Текст книги "Ваша С.К. (СИ)"
Автор книги: Ольга Горышина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 26 (всего у книги 28 страниц)
Глава 51 «Сизая голубка»
Граф фон Крок перевернул листок настольного календаря и вздохнул. Три года и три дня прошли со дня его свадьбы с княжной Светланой Кровавой. Вот уже три года, как он вернулся один в свой трансильванский замок из холодного серого Санкт-Петербурга с теплящейся надеждой, что жена одумается и последует за ним. Он опустил руку на аккуратный стеклянный шарик, в который заключил высушенную веточку полыни. Рядом злорадно блеснули глаза черепа. Раду сказал, что рабочий кабинет напоминает теперь женский будуар – не хватало только надеть на череп шляпку, но граф не злился на оборотня – понимал, что мальчик за него переживает, хотя переживать ему было некогда.
Раду Грабан разрывался между замком и озером, куда постоянно сбегала от домашних забот маленькая Аксинья. Девочка то хохотала в объятьях мужа, то наматывала ему на шею веревку и на двадцать узлов привязывала к дверному кольцу. Проказница знала, срывать с петель двери очеловеченный зверь не станет и пока тот сидит на привязи, она вдоволь наплещется в озере. Когда домочадцы призывали ее к порядку, Аксинья пожимала худенькими плечиками и в голос заявляла, что русалка не может вечность мокнуть в чугунной ванне!
Обычно их злоключения граф и описывал в письмах к жене, разбавляя сведениями о погоде. Светлана просила писать пореже, потому что у неё из-за большого наплыва раненых совсем не остаётся времени на ответы. Сначала он отправлял ей письмо раз в месяц, потом начал писать одно письмо в два месяца, а сейчас разум подсказывал ему, что можно вообще прекратить переписку, потому что ни одного ответа за полгода он так и не получил.
«Любви все возрасты покорны; Но юным, девственным сердцам ее порывы благотворны…» А он давно не юн… Три тома из собрания сочинений солнца русской поэзии уже третий год лежали у него на столе, как и маленький томик стихов Тютчева – злорадный свадебный подарок князя Мирослава. Каждый вечер Фридрих просыпался с тютчевским заклинанием на устах: «День пережит – и слава богу!». Он даже научился не вздрагивать при слове «Бог».
Граф убрал руку с шара и взял чистый лист бумаги. Да, трехсотлетнему вампиру не следовало так сильно влюбляться… Сначала Фридрих хотел поставить в верху листа дату, но в итоге решил ограничиться месяцем – июнь 1916-го года. Трансильвания. Замок графа фон Крока. Он помедлил мгновение и вывел красивым почерком, как всегда – Дорогая жена, потому что так и не придумал для Светланы фон Крок ласкового прозвища. И задумался.
Писать было не о чем. Последнее время молодые не ссорились. И ему не хотелось выяснять истинную причину их перемирия. Писать о войне граф не хотел – волею географии они с женой оказались во враждующих лагерях. Фридрих следил за всеми передвижениями Антанты и очень сокрушался о потерях русских, особенно сейчас, когда союзники кинули их на врага как пушечное мясо. Впрочем, шутил Раду шепотом, когда Аксинья сбегала на озеро, окопы в три метра рыть научились – отличные могилы получаются…
Граф скомкал лист и бросил в корзину для бумаг. Нет, хватит! Он ничего писать не будет, раз у сестры милосердия нет даже минутки на ответ. Он часто перечитывал письмо, в котором было всего две строчки: я на фронте, лечу раненых, крови не боюсь. Да, крови она теперь точно не должна бояться… Иные письма вспоминать не хотелось.
«Вы оказались правы, Фридрих. Полынь вовсе на меня не действует. Да что трава, надо мной даже молебен совершили, как над новопреставленной, но я и тогда не проснулась! Наши люди успели спрятать меня в три мешка из-под муки и в другой вагон перетащить, пока поп на минуту отвернулся. Смех и грех, Фридрих! После отпевания меня стали днём в сундуке запирать, так что я теперь калачиком сплю, и больше всего на свете мне хочется хоть раз поспать в кровати, как живой…»
В другом письме чернила оказались размытыми: «Фридрих, им ампутируют ноги, а они поют… За что же нашим богатырям такое… Я думала, что я сильнее, но я плачу при виде крови…»
Граф снова потянулся к листу, чтобы впервые за три года переписки спросить или, вернее, попросить о встрече. Пусть даже на фронте. Но не успел он взять ручку, как обернулся на странный скрежет за окном. И тут же вскочил из кресла, чуть не опрокинув его. За стеклом он ожидал увидеть летучую мышь. В крайнем случае ворону. Однако на каменном выступе сидела маленькая голубка. Не может быть… Светлана!
Фридрих щёлкнул задвижкой, и голубка тотчас вспорхнула с окна, но не улетела, а зависла в воздухе, будто и вправду ждала, когда граф распахнёт для неё окно. Фридрих отступил, но голубка не влетела в башню. Тогда он протянул руку, и она тут же села ему в ладонь.
– И что теперь? – спросил граф по-немецки, до конца так и не оправившись от удивления.
Тишина была ему ответом, даже не воркование. Фридрих осторожно взъерошил пёрышки. Однако голубка продолжала смотреть ему в глаза молча – с какой-то грустью. Или же ему это только показалось…
– Неужели вы хотите, чтобы я?..
На этот раз вопрос графа прозвучал по-французски. Фридрих размахнулся, но так и не смог швырнуть голубку о каменный пол. Он виновато улыбнулся, заметив, что голубка в страхе вся сжалась. Продолжая держать птичку в правой руке, левой Фридрих достал из шкафа сборник русских народных сказок и быстро пролистал его. Счастливая улыбка скользнула по его лицу – осталось только выпрыгнуть в распахнутое окно. Отсчитав пять шагов, он обернулся к башне и поднял руку с голубкой к самым глазам. Осторожно двумя пальцами взял за крылышко, стараясь не поцарапать острыми ногтями, и произнёс уже по-русски:
– Встань белая берёза у меня позади, а красная девица у меня впереди!
В то же мгновение голубка вырвалась у него из рук, вспорхнула вверх и опустилась перед ним уже в виде девушки в простом сером платье и с двумя аккуратно заплетенными косичками. Зелёные глаза коварно, но весело глядели на графа, а рот кривился в лёгкой усмешке. И вот Светлана сказала звонко:
– Я успела испугаться, что вы так и не догадаетесь.
Он не смог сдержать счастливой улыбки, и ему даже показалось, что что-то защемило в груди там, где раньше билось сердце. Эти глаза, этот голос, эта наигранная насмешливость… Перед ним стояла живая – да, живая дочь князя Мирослава. Он протянул к ней руки:
– Светлана…
Лицо ее тоже осветилось улыбкой, но глаза остались кокетливо прищуренными, хотя он и заметил, что пальцы ее в эту минуту нервно комкали серый подол. Светлана гордо обошла его объятья и обняла ствол берёзы, появления которой граф, не отрывавший глаз от миража, которым грезил целых три года, даже не заметил.
– Белая берёза под моим окном… Поверьте, в снегу она будет очень красивой…
– Светлана…
Граф сделал шаг в сторону жены, но та продолжала гладить ствол дерева, не отводя горящего кошачьего взгляда от его темно-карих глаз.
– Вы голодны?
– Я не голодна. Я плотно позавтракала перед полётом… Так что теперь во мне больше немецкой крови, чем в вас, Фридрих!
Она рассмеялась, а граф наоборот перестал улыбаться.
– Светлана, не заставляйте меня завидовать дереву. Я ждал ваших объятий слишком долго… Целых три года…
– Вы нетерпеливы, Фридрих. Вы соглашались на сорок лет…
Он обреченно опустил руки.
– Какими судьбами вы здесь, дорогая жена? – спросил граф с тяжелым вздохом.
– Сергей решил вернуться в Петроград, а без него весь санитарный поезд скоро узнает, кто я на самом деле. Мне и так пришлось воспользоваться силой внушения – особенно на коменданта – чтобы все забыли, что видели меня якобы мёртвой. Я не страдаю от утренней молитвы и от кропления святой водой, но вот опасности во сне совершенно не чувствую, потому что сплю, как убитая. Вся моя родня спит очень чутко. Значит, это вы, Фридрих, наградили меня мертвым сном.
Граф фон Крок заулыбался в полный рот.
– Так вы ко мне навсегда? – спросил он с надеждой.
– Надолго. Мне необходима передышка, а если сейчас я вернусь домой, то снова пойду в больницу, где провела первые два года войны, пока Сергей не предложил мне отправиться с ним на фронт – я ведь лучше рязанского крестьянина могу таскать раненых!
Договорить она не сумела… Бросилась к мужу и прильнула к его груди. Фридрих сразу поймал соленые губы жены, и Светлана с жадностью ответила на его поцелуй. Он искал языком ее клыки и не находил – теперь она умела контролировать себя, хотя в том, как осторожно ее руки обвились вокруг его шеи, еще чувствовалась неподдельная девичья робость.
– Как же хочется надеяться, что семнадцатый год принесёт на Русь спокойствие. Молчите, Фридрих! Молчите! – она снова целовала его, а потом снова говорила: – Я устала от безысходности… Не отнимайте у меня надежды! Князь говорил, что я сдамся после первой же ходки, но это уже наша третья поездка на фронт…
Руки графа скользнули вдоль вытянувшейся в струнку спины и сжали грубую ткань, собравшуюся гармошкой между острых лопаток.
– Светлана, – шептал Фридрих, трогая губами холодный лоб жены. – Не прошло и ста лет, а мне кажется, что минула вечность…
Она прижалась к нему ещё сильнее, совсем как тогда на площади перед театром, когда он вытягивал из неё жизнь каплю за каплей. На миг ему даже показалось, что он вновь слышит бешеные удары ее напуганного сердца, но это была его собственная кровь, сошедшая с ума от близости худого закутанного в серую ткань девичьего тела. Он сильнее стиснул жену в объятьях и подхватил на руки, чтобы в один прыжок оказаться у стены.
Светлана сильнее прижалась к шелковым кружевам, будто и вправду испугалась, что муж уронит ее. Нет, он поймал синицу и теперь ни за что не выпустит ее журавлем в небо. Осторожно спрыгнув с оконного выступа в кабинет, по которому рассыпались вырвавшиеся из черепа светлячки, граф на секунду замер. Отмахнувшись от светящегося роя, Фридрих ринулся с драгоценной ношей в коридор. Бежать в спальню он не решился, боясь повстречать по дороге Раду с Аксиньей или других слуг. Он не желал и на секунду оттягивать долгожданный момент близости.
Решив наконец, что выбор комнаты не имеет значения, Фридрих толкнул ногой ту дверь, у которой замер. Та поддалась, протяжно хрустнув вышибленным замком. Как во всех старых замках, комната была небольшая, с толстыми портьерами и огромной кроватью под балдахином, в которую Фридрих фон Крок тут же мягко упал вместе с женой – благо ни он, ни она от пыли не чихали.
Сначала граф касался жены осторожно, словно боялся, что мираж рассеется, взметнувшись в воздух клубом столетней пыли, но когда тонкие руки сами осторожно скользнули под кружево его сорочки, он позабыл и про приличия, и про то, что это их первая брачная ночь. Платье чудом осталось целым, когда он швырнул его на пол. Следом полетели ботинки и вязаные носки. Он не искал крючки, они сами лопались под его пальцами, и вот он уже осыпал поцелуями бледную, но отзывчивую на ласки грудь жены.
– Светлана, ничего не бойся…
Она кивнула, отдаваясь ему без остатка. И пусть простыни остались серыми, граф знал, что и ее девственную кровь он вобрал в себя без остатка. И был рассвет, и был полдень. Медленно наступал вечер, когда они наконец уснули со счастливой улыбкой на устах. Однако Фридрих по старой привычке все равно проснулся за пять минут до заката.
Светлана продолжала мирно спать. Он провёл длинными пальцами по двум русым косам, которые, несмотря на их бурную встречу, остались туго заплетенными. И улыбнулся, потому что отчётливо вспомнил, как старательно Светлана заплетала себе две косы вместо одной девичьей, сидя на краю гостевого гроба в Фонтанном доме. Теперь она по настоящему стала ему женой.
Однако зачем вспоминать холод Петрограда, тогда ещё называемого на немецкий манер Санкт-Петербургом, когда его русская жена по собственной воле пришла во вражеский австро-венгерский лагерь… Графу даже захотелось рассмеяться в голос, так глупо в устах вампира звучала военная политика смертных монархов. Он не хотел будить жену, которой необходимо было восстановить силы после долгого перелета. Да и он в своей страсти был безжалостен к невинной девушке. И все же ему так хотелось услышать голос жены, чтобы в который раз убедиться, что ее присутствие в его замке не сон.
Фридрих приподнял одну из кос и щекотнул кисточкой волос не вздрагивающий больше курносый нос Светланы. Он вычитал где-то, что обладательницы такого носа очень доверчивы и оптимистичны, а ещё очень любят, когда им говорят спасибо. Он с превеликим удовольствием поблагодарит жену за дарованное ему счастье встречи, когда княжна – нет, теперь уже точно графиня, откроет наконец свои зелёные глаза.
К несчастью, Светлана все не открывала и не открывала глаз, хотя и наморщила носик. Фридрих терял последнее терпение и уже склонился к жене с поцелуем, как спящая вдруг четко, пусть и тихо, произнесла по-русски:
– Серёженька, миленький, не надо… Я хочу спать…
Глава 52 «Латынь все стерпит»
Граф фон Крок почувствовал в пальцах дрожь и отдернул руки за мгновение до того, как те готовы были сомкнуться на шее безмятежно спящей Светланы. Он с ужасом уставился на пальцы, которые сейчас походили на когти хищной птицы, и прикрыл глаза, стараясь потушить кровавый пожар, сжал веки до боли, чтобы ресницы окропили ледяные слезы. Сквозь пелену солёного дождя он видел нечёткий силуэт плотно сжатых губ, которые после роковых слов не искривились больше ни в одном звуке.
Фридрих сидел подле спящей жены уже долгую четверть часа, буравя взглядом узоры запыленного полога. Все попытки проникнуть в мысли долгожданной гостьи с треском провалились: остались за семью замками и семью печатями. Раздавленный чувством собственной ничтожности, Фридрих сидел неподвижно. Его сковал ужас от сознания того, что он находился на грани убийства: сквозь пульсирующую в висках кровь он чётко слышал хруст шейных позвонков – именно этот звук, опередивший в его сознании само действие, остановил его руки в миллиметре от тонкой шеи Светланы. Минут пять он не мог распрямить пальцев, на которых, как у коршуна, собралась складками кожа и даже ногти загнулись внутрь.
Сейчас руки безвольно лежали на его голых коленях, и Фридрих боялся даже просто приподнять их. Что же это было? Как он, фон Крок, мог позволить мысли об убийстве спящей женщины завладеть его сознанием?! А была ли там мысль? Или было неконтролируемое желание наказать Светлану за разбитые мечты? Услышать из уст спящей жены имя другого мужчины – что может быть хуже?!
Граф сидел и ждал, когда же женщина, которую он называл своей женой, проснется. Она должна проснуться и повторить свои слова, которые кровавыми мячиками проскакали по обломкам мечты, которую он лелеял три года. Нет, три столетия! Три дня… Нет, все были правы – за три дня невозможно влюбиться. Уже здесь, в родных одиноких холодных стенах, он всей душой полюбил воображаемый образ. Так что же это было там? Колдовское коварство белых ночей… А думал просто полюбоваться отражением светлой луны в темной Неве и увидеть сквозь сизую ночную дымку призрачные силуэты куполов и шпилей молодого города. Это бессердечный Басманов заставил его обронить перчатку там, откуда следовало бежать без оглядки… Нарочно все подстроил, чтобы спасти глупую внучку от неизбежной смерти… Что же было с самой Светланой? А ничего не было… Была любовь… К Отечеству, в котором наконец нашелся свой королевич… Пусть и крестьянских кровей…
Сколько прошло времени? Час? Больше? Чужая и вчера такая желанная женщина продолжала спать – спать в совершенно дурацкой позе, подобрав колени почти к подбородку. Граф машинально выпрямил Светлане ноги и хотел было укрыть простыней, которую нашёл скомканной в изножье кровати, но вместо этого провел рукой по худому белому телу, больше не принадлежащему ему. Затем резким движением все же накинул на Светлану простыню и с тихим стоном отвернулся от кровати, чтобы собрать разбросанную по полу одежду, сознательно избегая частей женского туалета.
Одевшись, Фридрих снова обернулся к кровати: Светлана продолжала безмятежно спать – без тени улыбки: мёртвые во сне не улыбаются, да и ночью их улыбка не несёт в себе солнечного света. Он заставил себя собрать с пола женскую одежду и бросил на кровать одной охапкой. На войне можно носить и грязное, и рваное. В его замке Светлана не задержится даже на одну ночь – для нее он не сможет оставаться радушным хозяином. Больше – нет. Но вместо того, чтобы уйти, Фридрих рухнул на колени и уткнулся лицом в платье с горьковато-приторным кровавым запахом. Если б можно было и его страдания облегчить простым кровопусканием, он обратился бы за помощью к своей сестре милосердия. Фридрих снова скомкал одежду и хотел швырнуть на пол, но фамильная честь заставила его встать и уйти.
В коридоре графу повстречалась растерянная Аксинья, и он приказал маленькой русалке приготовить для Светланы ванну, когда та проснется, и скорым шагом направился в кабинет. Окно оставалось с прошлой ночи открытым. Граф сначала хотел затворить его, но передумал – ему не помешает немного остыть. Он откинулся на подголовник и прикрыл глаза, но тут же открыл их, потому что увидел перед собой лицо Светланы, до сих пор по-детски наивное. Наивное? Больше нет, и не мудрено с такой матерью…
Граф придвинул к себе лист бумаги и начал писать по-русски, но вскоре понял, что ничего не знает про разводы у славян, потому скомкал лист и отбросил в сторону. На немецком писать он не решился: еще откажется подписать бумагу из-за дурацкого патриотизма. Латынь – да, вот панацея от всех бед вместе с римским гражданским правом. Он как раз только что был на грани убийства неверной жены. Но нет, он не станет писать причину развода, чтобы сохранить свою честь, ведь Раду должен будет подписать документ, как свидетель. И вот новый скомканный лист полетел в корзину.
Нет, он ничего не скажет ей про растоптанную любовь. Он не любил ее – он был пьян, а к лелеянному им три года образу эта русская мерзавка – О, как точен и богат русский язык! – не имеет никакого отношения. Всего три подписи, и к нему она тоже перестанет иметь какое-либо отношение. Патриотизм, из-за которого она не была готова сменить белые ночи на чёрные, теперь сыграет ему на руку: различные взгляды на политику – отличнейшая формулировка для развода двух вампиров!
В старой спальне готического замка оставалось все так же затхло и темно, когда наступила новая черная трансильванская ночь. Светлана перевернулась с одного бока на другой и свернулась обратно калачиком. Затем все же выпрямила одну ногу, потрясла ей в воздухе, затем проделала ту же акробатику с другой, села на кровати и только тогда открыла глаза. Однако вместо того, чтобы сладко потянуться, Светлана со стоном, который трехлетней упырьше заменял вздох сожаления, рухнула обратно в мягкие подушки.
На пороге спальни стояла Аксинья. Пролежав еще какое-то время без движения, Светлана подтянула к себе простыню, завернулась в нее, точно в тогу, и скатилась на каменный пол, с которого тотчас поднялась. Тогда и заметила в ногах кровати серое платье, аккуратно сложенное, и потянулась за ним.
– Мне велено приготовить вам ванну…
Светлана отдернула руку и уставилась на русалку: от прежней задорной девчонки не осталось и следа.
– Велено? Вам? – передразнила ее Светлана.
А потом скинула простыню и раскрыла объятия, и через секунду Аксинья уже висела на княжеской дочери, точно маленькая обезьянка, о существовании которой узнала из книжек с картинками. Она осыпала Светлану вопросами, на которые невозможно было ответить из-за отсутствия в речи русалки пауз, да и, к своему глубокому стыду, Светлана ничего не знала ни про сестру Аксиньи, ни про остальных ее подруг – сестре милосердия некогда было бывать в деревне во время войны. Тогда Аксинья повела скороговорку про свое собственное житье-бытье тут, в замке, о котором Светлана знала из писем мужа.
– Тебе, кажется, велели приготовить для меня ванну?
Аксинья надулась, схватила серое платье и поплелась в коридор. Светлана собрала в охапку остальное белье и в ванной комнате попросила Аксинью прокипятить все в горячей воде, а ей принести простую рубаху из крапивы, которую, конечно же, Аксинья соткала в тайне от мужа. Лицо русалки засияло, и вот уже Светлана завертелась перед ней в грубой рубахи, не жалея для пряхи похвалы.
– Где граф?
– В кабинете. Как ушел туда от тебя, так и не выходил, – захлопала ресницами Аксинья. – Как оно было, скажи…
Но Светлана уже бежала по коридору в сторону кабинета мужа. У дубовой двери она с трудом заставила себя остановиться и постучала три раза, как и подобает благовоспитанной супруге.
– Входите, Светлана. Я ждал вас.
Она улыбнулась, совсем не обратив внимания на слишком вежливый тон приглашения, которого после страстной ночи не должно было быть вовсе. Она прикрыла глаза и толкнула дверь, предвкушая приветственный поцелуй, но, увы… Граф сидел за столом, на отполированной поверхности которого были разбросаны скомканные листы бумаги, и даже не поднялся ей навстречу. Только наградил таким взглядом, от которого Светлана похолодела даже больше, чем в момент смерти от кровопотери.
– Вам очень подходит рубаха русалки, – сказал граф сухо. – Вы ведь понимаете, о чем я говорю?
Светлана недоуменно смотрела на мужа, тон голоса которого не потеплел даже на градус:
– Вы же умеете читать по латыни? Вы же образованы ничуть не хуже благородных девиц из Смольного института.
Светлана кивнула.
– Наш союз мы по древнему обычаю скрепили кровью, – продолжил Фридрих еще мрачнее. – Однако развод давайте уж оформим по человечески. Только не знаю, добавлять в документ фразу Res tuas tibi habeto, ведь никакого приданого я не получал и вернуть мне вам, кроме свободы, нечего. Конечно, можете забрать череп…
Граф щелкнул ногтем по зловещей мертвой голове, и череп откатился к краю стола, где замер, не упав на пол и не выпустив из плена даже одного светлячка.
– Я долго думал над формулировкой и решил написать, что мы не сошлись во взглядах на политику наших стран. Настоящую причину мы писать не станем, потому что нам понадобится подпись свидетеля, а им может стать только мой Раду. Ваша Аксинья необразованная дура.
– Я тоже чувствую себя дурой, пусть и умеющей читать по латыни, – чуть слышно проговорила Светлана. – Я имею право узнать причину, по которой вы не хотите, чтобы я была вашей графиней?
– Причина прекрасно известна нам обоим, – проговорил Фридрих зловещим шепотом. – Согласно римскому праву – простите, другого я не знаю – мне следовало бы вас убить, но я уже это сделал. А князь свой отцовский долг по вашему окончательному умерщвлению не исполнит, потому что у нас с ним разные взгляды на супружескую неверность. Я мириться с рогами не намерен. Всего три подписи, и вы сможете законно просыпаться в объятьях своего Серёженьки.
Граф фон Крок внимательно следил за тем, как на протяжении его монолога менялось лицо почти уже бывшей жены. Улыбка, с которой Светлана впорхнула в его кабинет, сменилась поджатыми губами, и всем своим видом упырьша напоминала ребёнка, у которого только что отобрали конфету. «Только не разревись мне тут!» – подумал граф. Он боялся, что тут же подскочит к ней с платком, а коснись он Светланы, еще неизвестно, чем окончится их бракоразводный процесс.
– Теперь я все поняла… Фридрих, скажите ради всего святого, кто прислал вам черновик стихотворения? У Сергея украли тетрадь… Или это была анонимка?
Он не успел ничего сказать, потому что скрипнула дверь, и на пороге возник Раду с подносом, на котором стоял графин и два бокала.
– Простите, что без спроса взял сифон, но мне, право, не хотелось тревожить вас по такому пустяку в такой счастливый момент. Кровавое шампанское готово – следует достойно отметить воссоединение семьи.
– Поставь поднос на столик и подойди ко мне, – сказал граф без всякой благодарности в голосе.
Раду недоуменно оглянулся на Светлану, но все же исполнил приказ графа.
– Плохие новости с фронта? – спросил он, делая шаг к столу. – Или того хуже? Из Петрограда?
Граф молча протянул Раду исписанный лист. Оборотень пробежал его глазами, но не взял в руки.
– Я не читаю по латыни, потому что обычно по латыни ничего хорошего не пишут. Что от меня требуется?
– Чтобы ты, как свидетель, заверил подлинность моей подписи и подписи Светланы.
– Под чем вы подписываетесь? – Раду перевел взгляд с графа на графиню и, заметив в глазах последней слезы, повторил вопрос.
– Под соглашением о разводе.
– А кто разводится?
Раду отступил на шаг и вздрогнул, когда Светлана рухнула на диван и спрятала лицо в ладони.
– Что происходит? Светлана…
Не получив ответа, Раду снова уставился на мрачного графа.
– Я жду, – отчеканил тот.
– Раду! – наконец подала голос Светлана. – Вы получали какие-нибудь анонимные письма в последние месяц-два?
– Нет. У нас не было никакой почты уже полгода. Как вы перестали писать. Получаем только газеты.
– Тогда скажите… Я знаю, что упыри не болеют, но вампиры не упыри… У графа может быть жар?
Фридрих с такой силой ударил кулаком по столу, что подпрыгнуло даже тяжелое пресс-папье.
– Я не намерен сносить еще и ваши шуточки, княжна! – он вскочил, но тут же сел и снова поднял бумагу о разводе, чтобы бросить на противоположный край стола. – Подписывайтесь – оба. И не портите мне остаток ночи. Свою подпись я уже поставил.
Светлана поднялась с дивана – мраморно-бледная и спокойная.
– Когда я рассказала про вас Сергею, он сказал: не называй игру любовью, ведь разлюбить не сможешь ты, как полюбить ты не сумела… В тот момент мне показалось, что он пьян, а он просто был смертельно уставшим после ночи перевязок… Я не знаю, спали вы сегодня или нет, но вижу, что вы тоже не понимаете, что говорите и в чем обвиняете меня. Я не стану ничего подписывать.
– Светлана! – Фридрих вскочил, но из-за стола не вышел. – Я больше не желаю быть вашим мужем!
Светлана вскинула голову:
– Так и не будьте им. Кто ж вам мешает… Но я ничего не подписывала с вами три года назад и не буду подписывать впредь.
– Светлана, мое имя…
Она только подняла руку, и Фридрих сразу замолчал:
– К счастью, у нас совпадают инициалы. И к счастью, никто не знает, что у меня теперь немецкая фамилия…
– У вас больше ее нет! – выкрикнул Фридрих и ринулся из-за стола, указывая Светлане на дверь. – Вон из моего дома! Летите в Петроград к своему Сереженьке! Вон!
Но Светлана не двигалась с места.
– Да что же вы стоите, как мраморная статуя в вашем чертовом Летнем Саду?! – подскочил к ней Раду. – Объясните, что происходит!
Светлана надела маску смертельного спокойствия. Лишь изумруды глаз сияли, подобно глазам черепа, и от их света под глазами русской сестры милосердия разлились зеленые разводы, точно у цариц на древнеегипетских фресках. Наконец губы Светланы дрогнули, и голос прозвучал неестественно глухо, словно у ребенка, осипшего от долгого крика:
– Я не знаю, что происходит с вашим графом, Раду, поэтому и молчу. Мы с вами в разных лагерях и, возможно, поэтому мне здесь не рады. Попросите Аксинью погодить со стиркой моей одежды. Она, должно быть, еще не вскипятила воду. У меня нет другой, а я хотела бы догнать свой поезд.
На последних словах Светлана повернулась к графу:
– Благодарю, Фридрих, за подаренный дневной сон в мягкой кровати. Я так долго мечтала о ней, будучи дни напролет запертой в сундуке. Жаль, у меня нет никакой другой мечты, об исполнении которой мне хотелось бы вас попросить… Что ж, прощайте навек или того дольше…
От сильного порыва ветра хлопнула оконная рама, и все бумаги градом посыпались со стола на пол. Граф обернулся – на спинке его кресла сидел огромный черный ворон с взъерошенными перьями и держал в клюве мятый журнал.
