Это его подстегнутое голодом воображение залило весь мир кровью, даже белую кофту княжны.
– Я исполняю просьбу князя охранять вас и не намерен сопровождать вас в сомнительные места…
– Это Поцелуев мост сомнительное место? – хихикнула княжна. – Вас смутило название, понимаю… Оно действительно произошло от название сомнительного кабака «Поцелуй», но только не в поцелуях тут дело, а такая была фамилия его владельца – Поцелуев. А идти мне туда надо, чтобы проститься с Сашенькой и Прасковьей, – смеха в голосе княжны не осталось ни на йоту. – Но лучше думать, что название моста связано с прощальными поцелуями. Когда-то здесь проходила граница города. Вы могли уже догадаться, что князь с Басмановым чтут традиции. Они приведут туда каторжан, а я уверена, что они все решили прошлой ночью вне стен этого дома. И если у меня есть шанс увидеть Сашеньку с Прасковьей хотя бы издалека в последний раз, вы не отнимите его у меня, ведь нет?
– Почему в последний раз?
– Человеческий век короткий, а минимальный каторжный срок за нападение на себе подобного – сто лет.
Граф поднялся:
– Я провожу вас, княжна… Только…
– Что? Что вы так на меня глядите?
Граф без слов протянул руку и поправил полынь. Княжна отступила от него.
– Я не просила вас о помощи со шляпкой. Я просила только проводить меня на Поцелуев мост, потому что вас приставили ко мне тюремщиком! Как же мне надоело! – всплеснула она руками, и граф отступил от разъяренной княжны на целых три шага. – Надоело, что здесь все и все за меня решают. Даже те, кто не имеют на меня никакого права! Вы, например! Какой мерою печаль измерить? – заговорила она еще громче. – О, дай мне, о, дай мне верить, что это не навсегда! А Враг так близко в час томленья и шепчет: «Слаще – умереть…» Душа, беги от искушенья, умей желать, – умей иметь.
Княжна прикрыла глаза и продолжила едва различимым шепотом:
– Вам нравятся ее стихи? Только Зиночка меня понимает. Не знаю я, где святость, где порок, и никого я не сужу, не меряю. Я лишь дрожу пред вечною потерею: кем не владеет Бог – владеет Рок. Позвольте мне взять у вас плащ? – Светлана снова смотрела на него широко распахнутыми глазами. – У нас всякого сброда на улице достаточно, но вы в плаще все равно будете выглядеть чудаковато.
Ее глаза смотрели на него с вызовом, и по бледным щекам растекался румянец обиды.
– А в камзоле не буду? – его голос прозвучал сухо.
– Нет! – княжна даже вскинула голову. – У нас во времена Елизаветы Петровны даже дамы в мужских нарядах хаживали… Сейчас ночь… Кто знает, с какого мы бала-маскарада возвращаемся…
– Меня вряд ли можно принять за даму! – улыбнулся граф в надежде положить конец дурацкой ссоре.
– Помилуйте! Я не то сказать хотела… Глупая! – Светлана прикрыла рот ладонью. – Вам без него, должно быть, неловко? Я слышала, для многих время останавливается в момент смерти…
– Бросьте, княжна… Я не смею смущать вас плащом, как не смею просить вас пойти вместо моста в Асторию, чтобы я мог переодеться.
– Мы все успеем! – выкинула она вперед руку, желая остановить его, взявшегося за фибулу плаща. – Останьтесь все же в плаще! Вдруг дождь… Мы сумеем укрыться под вашим плащом лучше, чем под зонтиком. Вы нисколько не смущаете меня своим видом. Только скажите, вы умеете усыплять бдительность городовых?
– Не беспокойтесь, княжна. А у вас нет никакого плаща? На улице прохладно, и я понимаю, почему в Петербурге землянику растят в комнатах, а не в лесах.
– У нас она и в лесах есть, а в комнатах даже зимой! Я ее обожаю! Идемте скорее!
В прихожей Светлана сняла плащ с вешалки раньше, чем граф протянул руку, чтобы помочь.
– Я разве просила вас о помощи? – снова сощурилась она.
– Не буду, – отдернул он руки с широкой улыбкой, чуть обнажившей клыки, которые из-за голода и присутствия княжны не слушались его.
– Но если вдруг будет дождь, вы разрешите мне укрыться под вашим плащом, ведь правда?
– Дождя нет и не будет, – ответил граф с поклоном, но княжна погрозила ему пальчиком.
– Поверьте, граф, петербургский дождь непредсказуем даже для вампиров… Увы…
– Позвольте…
И граф успел распахнуть перед княжной дверь.
– Смотрите, чтобы князь не увидел такие ваши ухаживания! – обернулась она к трансильванцу на середине лестницы. – Вы забыли, что мы с легкой руки господина Репина, нашего живописца, каждый сам за собой ухаживаем?
На улице, под козырьком, стоял дворник – тоже в красной рубахе, как отметил про себя граф. К счастью, белый передник оставался белым. Выходит, красная рубаха – простое совпадение.
Дворник при виде трансильванского гостя как-то совсем уж неловко поправил свой картуз и даже уронил метлу, пытаясь им поклониться.
– Доброй ночи, дядя Ваня, – улыбнулась княжна. – Все вернутся только к рассвету, так что можешь не стеречь черный ход. Лучше поставь самовар и поспи. Бабайки тоже нет – так что никто тебя не потревожит, а Арина Родионовна уже уложила Игошеньку.
Дворник вновь неловко поклонился и хотел что-то сказать, но только крякнул и, подхватив свою метлу, вытянулся по стойке смирно, хотя метла и уперлась довольно ощутимо в его запыленный сапог.
– Не обращайте внимания, граф, – сказала княжна, когда они отошли немного от дома, заметив, что на лице графа блуждает странная улыбка. – Наш дворник просто впервые видит, что я покидаю дом с непроверенным конвоем. Вы уж простите такое сравнение, но это правда жизни… моей. Вы готовы к часовой прогулке? Я вот – нет, потому что ради вас надела эти дурацкие башмаки и эту дурацкую юбку, которые совсем не предназначены для пешей прогулки бодрым шагом, а последний трамвай мы с вами проспали. Кстати, все петербургские вампиры по вечерам забывают про крылья и пользуются электрическим трамваем. Некоторые, правда, и в конки залезать пытались – столько лошадей погибло под вагонами, когда кучера не могли удержать их на спуске – князю потребовалось много трудов, чтобы проучить хулиганов. Но не всех… Знаете…
Княжна остановилась и уставилась в лицо трансильванца горящим взглядом:
– Я разделяю ваше желание отомстить Сашеньке за Раду. Однажды в одной из конок оказались мои родители… И их больше нет. Отца на месте раздавило, а мать моя при родах в Обуховской больнице умерла. Я чудом родилась живой. Федор Алексеевич того мерзавца лишь в Сибирь сослал, а мне очень хотелось, чтобы они его убили… Идемте!
И Светлана вновь зашагала довольно бодро, будто и не открывала своего сердца и не поделилась с незнакомцем болью. Они перешли реку Фонтанку и вышли на Гороховую улицу. И здесь княжна резко остановилась.
– Обождите, граф!
Светлана присела на тротуар, вынула ногу из ботинка и руками вытащила каблук, застрявший между отбитыми плитами.
– Цел! – весело сообщила она, возвращая ботинок на ногу. – Иначе пришлось бы мне идти босиком.
– Я бы отнёс вас на руках, – улыбнулся граф и подал ей руку. – Может все-таки обопретесь о меня, поклонница господина живописца?
Княжна отряхнула подол и виновато улыбнулась.
– Простите, но мы не дома, а на улице – и я без перчаток.
– Но я-то в перчатках, да и никто ведь нас не видит.
– Это вам кажется, – они уже вновь шли друг подле друга, и княжна каждый раз пыталась увернуться от развевающегося плаща графа. – Завтра отец получит кучу писем от доброжелателей с сообщением о том, что его дочь видели в обществе сомнительного мёртвого субъекта, и каждый посчитает необходимым что-то там додумать от себя, так что не станем давать лишние поводы для сплетен. Город-то у нас маленький, все друг-друга, то есть меня, знают.
Опять между ними повисло неловкое молчание. Неловкое со стороны княжны, потому что граф просто молчал – и не испытывал при этом никакого дискомфорта. Он вообще не привык говорить с живыми девушками так долго – в ход быстро шли клыки. А с этой княжной он уже слишком много говорит и, более того, получает от этого несказанное удовольствие.
– Хотите я вам стихи почитаю? – не выдержала Светлана.
– Буду премного благодарен, – улыбнулся граф.
Они уже вышли к Екатерининскому каналу. Княжна оперлась о решётку моста и продекламировала:
– Ночь, улица, фонарь, аптека…
– Да я и так все это вижу, – снисходительно сказал граф. – С чего вдруг вы начали сомневаться в моем владении русским языком?
Княжна захлопала ресницами и обиженно проговорила:
– Что же вы перебиваете, я же стих читаю! Ночь, улица, фонарь, аптека… Бессмысленный и тусклый свет. Живи ещё хоть четверть века – всё будет так. Исхода нет. Умрёшь – начнёшь опять сначала и повторится всё, как встарь: ночь, ледяная рябь канала, аптека, улица, фонарь.
– Это-то хотя бы вашего авторства? Или снова Зиночкино?
Граф стоял позади княжны. Чтобы пропустить подвыпившую молодёжь, ему тоже пришлось опереться о перила, и Светлана оказалась в плену его плаща. Оттого вопрос прозвучал почти в самое ухо – почти, потому что граф держал дистанцию от предательского серебра, коварно сверкавшего на шее девушки.
– Вам не понравилось? – княжна стояла вплотную к перилам, отступать ей было некуда, и от близости вампира ее тоже начала пробивать дрожь.
– Неплохо для семнадцатилетней девушки… Только вечная жизнь страшнее фонаря, намного.
Светлана нашла в себе силы проскользнуть под рукой трансильванца, чтобы сбежать с моста, и они продолжили свой путь на прежнем расстоянии.
– Это стихи, написанные тридцатидвухлетним мужчиной, не имеющим никакого отношения к вампирам. Да, он не знаком с княгиней, хотя посвятил ей стих… Он видел ее несколько раз, но она осталась для него незнакомкой. К счастью… Для другого Сашеньки она стала роковым знакомством.
– Простите, что я не разделяю вашего вкуса в стихах, – сухо произнес граф. – Попрошу вас не читать их впредь. Чужие слова в ваших устах ранят даже больнее моих клыков, которые я не смею пускать в ход совсем не из-за вашего колье, а в силу воспитания. Вы уже назвали меня Смертью в готическом плаще… Возьму на себя смелость посоветовать вам не практиковаться в остроумии с незнакомыми вампирами. Особенно теми, кто прожил не один век и у которых время остановилось тогда, когда оскорбления было принято смывать кровью.
Он увидел, как побледнела девушка, но не выпустил ее руки.
– Прошу прощения, граф, – пролепетала Светлана едва слышно, – если я вдруг имела неосторожность задеть ваши чувства. Просто…
Она осеклась. Граф усмехнулся.
– Что просто? Просто петербургская княжна ставит себя выше деревенского графа, невзирая на разницу в возрасте и то, что ровным счётом ничего про него не знает… Вы поставили меня даже ниже автора сего стиха…
– Ещё раз прошу меня простить.
– Не прощу! – отчеканил граф. – Потому что вы не достойны прощения. Вы не чувствуете раскаяния. Вы не можете со мной играть словами, я ведь вижу вас насквозь…
– К чему вы клоните, граф?
Он отвел взгляд, но нашел лишь фонарь, который не горел.
– Я всего лишь хотел узнать. Если я вдруг не сдержусь… Если колье вашей матушки не остановит меня… Испугает ли вас брак со мной?
– Вы ведь шутите? – Светлана попыталась вырвать руку, но не смогла. – Вы не можете говорить серьезно… Иначе бы князь не доверил меня вам…
