Текст книги "Ваша С.К. (СИ)"
Автор книги: Ольга Горышина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 28 страниц)
Глава 7 «Похмелья вечер черный»
Граф фон Крок просыпался раза три за день. Приподнимал крышку гроба и, так как было светло, опускал ее обратно с риторическим вопросом: как же вампиры Санкт-Петербурга понимают, когда безопасно вставать, если у них круглые сутки светло? Впрочем, это были единственные мысли, которые мучили сейчас графа. Его голову мучила нестерпимая боль в висках, во лбу, в ушах, даже в зубах… И еще он не мог забыть ночной разговор княжны с домовым, но с каждым новым пробуждением все больше и больше соглашался с тем, что он ему приснился.
Раду Грабан тоже плохо спал, мешая хозяину тихим поскуливанием. Он поднимал голову, отряхивался и снова падал на матрас, брошенный заботливой рукой домового прямо на пол. В третье свое пробуждение он вдруг сообразил, что лежит на матрасе абсолютно голым, хотя до того момента чувствовал вокруг себя шерсть. Судорожно шаря кругом дрожащие руками, он отыскал мятую одежду и, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить графа, присутствие которого в чужом гробу чуял носом. Быстро оделся и обессиленный рухнул на этот раз уже на крышку гроба, чтобы граф ненароком не открыл ту раньше положенного часа. Потом довольно долго лежал без сна, свесив ноги и руки по обе стороны гроба, и гадал, где позабыл пальто. Он понимал, что забыл из ушедшей ночи много чего еще – и радовался, что вспомнить требовалось только про пальто, которое осталось в княжеской гостиной. А пока вспоминал, ему жутко захотелось есть, и даже в человечьем обличье почему-то именно сырого мяса. Поэтому оборотень решил непременно заснуть, чтобы забыть про нестерпимый голод.
Но то, что оборотень увидел открыв глаза в четвертый раз, он никогда не забудет. Господин Грабан увидел смерть… Только без косы и почему-то в белом платке, завязанном под самым подбородком огромным узлом. Скрюченными пальцами Смерть заплетала ему косу и бормотала:
– Что ж ты, дитятко неразумное, на гроб-то отцовский залезла… Он ж, поди, не хрустальный, царевна ты моя мёртвая…
Раду попытался дёрнуться, но Смерть в цветастой юбке и белом переднике быстро осадила его:
– Ну-ка сиди смирно, покуда косу не доплету… Сколько раз говаривала, чтоб не ложилась спать растрёпой…
Оборотень перестал дёргаться, но тут случилось ещё более страшное – ладонь с жутко приторным девичьим запахом закрыла ему рот.
– Замрите, умоляю! Я вас сейчас освобожу… – прошептал девичий голос ему в самое ухо, и уши оттопырились еще больше.
Раду почти сразу почувствовал, что волосы ему вернули, и вновь услышал девичий голос:
– Нянюшка, вот уже и коса готова, ты не серчай на меня, родимая… Пойдём, милая, я клубки тебе приготовила. Свяжи мне носочки, будь добренька…
Раду следом за девицей промчался пару комнат и выскочил на лестницу, напрочь позабыв про охрану графского гроба, и увидел, как тень в белой рубахе ведёт наверх скрюченную старушку, и тут же услышал за спиной тихое хихиканье, а, обернувшись, узрел всклоченного человечка.
– Домовой! – выдохнул Раду и потер кулаками глаза.
– Волк! – выдохнул ему в лицо человечек и отскочил к стене с прежним противным хохотом.
Бедный Раду снова ощупал себя. На всякий случай. Нет, он человек. На нем белый костюм, выгодно подчеркивающий талию. На плече лежит, вместо хвоста, аккуратная белая коса. Он в полном порядке. Костюм измят, но цел, а это на данный момент главное.
– Добрый вечер! – поклонился оборотень, не спуская глаз с домового, который рассматривал его с неподдельным интересом. – Простите великодушно, у вас имя есть?
– А на что тебе, волчище, мое имя, а? – принялся переминаться с ноги на ногу домовой. – Я ж твоего не спрашиваю…
Домовой вдруг подскочил к оборотню и повис на шее, начав раскачиваться из стороны в сторону. Раду опешил, и ему потребовалось несколько секунд, чтобы начать выворачиваться, но тут он увидел в приоткрытую дверь графа фон Крока, по самый нос закутанного в черный плащ, и замер.
– Добрый вечер, – отчеканил трансильванский вампир и шагнул на лестницу.
Домовой тут же спрыгнул с Раду и, подскочив к графу, вырвал из его рук записку, чтобы на глазах у изумленных гостей зажевать бумагу и проглотить со словами:
– Она ничего не писала, вы ничего не читали. Ясно?
Граф кивнул и даже если бы хотел что-то сказать, не успел бы рта раскрыть, потому что домовой вновь подскочил к нему и на сей раз потянул за шейные кружева.
– Обещал выгладить… – начал было он, но тут же растянулся на полу, получив чёрной перчаткой хорошую затрещину.
Домовой взглянул на обидчика из-под косматых бровей и прошипел:
– Да чтоб тебе пусто было, чучело огородное!
Однако граф на его проклятие ничего не сказал, только еще больше завернулся в плащ. Но тут что-то ударило его по ногам. Никак кошка! И граф, не глядя, подхватил ее за загривок, но тут же с немецкими проклятиями разжал пальцы.
– Просила ж не трогать!
Граф снова, как вчера, увидел перед собой коленопреклоненную девушку и на миг даже испугался, что только что схватил за косу саму княжну. Глазам своим он пока не доверял, потому как удерживать их открытыми получалось у него с большим трудом. И даже тряхнул головой, чтобы отогнать непрошеное видение, если на сей раз княжна действительно ему привиделась.
Но нет… Юная девица по-прежнему стояла совсем рядом, распространяя вокруг себя тошнотворный живой запах. Пришлось прикрыть лицо затянутой в черную перчатку рукой, но потом все же любопытство взяло верх над вечерним состоянием организма, и граф растопырил пальцы. Светлана к тому времени поднялась с колен и держала в руках то, что так его напугало – младенца в кружевной тонкой рубашке с обрубленными ручками и ножками. Глаза маленького были закрыты, и голова безвольно болтались на тонкой шее.
– Я убил его? – в страхе попятился граф и захлопнул спиной дверь.
– Полно, Игорка, нашего гостя пугать! – нагнулась к младенцу княжна и запечатлена на его челе лёгкий поцелуй. – Открой глазки, иначе кашки сегодня у меня не допросишься…
– Сама ешь свою пареную репу! – вдруг возопил младенец, по-прежнему с закрытыми глазами, жутко противным голоском, свернулся в клубочек и, соскочив с рук княжны, мячиком запрыгал по лестнице в подвал.
– Что это было? – отделился от оконной рамы господин Грабан, но с подоконника, на который в страхе запрыгнул, не слез.
– Не что, а кто! – обернулась к нему княжна с грустной улыбкой и неожиданно запела красивым грудным голосом, и слова песни эхом отскакивали от пустых стен: – Ой, Игошечка, наша крошечка, с кашкой ждёт-пождёт твоя плошечка. Минул третий год, как схоронено тельце щуплое некрещеное. Под крыльцом своим в ночь ненастную хоронил отец тварь опасную. Не зорки глаза, не ходка нога, да и рученька не долга, тонка. Не таи ты зла, мёртвое дитя! Пусть лежит зола да не тронута… Ваше Сиятельство, что с вами? – резко оборвала заунывную песню княжна и бросилась вперед.
Но Раду опередил ее и подхватил оступившегося графа, когда тот неразумно сделал в сторону княжны три неровных шага и угодил одной ногой на первую ступеньку лестницы.
– Да уйди ты, Христа Ради, отсюда! – завопил домовой. – Слепая тетеря! Голодные они, разуметь надобно!
Граф резко отбросил плащ за плечо: был он не просто бледен, а мертвецки бледен. Под глазами залегли глубокие фиолетовые круги, а губы за минувший день точно вымазали сажей. Раду раскинул руки, но дотянулся лишь до перил. Впрочем, даже отыщи он другой рукой стену, напор учуявшего живую плоть вампира ему было бы не сдержать.
Княжна Светлана не могла отвести взгляда от горящих, точно два тлеющих уголька, глаз вампира. Ее нательную рубаху подпоясывал плетёный оберег. Бабайка ухватился за него и точно на аркане поволок упирающуюся княжну по лестнице на второй этаж, повторяя свое любимое проклятье:
– Да чтоб пусто вам было! Пусто! Пусто!
Граф схватил оборотня за хрупкие плечи, чтобы убрать с дороги, но Раду изловчился и плечом откинул вампира в сторону. Тот завалился на лестницу головой вниз, собрав гармошкой ковровую дорожку. В таком виде его и застал княжеский секретарь. Он склонил голову на бок, с минуту внимательно рассматривал гостя, а потом, все так же молча, спустился на пару ступенек и, протянув руку, помог подняться.
– Благодарю! – пробормотал смущенно трансильванец, отряхивая плащ. – Мы не будем больше злоупотреблять вашим гостеприимством и сейчас же удалимся.
Федор Алексеевич с трудом сдержал улыбку.
– Вам, милостивый государь, для начала не мешает опохмелиться на пару с нашим светлейшим князем. Я провожу вас к нему. Можете опереться о мою руку, – и секретарь действительно подставил шатающемуся трансильванцу локоть.
Но тот глянул на него с высокомерным пренебрежением и отказался от помощи, буркнув с опозданием на немецком языке благодарность.
– Как знаете, как знаете… Я же от чистого сердца. Можно сказать, с чувством глубокой вины за случившееся. Нельзя мне было вчера отлучаться от князя и пускать на самотёк оленью кровушку. Не следовало. Следовало после второй забрать у князя графинчик. Извиняйте нерадивого слугу.
– Прошу вас, Теодор, – отчеканил хрипло граф. – Я теперь знаю, кто вы будете. Вернее, кем были при жизни…
– Оттого руки не подаёте? – рассмеялся тихо княжеский секретарь. – Так вы же в перчатках, не запачкаетесь… Да и кровь на моих руках, – он потряс пальцами, – давно высохла.
Граф вскинул голову и стал на целую голову выше Федора Алексеевича.
– Не к лицу в вашем возрасте и положении паясничать. Некоторые живые привычки разумно оставлять за чертой смерти.
– Да я ж в шуты и не лезу, – со вчерашней наглой ухмылочкой ответил секретарь князя Мирослава. – Я ж только сетуют, что совсем сноровку кравчего с этими писульками растерял… А ведь мог графинчик для вашего здоровья вечор к рукам прибрать… Тогда б не пересчитывали вы ступеньки больной головушкой.
– Ну и как бы вы это сделали, милейший Федор Алексеевич, позвольте поинтересоваться? – усмехнулся домовой, не пойми откуда взявшийся на лестнице и сейчас вылезший из-под тяжёлого плаща гостя. – Вот, что сделал бы после княже, мне ведомо, а первое невдомек…
– Совсем меня не любишь, да? – усмехнулся княжеской секретарь гаденько, грозя домовому пальцем.
– Да что ты, что ты, упырь проклятый, да я ж тебя больше жизни люблю! За отца родного, чай, почитаю… – все так же, присвистывая между словами, шипел из-за черного плаща Бабайка.
Граф стоял, опершись одной рукой о стену, другой держась за перила, и боялся лишний раз пошевелиться. Перед глазами уже не плыло, но он сомневался, что это просветление надолго. И верно – он вдруг отчётливо, просто оглушительный, услышал визг княжны, а потом топот пары ног, и девичья лёгкая походка, точно молотом, ударила его по голове.
Насторожился не только граф. У Раду зашевелились уши, а княжеский секретарь резко шагнул к лестнице второго этажа. Из распахнувшейся двери вприпрыжку слетел высокий грузный человек в длинном белом переднике и с бородой-лопатой. Одной рукой он старался удержать на голове картуз с блестящим козырьком, а другой нес огромную птичью клетку. Его настигала княжна. Тянулась к нему руками, чтобы ухватить за жилет и, когда Федор Алексеевич преградил им дорогу, ей удалось рвануть на себя жилет, и медные пуговицы с него полетели во все стороны и заскакали мимо графа вниз по лестнице.
– Помилуйте, барышня! Все, все же сделал, как было велено-с! Да хоть вон его спросите! – тряс дворник птичьей клеткой в сторону домового, который бочком-бочком начал спускаться вниз.
– Отнес по адресу. А как стемнело, господа-с назад принесли. Говорят, птичка кушать просит… Федор Алексеевич, родненький, ну хоть вы-то мне верите…
– Верю, – сказал княжеский секретарь и выхватил из рук дворника клетку. – Кто-то разыграть нас решил. Это ж простой голубь в клетке… Зажарь-ка его, милый, – сказал и протянул клетку обратно дворнику. – И вон, гостю нашему скорми, а то они-с голодные… – улыбнулся Федор Алексеевич прижавшемуся к двери, ведущей в нижние покои, Раду.
– Да как же так?! – бросилась между ним и клеткой растрепанная княжна. – Да не могут они вот так…
– Они все могут, что им прикажут. Ну полно, ладушка. Разыграть тебя Сашенька вздумал, а ты, рыба моя, попалась, прямо как курсистка-дурочка…
Федор Алексеевич вдруг отступил от княжны и окинул с ног до головы строгим взглядом.
– Поглядите-ка на нашу Светлану Мирославовну… По дому шастать при гостях неприбранной, видимо, у матери научилась… – И тут же к дворнику повернулся. – Давай Вань, зажарь скорей этого голубка для нашего гостя. Верно говорю, лада моя?
Княжна прижала к груди руки и затравленно взглянула сначала на притихшего оборотня, а затем и на графа.
– Пустим лучше птицу на волю. Где ж это видано, чтобы волки голубей ели…
– Выпустите птицу, княжна, чтобы приняла она свое истинное обличье, – прохрипел граф, резко отдернув от лица плащ. – Никто вас не разыгрывал. В клетке не голубь.
– Да будьте вы неладны, граф! – вскричал секретарь.
И стало вдруг так тихо, что все, кто был в тот момент на лестнице, расслышали тихое воркование плененного голубка.
Глава 8 «Что русскому хорошо...»
Голубь расправил крылья, но тут же сложил, покачнулся и рухнул на спинку лапками вверх. Федор Алексеевич просунул сквозь прутья палец, чтобы потрогать птицу – лапки зашевелились, но встать голубь не захотел или же не смог. Светлана ахнула и закрыла глаза руками.
– Это упрощает дело, – пробормотал Федор Алексеевич, но не успел сделать от княжны и шага, как та повисла на его пиджаке и упала на колени:
– Феденька, миленький, ты же не хочешь убить Сашеньку? – и тут же закричала в полный голос, громче, чем до того пела: – Не убивай! Христом Богом прошу! Феденька!
Тот замахнулся, будто собрался ударить Светлану, но между ней и им вдруг взметнулся кровавым крылом черный плащ.
– Куда вы, граф, не в свой сор нос суете?! – отмахнулся от плаща Федор Алексеевич, точно театральный занавес откинул, затем схватил княжну за молитвенно сложенные у груди руки и рывком поднял на ноги. – Буду вам премного благодарен, если отойдете от княжны. А лучше вообще вернитесь в квартиру первого этажа и дверь затворите. Что вы вообще забыли в личных покоях князя, граф?!
Когда вампир не шелохнулся, Федор Алексеевич сам оттащил от него княжну на середину лестницы, ведущей на второй этаж. Светлана продолжала цепляться за него, не смея схватить клетку с голубем.
– Феденька… – по ее лицу текли слезы. Беззвучные. – Не убивайте Сашеньку… Пожалуйста… Он не сделал ничего дурного. Это я во всем виновата. Меня и карайте…
Княжеский секретарь еще сильнее отставил в сторону руку с массивной клеткой, которая почти что касалась пола.
– Уймись, Светлана! Не твоя это больше печаль. Ступай к себе. А то гляди, как наш трансильванский гость смотрит, – секретарь бросил взгляд в сторону графа. – Решает, на кого из нас первым кинуться… Уходите, Ваше Сиятельство! – закричал Федор Алексеевич. – А то, право слово, я за себя не ручаюсь.
Но граф по-прежнему не двигался. Двигались лишь его глаза, которые зорко следили за княжной. Та тоже смотрела на вампира и вдруг метнулась вниз, раскинув руки, точно для объятиев.
– Спасите голубя! Молю вас!
Но Федор Алексеевич удержал княжну подле себя, схватив крепко за локоть.
– Уймись, тебе говорю! Меня и себя позоришь. Весь наш род!
– Род? – усмехнулась сквозь слезы Светлана и опустила свою маленькую руку на грудь Федора Алексеевича, затянутую жилетом, на котором болталась золотая цепочка от часов.
Стоя двумя ступеньками ниже, она почувствовала себя совсем маленькой и беззащитной, потому закричала еще громче:
– Какой такой род у тебя, Феденька? Ты ж без роду-племени… Бездушный!
Светлана вырвалась и принялась колотить его кулаками в грудь. Федор Алексеевич тут же поймал одной рукой оба запястья княжны.
– Полно, Светлана! Взрослая барышня, а ведёшь себя хуже младеницы! Негоже так говорить со старшими и со мной в частности… Негоже память родителей поруганию предавать…
– Память родителей… – княжна повисла на его руке, не в силах высвободиться. – Да возрадуется отец твой речам твоим! – горько рассмеялась она на слова секретаря и свои тщетные попытки выбраться из цепкой хватки. – Отцеубийца! Отдай клетку, говорю, душегубец! Мало Сашенька выстрадал из-за вас с матушкой, мало? От всего нашего рода досталось ему! Отпусти… Не губи… Ради меня помилуй… Ради памяти моей родной матушки, которая молится за нас всех на небесах…
Княжна снова стояла перед ним на коленях, но теперь, на нижних ступенях лестницы, могла обнять лишь его колени.
– Да что ж вы такое делаете…
Граф фон Крок сделал шаг к княжне, но наткнулся на руку секретаря. Занес свою, но не ударил.
– Вы ведёте себя недостойно! – прорычал граф. – Мерзко! Хуже чем…
Трансильванец осекся, когда княжеский секретарь бросил на него испепеляющий взгляд.
– Да я ангел в отличие от ныне здравствующих! – он вновь поставил Светлану на ноги. – Не прикрывайтесь плащом, граф, я не о вас говорю, а о ныне здравствующих. Вы к ним явно не относитесь даже внешне… Ступайте уже к князю. Тот давно вас дожидается. И забудьте все, что здесь видели…
– Отпустите княжну, сударь! – отчеканил граф. – И голубя. Тогда я уйду. Из вашего дома. Насовсем. С превеликим удовольствием.
– Этот голубь не ваша забота! – прорычал княжеский секретарь с неприкрытой злобой. – А эта барышня в большой опасности подле вас, чем рядом со мной, и это известно вам не хуже, чем мне. Ступайте вон по доброй воле, милейший… И господина Грабана не забудьте с собой прихватить. А то он сожрёт голубя живьем и без всякого моего на то разрешения!
Федор Алексеевич качнул птичьей клеткой в сторону закрытой двери в нижние апартаменты.
– Я бы посоветовал господам малость обождать, – это заговорил вынырнувший из-под черного плаща домовой. – Княгиня одета к выходу и все еще безусловно может обойтись. Однако все присутствующие здесь сходятся во мнении, что женщина – создание неразумное! Мне доподлинно известно, что наша княгиня только на днях забрала этот костюм от Поля Пуаре и не должна им рисковать. Да и с князем они перебрали уже все византийское семейное право и, должно быть, сейчас обсуждают перемирие… И все же вазы пока целы. Да, гости дорогие! – Бабайка теперь стоял лицом к графу, загораживая от него и княжну, и птичку. – У нас все по Домострою, только в точности до наоборот – у нас жена мужа бьёт… Вазами!
И тут он покатился прямо под ноги графа, схлопотав от Федора Алексеевича увесистый подзатыльник. Вампир успел убрать с дороги домового сапог, и Бабайка, врезавшись в дверь, быстренько вскочил на ноги и принялся почесывать затылок.
– Совестно вам должно быть, дражайший Федор Алексеевич… При посторонних…
– А где ты видишь здесь посторонних?! – Федор Алексеевич сунул птичью клетку обратно в руки дворника. – А ну вон отсюда!
Затем замахнулся, чтобы пнуть домового, но тот сам, без пинка, бросился улепетывать со всех ног вниз по лестнице.
– Что с птичкой-то, барин, прикажете сделать? – забасил дворник.
– Вон, ему подари, – Федор Алексеевич махнул рукой в сторону трансильванца. – Раз графу птичку жалко, так пусть сам с ней и возится! А я зазнобой княжны сыт по горло!
– Дядя Ваня! Да что ж ты?! – ухватилась за рубаху дворника Светлана, когда тот сделал шаг к заграничным гостям князя.
– Ох, дурья твоя башка… – покачал головой Федор Алексеевич. – В кухню неси! И запри в холодной до лучших времен.
– А покормить? – рассеянно забасил старый дворник.
– Пшена насыпь! – огрызнулся княжеский секретарь, не оборачиваясь к дворнику.
– Княжна… – дядя Ваня повернулся к Светлане, прижимая клетку к белому фартуку. – Птичку покормите, а? От греха подальше…
– О, дурак… – покачал головой Федор Алексеевич и заорал на весь дом: – Русским языком сказал запереть! Пошел вон! И не подпускай сердобольную княжну к кухне! Головой ответишь! А начнёт наша птичка буянить, крест-накрест заколоти подпол! И делов!
Дворник, прижав клетку к пузу обеими руками, зашаркал вниз, бормоча под нос что-то неразборчивое. Возможно даже «"цыпа-цыпа, гуль-гуль-гуль».
– Ты не убьёшь его? – моляще уставилась княжна в лицо княжеского секретаря и даже на цыпочки приподнялась. – Не убьёшь ведь. Рука не поднимется…
– Он сам себя убьет! – Федор Алексеевич схватился за сердце и расхохотался в голос: – Еще чего вздумала, дура ты моя неразумная! Мне руки о твоего Сизова марать не по должности! – и тут он сделался абсолютно серьезным. – Ступай к себе, Светлана. Приберись и жди, когда позовут. Коли позовут. А вас, господа, я попрошу наконец пожаловать в гостиную. Князь ждет… Со княгинею.
Федор Алексеевич махнул рукой, указывая дорогу и всем своим видом показывая, что будет лично замыкать шествие. Граф еще раз обернулся, но уже не сумел поймать взгляда княжны. Слишком быстро та отвернулась, но зато увидел, как задрожали под тонкой рубашкой ее худые лопатки, когда она, подобрав рубаху до голых щиколоток, начала медленно подниматься по лестнице.
– Ваше Сиятельство, – Федор Алексеевич тронул вампира за плечо. – Осмелюсь заметить, что в таком виде пленить княжескую дочь у вас не получится. В зеркалах вы не отражаетесь, но возьмите моё слово на веру!
– Попрошу вас, Теодор, умерить пыл… – отчеканил полушепотом граф фон Крок. – Мы с вами не на короткой ноге и потому фамильярность ваша для меня оскорбительна.
– Погодите, погодите… Князь после вчерашнего возлияния вам что отец родной, – расхохотался Федор Алексеевич пуще прежнего. – А я давно часть княжеской семьи… Так что мы с вами кум да сват теперича!
Граф отступил на шаг, будто испугался, что секретарь сейчас возьмет да и похлопает его по плечу. Но Федор Алексеевич замер, прислушиваясь:
– Что-то подозрительно тихо в комнатах. Они там ещё мертвы или уже преставились? – добавил он все так же тихо, но уже со смешком, закрывая дверь и пряча ключ в карман.
– Так пойдёмте проверим, – вставил робко молчавший все это время господин Грабан.
– А вы что вчера, милейший, такого пили, что такой смелый с вечера? – спросил с усмешкой княжеский секретарь.
– Не знаю, – смутился Раду. – Что-то вкусное…
– Медовуху, значит… Ещё и с княгиней нашей, небось, целовались. Да не смущайтесь… У одного дурачка вон ангельские крылышки от ее поцелуев выросли, голубиные…
Раду совсем потупился, но тут в разговор вступил граф.
– Теодор, вы действительно собирались убить этого Сашеньку? Это ведь все равно, что младенца придушить безответного.
– Святый боже, святый крепкий, – секретарь даже за сердце схватился. – Святый безсмертный… Помилуйте меня грешного! Да вы, я гляжу, не зря в Лавру собирались… Пост с понедельника. Какие уж тут смертоубийства. У нас даже свадеб не будет, – и тут Федор Алексеевич помрачнел и прорычал едва слышно: – Так бы и придушил паршивца голыми руками. Если б точно знал, что княжна с горя не помещается. Как сказал некто Козьма Прутков: гони любовь хоть в дверь, она влетит в окно. Согласны? По сизой физиономии вижу, что согласны вы…
Граф еще сильнее расправил плечи, заставив секретаря задрать голову.
– Не нам с вами о любви рассуждать, дражайший Теодор. Мы больше по смерти с вами будем…
– Вот то-то и пытаюсь донести до княжны, а бедная верит в любовь упыря и жалеет голубка нашего. А хуже бабьей жалости нет ничего. Хоть тут-то мы с вами во мнениях не расходимся?
– Не имел возможности убедиться лично. Был женат меньше года. Моя жена умерла при родах. Ребенок родился мертвым.
– И вы три века траур по ней носите? – усмехнулся Федор Алексеевич.
– Ваш сарказм, Теодор, не ко времени пришелся. Плащ на мне дорожный. Думал не больше пяти минут у вас задержаться. Ваше предупреждение про городовых я помню. Благодарю за заботу.
И вампир церемониально раскланялся, а Федор Алексеевич умело отбил в ответ чечетку.
– Ну полно вам, граф, кукситься. Погрызлись и довольно будет. У меня тоже беспокойный день выдался и нынешняя ночка не лучшей будет. Так что, прошу вас через комнаты в гостиную самим пожаловать. А коли не найдете там князя, то прямиком в столовую проходите. А я в приемную пройду. Прием вот-вот начнется. Прошу меня извинить.
И Федор Алексеевич шагнул к двери, в которую граф фон Крок вчера вошел в дом князя Мирослава Кровавого.
– Ваше Сиятельство, – начал Раду Грабан шепотом, когда они остались в комнате одни. – Я все не решаюсь спросить, а выражение «что русскому хорошо, то немцу смерть» образное?
– Нет, не образное, но только наоборот… – прохрипел вампир, потирая воспаленные глаза. – Впрочем, какая тебе разница? Немецкой крови во мне уже триста лет как нет. Все ваша, трансильванская… Хотя, со вчерашней ночи во мне, похоже, одна оленья течет… Пойдем уж к этому русскому князю. Простимся по-людски. Я хочу уйти из этого дома как можно скорее.
