Текст книги "Летний снег по склонам"

Автор книги: Николай Димчевский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 27 страниц)

Дык што ж с лосем делать? Я ему на шею – петлю из стального тросика, чтоб не ушел. И еще багор у нас был. Мы про него сначала позабыли, а тут я вспомнил. Взял багор и в затылок ему острием! Он врр‑раз свалился. Во как! Тут его скорей в лодку, чтоб никто случайно не увидел. А у нашего болиндера шум, как у рыбнадзора, – у тех тоже болиндер – мы всех рыбаков распугиваем, так что нас редко кто видит.

Дык вот: лося мы повезли к себе на баржу (на лесосплаве с папашей работали и жили на барже). Кое-как завалили его на борт – здор-р-р-ровый лосище! Одни бы не завалили, высоко больно. Нам еще три мужика помогали.

Первым делом, значит, снимаем шкуру. Кишки, требуху, всяку слизь – в нее и камней, камней поболе, проволокой шкуру замотали и – в реку, чтоб никаких следов. Так, значит. Мясо меж собой разделили. Помногу досталось! Во мяса было! Обожрались мяса тогда, понос прохватил, сколько сожрали!

Парень самодовольно хлюпнул носом.

– ...А второго лося я по насту загнал с собакой на лыжах. Наст острый. Лось от меня бегом да бегом. Все ноги об наст порвал до кости: снег в крови был следом. И упал он напоследок, выбился из сил. Я тут кэ-э-эк жжаканом резанул! И конец ему. А далеко от дома. Я токо и смог один окорок взять. Остальное волкам оставил...

Парень обернулся, увидел Петра и перестал рассказывать. Скривился, будто съел горсть облепихи. И как бы извиняясь, и словно ни в чем не бывало пригласил:

– Начальник, иди выпей стакан с рабочим классом.

Петр подошел. Постоял молча, потом, не отрывая глаз от смутившегося парня, тихо и недобро проговорил:

– Слушать тебя противно, не то что пить... Чем бахвалишься-то? За такие художества знаешь что делают?

– Да чего ты, начальник...

– Знаешь, что?

– Не знаю...

– Снимают портки и без порток прогоняют в тайгу.

В буфете загоготали, табачный туман встал колом.

– Ладно, ладно, чего ты, – примирительно забормотал парень. – Я так говорю – время провести...

Петр отвернулся, едва не плюнул в сердцах. Не мог слушать изуверских этих россказней. Ушел на палубу, забыв об Алексее...

6

Плоские берега поднялись, обнажились косые пласты серого камня, и подступила сверху ободранная полярными ветрами тайга. Сплошь лиственница, лишь кое-где березка. Шестьдесят километров за кормой, а на берегу не мелькнуло ни зимовья, ни избы, ни чума. Нежилые, пустынные места. Почти вровень с бортом летели две утки, но им уже не удивлялись.

Потом как-то сразу, вдруг показалась баржа с подчаленным к ней катером и чуть подальше – земснаряд.

– Поправляют реку, – равнодушно сказал Петр. – После весны вода спала на двадцать метров... Теперь пробивают фарватер...

Не в себе он – Алексей заметил. Присматривается к берегам, чаще курит и говорит вроде не то, что думает, – о случайном, первом попавшем... Так, для отговорки говорит. Но Алексею отговорки уже не подходили.

– Чего ты?

Петр вздохнул, отвернулся, глядел на отвал волны.

– Да так... Не могу с этим варнаком... Все настроение испортил.

Совсем пригнулся к поручню.

– ...Дай ему волю – перекорежит, перепортит землю и небо. Жадюга... Нахватать, обожраться, чтоб до поноса.

Петр плюнул за борт свежую папиросу. Достал другую.

– ...И чего это зверство такое в нем? Ну, если б голод, семья, дети – тогда понятно. А тут просто от жадности – заграбастать, что попалось, не упустить, нахватать побольше... Да что ж останется-то после него!

– Первобытный он человек. Бросается на все, что понравилось... По-детски это...

– Ты его защищаешь, что ль? Такое дитя надо проучить покрепче, чтоб запомнил...

– Не защищаю. Хочу понять, почему он такой.

– Понимать еще его! Уши ему оборвать. Поросенок он.

Петр с трудом сдержался, помолчал.

– Не рад, что согласился ехать за набором... Захотелось вырваться в город... А теперь думаю – больше не соглашусь. У нас дел полно: вертолетную площадку надо ставить, палаток не хватает... А я вожусь с каким-то варнаком... И эти чудики пароходные сообразили – в буфет вино завезли... Вам с парохода на работу, а вы офонарели... Туркулесов скажет, кого привез...

– Не все ж офонарели.

– Все! И ты хорош – защищаешь браконьера.

Алексей пожал плечами, но спорить не стал.

По левому борту показался кран «ганц» на барже. Берог забит штабелями леса, щитами сборных домов, ящиками. Голубые бочки с бензином ярко цветут на песке.

– Подходим, – вздохнул Петр.

Склад остался позади, и послышался шум, который все нарастал, будто подходили к большому заводу или работала огромная турбина. Что-то шипело и грохало, бухало, рассыпалось...

Порог. Здесь река выбрасывается в пролом среди скал и скачет, бьется, дыбится. Зеленая пенная вода ударяется подводные камни, лезет вверх, сшибается крутыми валами. Посреди порога – высокий бугор, он то закипает и поднимается вверх, то опадает. И с боков гремят водопады.

«Омик» приткнулся носом к площадке на скале, будто специально приспособленной под пристань. Перекинули трап. Матрос и Петр встали около. Матрос проверял билеты, Петр почти каждому повторял, куда идти:

– Наверх и налево по дороге... Лезь – и налево по дороге...

Несколько парней хотели сойти без билета. Матрос загородил трап, сзади напирали, началась давка, загудели, засвистели, засмеялись. Безбилетников оттерли.

Алексей с тяжелым своим чемоданом полез по тропе. И сразу – первый привет тайги: облако бешеных комаров. В щеки, в лоб, в глаза, в уши – сотни отравленных иголок. Отдувался и отмахивался. Комары влетали в рот, губы распухли, руку, в которой чемодан, жгло так, что сама разжалась. Алексей спрятал ее в карман плаща, перехватил чемодан левой, и та – как кипятком ошпарена...

Наверху дорога, проложенная трактором, пеньки тощих лиственниц, похожие на капустные кочерыжки, сырой мох, густая брусника...

Вместе с другими потащился по берегу. В отдалении серели пятна палаток, они, как мираж, далеко. Рядом только комары. Казалось уже, что вместо лица – сплошной волдырь. Комары жалили икры ног через брюки, лезли за воротник, жрали спину...

Парень в сером костюме, все имущество которого – щенок за пазухой, пробежал мимо, отмахиваясь и ругаясь.

Вот и местные жители: трое рабочих разгружают с тракторных саней березовые хлысты. Этим комар нипочем – сапоги, черные энцефалитки[7]7
  Энцефалиткой сокращенно называют таежный костюм из плотной ткани с капюшоном, защищающий от энцефалитного клеща (противоэнцефалитный костюм).


[Закрыть] с капюшонами и на голове накомарники из ярко-красной материи. Вид страшноватый, будто из преисподней поднялись.

– Здоро́во, черти! – крикнул парень в сером костюме, на минуту остановившись и приплясывая. – Где тут поселок-то?

Черный человек махнул рукой вдоль дороги.

– Там палатки, а где дома? – не унимался парень.

– Дома, кореш, сам построишь, тогда они и будут, – устало сказал человек и ухватился за следующий ствол.

Процессия приехавших растянулась вдоль берега. Шли, отфыркиваясь, отплевываясь, отругиваясь. Петр почти бежал вдоль разномастной этой колонны.

– Скорей, ребята, в палатки! Там диметил[8]8
  Диметил – средство, отпугивающее комаров.


[Закрыть]!

Догнал согнувшегося под чемоданом Алексея. Тот еле плелся, поминутно останавливаясь, чтоб провести ладонью по лицу в потеках крови...

– Ну и груз у тебя – на пятерых! Чеши скорей в палатку! Я донесу.

Алексей затравленно посмотрел на него, поставил чемодан на кочку и побежал.

Вот и поселок, наконец. По болотистой вырубке проложены мостки и от них направо и налево – большие палатки. Алексей влетел в первую, провел по распухшему лицу, обивая комаров, и лишь после огляделся. Желтоватый сумрак. Посредине – огромный стол из досок, заваленный посудой и вещами, на полу матрацы, набитые мхом... Это все мельком. Главное – у стола стоял человек в накомарнике с откинутой сеткой.

– Друг, сожрали меня... Дай чего-нибудь от комаров...

Подошел к человеку. И в памяти ни к селу, ни к городу всплыла «Поэтика» Аристотеля... Фраза о поэзии эпической, трагической, дифирамбической, об авлетике и кифаристике. Что такое авлетика и кифаристика, Алексей не знал, но слова запомнились и сейчас мерцали в мозгу, нак бредовые образы.

Черный человек сочувствующе сжал губы, порылся в куче барахла на столе и протянул пузатую бутылку с прозрачной жидкостью.

– Диметил. Натирайся. Они и в палатке жрут будь здоров.

Алексей схватил бутылку, ливанул на ладонь и плеснул в лицо.

– Куда ты столько! – засуетился человек, но было поздно.

От рези в глазах Алексей почти ослеп и беспомощно стоял посреди палатки. Пробовал открыть глаза, но веки не слушались, и в голове все крутились «авлетика и кифаристика».

– Вот ты где! – послышался голос Петра. – Эх, мать честная, да ты диметилом залился! Пойдем скорей!

Поставил чемодан у входа, вывел из палатки. Неподалеку на печке, сложенной из камней, грелась кастрюля воды. Полил Алексею, тот промыл глаза.

– Диметилом надо понемногу.

– Знаю. Не рассчитал. Зажрали совсем – я и ливанул...

По мосткам бежали новички, ныряли в палатки.

Оставив Алексея, Петр устраивал их, помогал, как мог, раздавал диметил...

Пришел Туркулесов, тут же у палаток стали выдавать накомарники, распределять по работам...

7

После обеда, облачившись в черный костюм и красный накомарник, Алексей уже подтесывал березовые хлысты для вертолетной площадки. Проваливаясь по колено, их укладывали на прогалине поверх сырого мха и сбивали железными скобами.

Брызгал мельчайший дождь, было безветренно, парило. Комары вились тучей и надсадно визжали, но теперь они не страшны. Алексей со злорадством слушал их: мельтешите – все равно через сетку не достанете. Лицо еще зудело, но от одной мысли, что избавлен, становилось легче. Топор позванивал по сырым обрубкам сучьев, по коре, и руки радовались работе.

Рядом – тот длинный парень, владелец щенка, ловко подгоняет хлысты. Алексей сначала не узнал его из-за энцефалитки и накомарника, но тот сам себя выдал.

– В пороге должен харьюз водиться: он любит быструю воду. Харьюз – это рыба! Лучше нет: чуть присолишь и кушай. Удочки у меня есть, удильник подлинней вырежу... Эх, и нацепляю! Мне токо до реки добраться – будем с рыбой!..

8

Как уложили площадку, вскоре же прибыл первый вертолет. Алексей ставил каркас для новой палатки и услышал грохот мотора. И пошли посмотреть, как сядет. Почти все собрались и Туркулесов.

Наверное, сверху площадка хорошо виделась – берестовая с красными флажками по углам на тусклой зелени вырубки. Вертолет сел точно в серединку, и хлысты только немного прогнулись.

Алексей хотел уходить, но задержался – захотелось поглядеть, кто прилетел, что привезли.

Выскочил оттуда летчик и, конечно же, стал бить себя по щекам и по шее, приветствуя комаров.

А за летчиком осторожно и неловко ступила на березовый настил...

Не мог в это поверить Алексей.

Ступила на березовый настил Зина...

Так давно не видел ее Алексей и думал, никогда не увидит, и не собирался увидеть, и может быть, не хотел увидеть. А она появилась нежданно.

Туркулесов к ней подошел, взял ее чемоданчик. Алексея она не могла узнать из-за его здешнего наряда и накомарника. Сам же он издали смотрел и не приблизился.

И хоть был он к ней равнодушен, неожиданность ее появления нарушила спокойствие, в котором он существовал. Точно камень упал в его омут, расшевелил водоросли, спугнул рыб и улегся на дно, и опять все успокоилось. Не хотел он этого спокойствия, тяготился им, но оно не покидало его. И все-таки камень лежал на дне, и уже поэтому дно изменилось...

Зина с Туркулесовым приближались. Она сразу надела накомарник, и Алексей видел ее лицо через тюлевую вуаль. А она не посмотрела в его сторону, и ему на миг сделалось обидно, что не посмотрела. Если б знала, что он здесь, посмотрела бы, это ясно... А она не знала. Это себе Алексей стал объяснять и удивился объяснению. И без объяснения он был уверен, что Зина посмотрела бы.

Он услышал, как Туркулесов сказал:

– ...В бухгалтерии можно раскладушку на ночь ставить.

И она жестковато усмехнулась и ответила:

– Роскошь!

Они пошли к бараку, где размещалась контора.

Надо было помочь разгрузить вертолет, и Алексей стал принимать ящики с тушенкой. Он подумал – не стоит показываться Зине, пусть не знает, что он здесь. Так спокойней и ей, и ему. Но тут же решил: будь как будет. В таком поселочке разве укроешься? И зачем укрываться? Никто из них не виноват ни в чем. Да она как инженер может посмотреть списки и увидеть его фамилию.

9

Вечером, когда кончили работу, непонятно, глухо потянуло его пройтись около конторы. Алексей не мог себе в этом признаться. Он даже не думал о том, чего хочет, но в голове словно появился маленький компас и стрелочка показывала в одном направлении... Это направление он и чувствовал: все время подспудно, темно ощущал, с какой стороны стоит этот осевший старый барак, до которого раньше ему никакого дела не было...

Раскрыл чемодан, достал «Поэтику», а сам всей кожей чуял: барак – за парусиной палатки, за вырубкой, прямо перед лицом.

Побрел к порогу на скалы – там над рекой сдувало комаров... А правая рука, правая щека, вся правая половина тела независимо от сознания чувствовала: барак справа.

Он пересиливал себя, не хотел признавать этой стрелочки, запавшей в голову. Посидеть часок, почитать спокойно... Первое знакомство с Аристотелем... Авлетика и кифаристика... Там в конце книги есть комментарии и эти понятия, конечно, объяснены... Устроился на выбеленном вешней водой бревне, застрявшем среди камней, раскрыл книгу, но читать не мог вовсе. Затылком, спиной, плечами узнавал, что барак – там, сзади, за скалой, за рощицей.

Упорно убеждал себя, что устал за день и поэтому чтение не клеится... И тут понял всю бессмысленность этого обмана и понял, чего хочет.

Закрыл книжку, сунул под куртку... Зачем-то посмотрел на пальцы: там остались оранжевые пятна – диметил растворял краску переплета. Подумал, что книжку надо обернуть в бумагу, иначе она совсем облезет. И тогда же, без всякой связи, решил, что надо идти к бараку. Четко, определенно решил и удивился этому решению.

10

Зина сидела у стола, спиной к двери. Какие-то чертежи перед ней, бумаги... На квадрате окна голова ее до волоска прорисована вечерним светом. Когда вошел Алексей, не обернулась. Дверь шаркнула, но Зина не обернулась. Наверное, подумала: кто-то из бухгалтерии... Переложила листы, задумчиво постучала карандашом по столу.

Алексей встал у порога. Подойти? Или – обратно, пока не заметила? Входя, он ждал, что они сразу друг друга увидят, и приготовился к встрече. Но сейчас, стоя у порога, почувствовал неуверенность. И тоскливо сделалось, и против воли он тихо позвал: «Зина...»

Она обернулась не сразу. Подняла голову от чертежей, посмотрела в окно, как бы проверяя себя, не ослышалась ли. И потом уж повернулась.

Жестковатая улыбка прошлась по лицу. Скорей даже усмешка... Но может быть, и улыбка... Без удивленья, буднично, словно видятся каждый день, сказала:

– Здравствуй. Не стой на пороге.

Встала с табуретки, шагнула навстречу, пожала руку отрывисто, коротко. И уже отпустила почти, но задержала и коснулась ладонью левой руки, погладила.

– Снова мучить меня собираешься?

И в глазах – тень от воспоминаний.

– Я не хотел. Никогда не мучил... Так вышло...

– Знаю. Но мучил, и мне не легче.

Села, слегка откинувшись спиной к столу, сжала губы.

– Пойду, – сказал Алексей.

Зина выпрямилась, посмотрела ему в глаза:

– Нет, не уходи. Посиди немножко.

Выдвинула вторую табуретку из-под стола.

Алексей неудобно присел и про себя отметил, что совсем спокоен, будто до горла налит прозрачным стеклом – все отвердело внутри, не шелохнется, все существует в той форме, в какой застыло тогда, раньше, когда уехал... Мысленно он заглядывал в этот, теперь уже холодноватый кусок стекла и увидел прошлое: себя и ее, умалившихся, далеких... И никакого чувства не вызывали эти воспоминания – все застеклело, сковалось, как от мороза.

Она опять откинулась к столу, прислонилась спиной к острому краю и смотрела на темные бревна стены.

– Почему ты такой?.. Нам было хорошо вместе, а ты ушел... Тебе тоже было хорошо? Было?

Алексей не двинулся, не изменил неудобной позы и долго не мог ответить. Он смотрел на Зину, и все казалось ему, что она далеко – как в перевернутом бинокле. И вообще ее не должно быть и появление ее случайно, ненужно и потому неправдоподобно...

– Наверное... – голос плохо слушался его, горло тоже застыло, и говорить не хотелось.

Зина повернулась, усмешка тронула губы.

– «Наверное»? Ты что же, сам себе не веришь?

Стиснула рукой угол табуретки – побелели суставы.

– Я же видела, чувствовала, что ты радовался мне... А потом я тебе надоела – вот и все. И ты уехал, сбежал.

– Нет, не надоела... – Алексей мучительно опустил глаза и почти совсем их прикрыл. – Не надоела... Я тебе скажу... Я тогда не решался сказать, а сейчас скажу... Я вот что скажу: я тебя не любил. Вот: не любил. И поэтому я ушел. Не надоела... «Надоела», значит, любил и разлюбил. А я совсем никогда не любил...

Она съежилась, сжалась, не замечая, как режет спину край стола, наклонила голову к самой груди.

– ...Было хорошо, это верно. Я тебя потом вспоминал и хотел с тобой побыть еще... Но следом за тобой не поехал бы – вот что. Искать тебя не стал бы, гнаться не захотел бы... Столько не виделись, а я ни разу не спросил о тебе и адрес не узнавал...

Он говорил, не поднимая глаз, скованный тем застывшим стеклом, заполнявшим грудь, и удивлялся, что еще может говорить.

– ...Не легче от этого... Я понимаю: вместе нам, может, было бы не плохо жить. Но без любви как же? Зачем связывать себя, если не любишь? Нельзя. Неверно так делать – жить вместе, не любя. Я пожилой уже, знаю, что пора заводить семью. И хочу семейную жизнь начать, чтоб все по-настоящему. А по-настоящему – когда любовь... Главное тут любовь. У меня ничего нет: ни дома, ни угла, ни родных, ничего. Была бы любовь, все было бы... Ты хорошая и нравишься мне, но вместе нам жить – это как брак по расчету. Плохо это. Когда любишь, расчетов нет, все открыто, ясно. А по расчету не проживешь. Я знаю. Будет видимость одна, а жизни не будет...

Зина вздохнула, повернулась к нему, покусывая губы. Потом отрывисто встала.

– Каким ты стал скучным, Леша. Все это придуманное, что ты говорить. Меня не обманешь. Я знаю: любил ты меня, а сейчас напридумывал чего-то невообразимого. Но я не стану тебя переубеждать и звать не стану. Живи, как хочешь, рассуждай, сколько влезет.

Она отвернулась к окну. По стеклу плясали комары. Кочерыжки пней, тощая тайга, далекий склон горы в белых полосах снега... Взгляд уходил вдаль, в простор бесприветный и вглубь, в прошлое... И Зина вдруг улыбнулась и сказала:

– Скоро дома поставим на правом берегу. Хорошие дома... Получили бы комнату, потом квартиру...

Посмотрела на Алексея. Такое посветлевшее у нее лицо...

И ему вспомнились палатки, бараки, общежития, где прожил эти годы. И протяжно, тоскливо, несбыточно захотелось своего дома... Чтоб расставить книги... Чтоб, придя с работы, сесть за удобный стол... И чтоб никто не мешал читать... Ему представились длинные полки из сосновых досок по стене, раскладушка под ними – чтоб лежа доставать книги рукой... Сосновый стол и всесуточный полярный день в окне, когда можно читать целую ночь – от смены до смены...

И кто-то еще был в этой воображаемой комнате... Была женщина... Алексей не видел ее, но чувствовал, что она там. Не Зина, другая... А может быть, Зина?

Он глядел на Зину, на лицо ее, еще не утратившее мечтательности, и не видел ее, так увлекся мгновенно возникшей картиной. И тут вспомнил, что это она его навела на такую мысль. И подумал: невидимая женщина в его комнате может быть Зиной. И не знал, как отнестись к этой мысли...

– Ты еще собираешься поступать в институт?

Он кивнул.

– Подавал бы в заочный... В политехнический, например. Ездил бы на сессии... И здесь бы – условия для занятий...

Зина тоже размечталась, пропала ее жесткость, и усмешка не появлялась на губах.

Алексей прошелся между столами и каким-то одеревеневшим голосом с упорством стал продолжать свою мысль:

– Вот и получится: по расчету... Что ты мне предлагаешь?.. Я тебе о чувстве говорю, а ты о квартире.

Зина развела руками.

– Господи, какой дурак!

И опять эта ее усмешка. Села к столу, достала синьку из-под пачки чертежей, принялась рассматривать, не обращая внимания на Алексея.

Он стоял в другом конце комнаты и сказал оттуда:

– Как хочешь меня называй. Мне обидно, но я не обижусь.

Это он одними губами сказал. А внутри упорно жила, но хотела уходить та смутная картина комнаты с невидимой женщиной, составлявшей, как сейчас уже Алексей понимал, всю долгожданную домовитость, весь уют. И полки с книгами, которые по его мысли были главным, отступили в тень, и окно с неиссякаемым светом полярного лета замутилось, и стол, сбитый из струганых досок, растворился в каком-то беспокойстве, ожидании...

Алексей удивился всему этому, и ему опять показалось, что женщина – Зина... И даже если не совсем Зина, то может быть Зиной. Но ведь он ее не любит. Он не искал ее. Здесь чистая случайность, редкое совпадение судеб. Зина выходит из вертолета на площадку, которую он только что построил... Он же совсем равнодушен к Зине. Тем более что она так открыто предложила ему трезвый расчет на совместную жизнь в будущем доме на правом берегу. Там, где все было неопределенно, все расползалось и не хотело обретать форму, она вбила гвоздь, построила дом и назвала комнату, в которой можно жить. И Алексей, убежденный, что не может быть жизни в построенной Зиной комнате, вдруг заколебался.

– Зина... – тихо позвал он, стоя в дальнем конце конторы.

Она не подняла головы от чертежей.

– Иди, отдыхай. Мне надо знакомиться с документацией. Ты мне мешаешь. Иди, иди!

Карандаш взлетел в ее пальцах до уровня лба и застыл. Не понятно – она смотрит чертеж или прислушивается к шагам Алексея.

Он осторожно прикрыл за собой дверь, надел накомарник и опустил сетку.

11

Длинного парня звали Валерой. Алексей его встретил на дощатом тротуаре, ведущем к палаткам. Тот нес на вытянутой руке кукан, унизанный рыбой.

– Во харьюзов-то! Гляди ты! В пороге их тьма! Только успевай таскать! На одну удочку стоко! Во-во, вишь: еще хвостом бьет! Идем скорей ужинать! Ну, паря, тут это да! По мне, если рыба – ничего не надо! Могу без хлеба. Жить можно!.. А как лезли, как лезли! Эх, ну прямо сказка! Во как лезли: чуть закинешь – тут как тут! Еще кинул – обратно попался! Ну ты подумай! И харьюзы-то каки, ты погляди, погляди! – крутил Валера свой кукан и захлебывался от восторга.

Алексей непонимающе смотрел. Он еще не отрешился от встречи с Зиной. И Валера, и кукан хариусов, и восторженные слова рыболова – все казалось какой-то чепухой.

Нырнули в палатку. Там почти все в сборе и многие уже дремлют в спальных мешках.

Валера бросил рыбу на стол и пробрался в угол, где в закутке из досок рядом с его матрацем поскуливал щенок. Повозился с ним, покормил чем-то и вернулся к столу, где в большой миске присолил свой улов. Все быстро, легко, на скорую руку.

– Ребята, через немножко будет малосольный харьюз! Кто хочет – налетай! Можно с хлебом, а я лично так, безо всего.

Население палатки зашевелилось, некоторые даже стали вылезать из спальных мешков.

В дверь заглянул Петр, увидел Алексея, зашел, поплотной запахнув полог.

Алексей очень ему обрадовался. Сразу тогда, в пути еще сдружились и уже не могли, чтоб каждый день хоть ненадолго, а встретиться. Сейчас именно Петра и недоставало Алексею, и Алексей обрадовался, увидев его.

– Налетай, братва, готово! – крикнул Валера, прожевывая первого хариуса, захлебываясь соком.

Друзья тоже подошли к столу, выудили из миски по рыбе, взяли по ломтю хлеба.

– К порогу сходим? – спросил Алексей и, не дожидаясь ответа, уже знал, что – да, пойдут. Уловив этот их уговор, Валера выудил из миски еще две жирные рыбины и вручил им по штуке.

– Кушайте, ребята, пока свежие! Потом пересолится – заржавеет. Тут много еще – всем хватит! Я вот перемет приспособлю. Знаешь, на перемет сколь можно брать? У‑у‑у, брат, за вечер – мешок рыбы, не меньше! Не веришь? На спор!

Спорить не стали, ушли по излюбленной своей дорожке. Оба устали за день – плечи и спина отяжелели, и тянуло в сон. Но шли, пересиливая усталость, и в этом было какое-то особое удовольствие – оттянуть время отдыха.

Прогремели сапогами по мосткам, ступили на сырой, перетолченный с грязью мох, пошли к реке, гудевшей под скалами.

Алексей рассказал Петру о встрече с Зиной и обо всем, что было. Сбивчиво, запинаясь рассказал. И только о будущем не сказал. Мысль о будущем не укладывалась в голове. Он приучил себя не думать о Зине и поэтому никак не мог еще принять ее слов. Но слова ее жили и непонятным образом наполняли грудь, вытесняя стеклянный слиток, который там, казалось, прочно отлился и улегся.

Это тревожило, выбивало из привычного хода жизни, и Алексей не находил, как обо всем сказать Петру. И наверное, поэтому слова его были тусклы, незначащи, и Петр ничего на них не ответил, лишь кивал, вспоминая то зимнее... Ту женщину на белом снегу, когда таскали ящики и было ни до чего... И с чем-то прощались, и не скоро еще до Большой земли, до обжитых мест... Это прошло, но осталось: одинокая лыжня... И еще – там, на скалах, ее контур с планшетом на ярком небе...

И Алексею стало обидно, что он так равнодушно ко всему этому отнесся. И самое чувство обиды еще раз подтверждало, что слова Зины задели глубоко и он уже стоит перед гранью будущего, которое казалось далеким и неопределенным, а сегодня сразу проступило ясно и четко.

И он, будто проснувшись, по-новому услышал грохот реки, увидел плиты и кубы скал, черные лиственницы на том берегу и палатку, мутневшуюся среди зарослей – там, где вскоре предстояло ставить дома...