Текст книги "Летний снег по склонам"
Автор книги: Николай Димчевский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 27 страниц)
Рогов почувствовал, что успокаивается. Так и должно быть. Когда дело начинается, всегда спокойней. Даже в пот ударило. Куда это годится? Как курсистка перед экзаменом. Но теперь спокойней, спокойней. Все обойдется.
– Начали! Качай, Валентин Семеныч! – махнул Рогов, порылся в кармане, выбросил пустую пачку и попросил у Никифора Данилыча папироску.
Закуривая, он отмечал про себя, как дрогнули шланги, как из форсунок выплыли облачка распыленного раствора и медленно потянулись над тандером. Рогов знал – сейчас олени могут испугаться, поэтому заранее послал двух пастухов, чтоб удержать стадо, если оно метнется в сторону.
Олени остановились, прислушиваясь, настороженно вытянули морды. Шипение форсунок напоминало им жужжание овода. В середине стада, около хорея, воткнутого в землю, – пустой круг – испуганные олени отошли, заподозрив недоброе. От Василия Матвеича, который медленно помахивал хореем со шлангом на конце, они шарахались, как от роя оводов.
Бедняги... Запуганы своим врагом. Ни волки, ни медведи не жучат их сильней этой твари. С оводом никакого хищника не сравнить, даже комар и тот добрей. И ведь не очень заметный вроде бы зверь, этот овод. Бывает, даже не садится на оленя и не жалит – повертится у морды и улетит. Вот его-то больше всех и боится стадо. Не из простого любопытства вертится он. Здесь самое его коварство. Пролетая возле оленьих ноздрей, овод, не садясь, с воздуха, с лёта впрыскивает в ноздрю заряд личинок. Тут уж фыркай не фыркай – личинки останутся. Приклеиваются они как-то внутри. Останутся, созреют, и начнется пытка. Из ноздрей они расползутся по всему телу – измучают, измотают. В конце концов изнутри влезут под кожу, пропорют ее и только тогда превратятся в коконы. Так и выглядывают коконы из-под шерсти, и олень вынашивает их, пока не вылетят оттуда молодые оводы. А на шкуре остаются дырки. Рогов насчитал на одной шкуре тысячу дырок!
Как тут не бояться звука, похожего на гуд оводиных крыльев. На памяти Ивана Павловича случалось, когда измученное стадо бросалось прочь, едва зашипят форсунки. Но сегодня все удачно – олени быстро поняли, что звук другой, и перестали сторониться шлангов.
Наблюдая за ними, Рогов сам успокоился. Папироска погасла, не заметил. Так и стоял, отдыхая, радуясь, что олени быстро привыкли. Чуть погодя, они даже улеглись около хорея со шлангом. Значит, комар и оводы там пропали. Потом и все стадо легло отдыхать. Невиданное событие: в комариный день отдыхать!
Пастухи загомонили по-своему.
Иван Павлович бросил погасшую папироску, вытер платком вспотевший лоб.
– Замечаете, и здесь комаров меньше.
– Меньше. Заметно меньше, – подтвердил Валентин Семеныч. Его-то комары донимали сильнее всех, поэтому уж если он признал – значит, и вправду из затеи получается толк.
Петя, сменивший его у насоса, ничего не сказал. Качать было трудно и разбираться в комарах некогда.
Иван Павлович, прохаживаясь неподалеку, снял шляпу, немного позже расстегнул пиджак и тоже снял, положил на мох. Потом закатал рукава ковбойки, пошел к стаду; осматривал оленей, поглаживал по спокойным мордам, трогал рога, проверял, не сядет ли комар на голую руку. Не садился, совсем не стало комаров.
– Тут вовсе нет! – крикнул он пастухам и стащил рубашку вместе с майкой. – Видите: вовсе нет, не кусают!
В голосе его и во всей поджарой, подвижной фигуре было столько радости и торжества, что пастухи и ветеринары одобрительно замахали руками, засмеялись.
– Здеся нет! Харош твой лекарств! – крикнул Зосима и развязал платок.
Рогов ходил по тандеру в одних брюках, осматривал плечи, грудь, руки. Комары не садились. Он и брюки снял бы, если б не возиться с сапогами да портянками. Предстояло еще одно дело, и время терять не хотелось...
Со стороны Рогов чем-то напоминал факира, показавшего удивительный фокус и наслаждавшегося впечатлением зрителей. Да это и вправду было невиданно – оголившийся человек в жаркий вечер, в разгар комариного лета, когда без ватника или суконного гуся и нос нельзя в тундре показывать.
Однако Иван Павлович не позволил себе долго упиваться победой. До конца убедившись, что комара нет, он оделся и начал готовить испытание другого препарата. Дело это было по исполнению попроще, поэтому Рогов и отложил его напоследок, но значило оно во всей нынешней поездке несравненно больше, чем только совершенное, мелкое и в общем верняковое чудо.
– Ой, ой, один лекарств мало, разом другой нада! – удивился Зосима. – Этот лекарств харош! Хватит, отдыхай, чай пить пойдем!
– Некогда чаи распивать. Времени мало, Зосима. А насчет «лекарства» что ж тебе сказать?.. То, что мы сейчас пробовали, уничтожает комаров над стадом, часа через два они опять налетят из тундры. Но я привез еще препарат – он отпугивает комаров. Им надо опрыскивать каждого оленя. Полагают, что после опрыскивания насекомые побоятся садиться на животных сутки и больше. Понимаешь, что это значит? Сутки, а то и двое-трое олени смогут спокойно кормиться в самую комариную пору!
– Ям-ям![22]22
Ям-ям! – Хорошо! (хант.)
[Закрыть] – зашумели пастухи.
Иван Павлович застегнул пиджак, надел шляпу. Вот сейчас и начнется главное. Потом, если по-настоящему ставить опыт, надо испытать препарат на Ямале. Это рядом, можно вскоре туда выбраться. За Ямалом, конечно, север Якутии. Видимо, не раньше будущего года. И Чукотка.
Рогов совсем размечтался. После удачного опыта все показалось близким и осуществимым. И чувствовал он себя по-молодому тревожно, изначально как-то, словно жизнь только открывалась впервые.
Никифор Данилыч, Зосима и Кузя повели ветеринаров от чумов за озеро, в овражек. Еще днем туда специально для испытания отогнали оленей.
С каждым шагом комарье набрасывалось все гуще, и чудеса, свершенные Роговым на тандере, вспоминались уже как сон. Здесь, в низине, комары вились туманом, и олени были покрыты серым шевелящимся пухом.
Расположились в горловине оврага. Иван Павлович достал из рюкзака фляжку, отлил в склянку прозрачную жидкость, пристроил грушу, как в парикмахерской. Вот и все приготовления. Зосима и Кузя привели испуганного хора, держали за рога, не пускали убежать. Валентин Семеныч взял у Рогова склянку, подошел к оленю.
– Позвольте освежить? Чем желаете, «Шипр» или «В полет»?
– Сначала ноги ему «освежите», – попросил Рогов и тут же спохватился: – Погодите, погодите! Что ж мы делаем. Петя, у тебя глаза молодые – сосчитай, сколько примерно комаров на дециметре шкуры. Ноги посмотри, бока, спину, морду. Никифор Данилыч, будь добр – повяжи хору на рога веревочку, чтоб знать, какой обработан.
После этих приготовлений Иван Павлович нетерпеливо и азартно приказал: «Освежай!» Присел на корточки смотрел, как под струей от пульверизатора съеживались и осыпались комары. Опрысканного оленя отвели к кустам и привязали. Рогов поминутно бегал туда смотреть.
– Не садятся, черти! – радовался он на весь овраг.
– Э, Палыч, маленько ночь обожди! Ночь теплый нонче – комара много. Лекарств не поможет, гляди! – поддразнивал Зосима, придерживая нового хора.
– Не каркай. Тоже мне ворон нашелся, – ворчал Рогов. А сам радовался, как удачно и хорошо все складывается. И время для наблюдений остается. Тут пришла ему мысль поехать на опрысканных оленях в соседнее стадо, километров за двадцать, посмотреть, как быки поведут себя в работе. Но это попозже, денька через два-три...
Проснулся Иван Павлович раньше всех. Собрался было к ручью умыться, да свернул к овражку, где оставили вчера оленей. Так и пошел с полотенцем через плечо.
Утро влажное, парное, низкие облака неподвижны, готовы брызнуть мелким дождем, сырая дымка закрыла округу, задернула горы. Комары, неистовствовавшие всю ночь, стали еще злей и прилипчивей. Теплая погода ярила их, доводя до исступления. Ад кромешный. Лучше нет для проверки вчерашнего опыта.
Рогов быстро шел по едва заметной тропке среди травы и березок. Вот и овраг. Спина хора, привязанного арканом, виднелась за кустами.
Чертово волненье... Подхватило, даже сердце зашлось. В грудь точно комар впился – остро и тонко прокололась боль. Ну, чего волноваться? Если б сам препарат придумал – было б понятно. А тут всего-навсего проверка чужого труда. Не удачный – будут доделывать, удачный – очень хорошо... Но волнение не умеришь словами. Да еще эта боль в сердце некстати.
Иван Павлович положил полотенце на кочку, растер под пиджаком левый бок. Глупейшая нерешительность – стоять рядом и гадать, когда надо просто подойти и посмотреть.
Держась ладонью за грудь, он шагнул к оленю. Хор отпрянул к кустам.
– Ты куда... не бойся... не надо бояться... не на... – бормотал Рогов. Он почти вплотную подошел к оленю и внимательно его осмотрел.
Сразу отлегло. И сердцу стало легче. Ни на морде, ни на ногах комаров не было. Подлетали, но не садились. Только на спине копошились. Верно, плохо опрыскали.
Что ж, вполне хорошо. Теперь и волноваться незачем – все ясно. Сердце еще покалывает. Успокоится. Сейчас умыться холодной водой, почаевать, и пройдет.
Над чумом уже тянулся дымок.
Марфа Ивановна и Катя подвязывали полог. Никифор Данилович нагнулся над рукомойником у входа.
– Не садятся, – сказал Рогов вместо «доброго утра».
Вести этой больше удивились, чем обрадовались. Такое отношение огорчило Ивана Павловича, хотя удивление тут было вполне уместно. Он понимал и все же огорчился. Стоило волноваться, хвататься за сердце... Он ждал радости, а получилось, точно фокус показал. Ну и ладно. Сначала все кажется фокусом, а потом привыкают. Радуются редко. Наверное, это старомодно – волноваться, радоваться... Опять нюни, эмоции. Надо трезвей ценить жизнь и работу. Трезвым легче.
– Сегодня осмотр больных, – буднично сказал Рогов Никифору Даниловичу. – Давай всех с копыткой, у кого что еще не в порядке – всех отловим и полечим. Непривитой молодняк – на прививки.
Приготовления невелики – сдвинули несколько нарт, разложили коробочки ампул, баночки с присыпками, инструменты. Вот и все. В деловых мелочах Рогов немного забылся и успокоился, он уже теплей смотрел на ветеринаров и на пастухов, которые со связками арканов, перекинутых через плечо, отправлялись к стаду.
Начинался ёр[23]23
Ёр – отлов оленей, ёртовать – ловить оленей.
[Закрыть]. Эта работа больше походила на состязание, кто ловчей бросит аркан, скорей поймает нужного оленя. Женщины и ребятишки вышли из чумов посмотреть, да и ветеринары не упускали случая полюбоваться. Потом будет не до этого, а пока можно.
Иван Павлович вовсе забыл о дурном настроении. Работа сегодня большая, и день начался с удачи. А ёр – просто загляденье. Все должно быть хорошо. Он присел на край нарты, положил руки на колени и, ссутулившись, смотрел, как пастухи бросают арканы.
Красивей всех ёртовал Данила. Он – словно один мускул – так ладны его движения. И выбирал он самых трудных, быстрых оленей. Вон хор с обломанным рогом, почуяв, что прицеливаются, бросился в сторону, погнал в тундру. Данила побежал вслед, раскручивая над головой связку аркана. Бежал ровно, легко; не бежит – летит, уцепившись за аркан, даже движения ног не заметны. Вся его литая из одного мускула фигура с протянутой к небу рукой виделась разом, не дробясь на мелочи, только аркан черной баранкой крутился над головой. Данила бежал быстрее оленя, выбирая нужный момент. О том, что этот момент наступил, все узнали, когда баранка отделилась от руки Данилы и, утоньшаясь, полетела. Казалось, баранка растаяла в воздухе – от нее осталась одна тонкая петля, которая плавно опустилась на оленьи рога и захлестнула их у самого корня.
Олень встал на дыбы, от него к Даниле, мгновенно вросшему в землю кряжисто расставленными ногами, протянулась звонкая струна аркана.
– Ай, молодец! – выдохнул Рогов, с удовольствием ощущая спокойную радость, наполняющую грудь. Сейчас начнется привычная работа, которой нужны руки, нужно внимание и которая не будит будоражащего волнения, как давеча при испытаниях.
– Молодец, молодец! – обрадованно повторил отец Наташи, оглядел окружающих и восторженно выкрикнул: – Харош пишет-читает, харош аркан бросает, харош весь!
– Кругом хорош! – засмеялся Рогов.
– Кру́гом, кру́гом харош! Ой, харош Данила! – затараторил старик, еще раз перебирая все лестное о зяте.
Наташа опустила край шали на глаза.
Данила вел оленя. Хор суетливо перебирал ногами стараясь вырваться, но согнутая в локте рука пастуха даже не дрогнула, а пружинистая фигура не покачнулась. Данила был сильней и ловчей оленя – это все видели.
И Наташа видела из-под опущенной шали. Она-то лучше других знала его силу и неутомимость во всем: в ёртовании, в езде по тундре и в любви. От этой силы сейчас у нее стыдно и сладко болели ноги и спина.
Рогов и Василий Матвеич осмотрели оленя.
– Пилить рога – совсем изломаны.
Хора повалили, привязали куском аркана к тяжелым нартам.
– Держи голову, – кивнул Пете Василий Матвеич и провел у корня рога ножовкой. Простой ножовкой – такой пилят доски... Густо засочилась кровь, карминовые капли покатились по оленьей морде в траву. Хор дрожал, подернутые синевой глаза налились слезами. Отпиленный кусок рога упал на землю. Обрывком бечевки Петя перетянул корень, чтоб не слишком текла кровь. Отпилили второй рог. Оленя оставили привязанным у нарт – привыкнуть к боли, иначе сбежит в тундру. На фоне зелени кровоточащие спилы как две звездочки. Хор тяжело дышал и вздрагивал. Петя гладил его по сине, вытирал с морды кровь пучком мха. Но особенно жалобиться некогда, тут не один этот хор, всех не нажалеешься. Работать надо, а не жалеть.
Едва Данила отошел, Зосима привел непривитого теленка, повалил, лег на него. Иван Павлович наполнил шприц, показал Пете, как колоть вакцину. Следующего теленка Петя колол сам. Привитым пастухи ставили метку – надрезали ухо и отпускали.
Потом присыпали язвы у копыт, опять пилили рога, осматривали, нет ли куколок овода... Оленей вели одного за другим – успевай поворачиваться. Ожидающих очереди валили на землю и ложились на них, чтоб не сбежали и не брыкались. После лечения отпускали, и они очумело бежали к стаду.
– Присыпать больных копыткой могли бы и сами, – ворчал Рогов на пастухов. – У вас же есть аптечка и лекарства есть.
Зосима, державший теленка, засмеялся:
– Аптечка был. Олешки рогами разбили, лекарства топтали, сами лечились!
Во второй половине дня заморосил дождь, мелкий, теплый и совсем отвесный из-за безветрия. Сначала его не замечали, но постепенно он все просквозил своей медленной, въедливой сыростью.
– Шабаш, больше невозможно, – сказал Рогов, смахивая с подбородка дождевые капли.
Все только и ждали этих слов.
– Чай пить, свеженину есть!
Зосима и Кузя прирезали годовалого хора (ноги шибко побиты копыткой). Едва он свалился, мигом перехватили острым ножом шкуру на голове у рогов, на шее, у ног, надрезали вдоль брюха и легко стащили, как чулок. По телу оленя еще бежали судороги, а Зосима уже вспорол его, достал печень, оделил каждого, кто хотел. Петя мог только смотреть. Иван Павлович взял горячий еще от живого тепла кусок, окунул в кровь и стал жевать, чувствуя, как живительный сок проходит по горлу и снимает усталость.
Тихон Савельич, батюшка Наташи, ел оленью губу – лакомство для самых почтенных. Взяв в зубы конец полоски мяса, он ловко отсекал его бритвенно-острым ножом у самого рта и, прожевывая, успевал тут же подхватить полоску губами.
Собаки, почуяв запах крови, прибежали и, жадно ворча, смотрели в глаза Зосиме.
Отведав свеженины, передали тушу женщинам, пошли отдыхать в чум, ждать жаркого и чая.
От дождливого безветрия дым совсем не вытягивало И он наполнял чум едким туманом. Глаза слезились, в горле першило. Все сразу распластались на шкурах – внизу было легче дышать.
Рогов прилег на бок, но тут же повернулся на спину. Снова тонко и остро кольнуло сердце, второй раз за сегодняшний день. Нехорошо. Только начали работу, и такая петрушка...
Ладно, сегодня отдыхать. Под дождичек дело все равно не клеится, а отдыхается хорошо. Он лег на подушку повыше – там из щели между брезентом и землей поддувал свежий воздух, и дышалось легче. Боль перестала, постепенно пришло спокойствие и умиротворение.
Сонно гудели голоса пастухов, трещал в костре сырой тальник, бурчало мясо в котле. Бесформенными тенями проплывали за дымом фигуры хозяйки и помогавшей ей Кати. Когда костер вспыхнул, дым рассеялся, очертания обрели четкость. Сознанье наполнилось мелочами и размеренной повседневностью.
Олененок, любимец Фильки, подошел к Рогову и принялся жевать ушко сапога, оттопырившееся на завернутом голенище. Расставив узловатые ноги, он почти положил голову на пол и увлеченно тянул сапог к себе. Потом увидел Фильку, сидевшего у очага, бросил сапог, подошел к нему, стал лизать макушку, поднимая волосы ежиком. Филька смеялся, как от щекотки. Вдруг олененок перестал ласкаться, поднял мордочку, задумался. Филька едва оглянулся, понял, что тому нужно. Сорвался с места и тотчас вернулся с детским горшком в руках. Это было очень вовремя. Едва Филька подставил горшок, олененок брызнул тонкой струйкой. Фокус этот всегда удавался мальчишке и всякий раз вызывал смех. Видно, и олененку нравилось общее внимание, он совсем разошелся в своих проказах: подскочил к Никифору Даниловичу, который, сидя на корточках, плел новый аркан, принялся стучать копытцем передней ноги ему по спине. И это все с такой озорной мордочкой, с такой грацией и желанием понравиться, что не удержишься от смеха.
Представление продолжалось бы долго, если б не собака, лежавшая у входа. Как раз в тот момент, когда Филька хотел заставить олененка встать передними ножками на плечи отца, в чум пролез пес Данилы, началась оглушительная свара, собаки сцепились самозабвенно. Ни на кого не обращая внимания, они покатились мохнатым клубком по ногам отдыхавших людей. Клочья шерсти, вой, визг и лай вихрем закрутились по чуму.
И тут Филька показал себя.
– Чай, чай! – тонко закричал он.
Собаки очумело остановились, сжались и тотчас выкатились вон из чума.
Покой восстановили, но олененок не хотел больше участвовать в фокусах, он обиженно стоял в сторонке и смотрел на полог, за которым скрылись псы.
– Почему ты их пугаешь чаем? – спросил Петя.
За Фильку ответил Зосима:
– Они чайник проливали, лапы ожгли. Теперь «чай» боятся, тундра бегут!
И снова все вернулось в размеренное русло. Никифор Данилыч продолжал плести аркан; жена Кузи вырезала из шкуры узор для нового совика; Марфа Ивановна, пока готовилось мясо, разминала камус – сухую кожу с ноги оленя.
Включили радио, приемник захрипел, и вдруг ясно и чисто прорезалась мелодия из «Лоэнгрина».
– Оставь, оставь, – попросил Рогов Зосиму и устроился поудобней на подушке.
Его всегда удивляла и влекла эта контрастность жизни. «Лоэнгрин» из закоптевшего у костра приемника, привязанного куском аркана к шесту чума. Это не экзотика, это сама жизнь. В ней прошлое всегда тянет росток в настоящее. Этот чум, этот древний пастушеский уклад есть и долго еще будет, потому что лучше ничего не придумано для людей, разводящих оленей. Транзисторный приемник и шкуры, сшитые жилой, существуют одновременно и одинаково нужны человеку в тундре. Все есть и все нужно.
Рогова всегда удивляло стремление некоторых людей рисовать современность в виде стеклянно-бетонных городов, а человека в виде всезнающего ученого, тогда как не мало первобытного существует еще во многом. И весь мир всегда многослоен, и слои переходят друг в друга так, что их не разорвать. И наверное, мудрость в том, чтобы видеть все разом, понимать переплетенье древности с современностью. Не закрывать глаза на древность, а увидеть, почему она живет сейчас, в чем ее сила и обаянье. Ибо древность во многом – не отсталость. Живая древность – это и современность, потому что современность не может без нее обойтись. И оленя, прежде чем привить ему новейшую вакцину, нужно поймать древним арканом.
Так думал Рогов, отдыхая на шкурах и впитывая покой.
Собака вернулась в чум, легла у входа, уткнулась мордой в лапы и смотрела в костер. Олененок устроился рядом, положив ей на спину переднюю ногу с точеным копытцем.
Чум наполняла музыка, он гудел и пел, как удивительный шаманский инструмент. Отточенные, чистые звуки свободно жили здесь, обретая выразительность почти немыслимую.
За чаем Петя обглодал кость и бросил в костер. Никифор Данилович метнулся к очагу, выхватил ее из углей, отдал собаке. Молча сел к столику, угрюмо и недобро посмотрел на Петю. Ни слова не сказал, но какие-то жесткие и острые слова кипели на его сжатых губах и в глазах.
Петя не мог понять, чем прогневил пастуха. Позже Зосима объяснил ему – если сжечь в костре кость, или шкуру, или мясо оленя, – у живых оленей слабые жилы будут, болезни их одолеют и волки. Такое поверье старинное – нельзя ничего жечь от оленя в костре.
Несколько дней прожили в чумах у двух озер. Погода разгулялась, наладилось вёдро, и Рогов решил съездить в соседнее стадо на речку Кочпель, что родится в снежниках Полярного Урала. Не терпелось проверить препарат на ходу, в тундре. И еще – посмотреть, как зреют личинки мошки́ в верховьях, договориться с пастухами об обработке их стада.
К вечеру отловили ездовых оленей, опрыскали, запрягли в нарты. Иван Павлович надел плащ, положил в карман два сухаря и тронул упряжку.
Вскоре за увалом, южнее чумов, открылась долина. Горы засветились приглушенным фиолетовым сияньем, желтое небо совсем освободилось от облаков, тишина наполнила мир.
Олени продрались через кусты к воде. Зазвенела река, она была совсем мелкой, вода не доставала до сиденья.
На том берегу – ровная моховая тундра.
Иван Павлович не торопил оленей, спешить было некуда. Он вдыхал тундровый настой, смотрел на горы, на небо, на густеющую медь зари. Безмятежность этого громадного мира входила в грудь, и все становилось нереальным, как во сне.
Он увидел в густой зелени яркие звездочки морошки. Остановил упряжку, обмотал повод вокруг руки, набрал ягод, высыпал в рот целую горсть. Морошка была сочная, как яблоко. Да, соком она напоминала яблоко. Иван Павлович мельком вспомнил подмосковный свой садик и четыре яблони среди грядок и внучку, сидящую на скамейке.
Олени потянули вперед, Рогов побежал за ними, ловко прыгнул на нарты, вскинул хорей.
И тут острая, как удар ножом, боль в сердце затмила небо. Иван Павлович выронил хорей и лег на правый бок. Когда щека его коснулась вытертой шкуры сиденья, в глазах прояснилось, и он увидел совсем рядом возле нарт удивленно вытянутую шейку куропатки и черный глазок, смотревший доверчиво и спокойно.
