Текст книги "Летний снег по склонам"
Автор книги: Николай Димчевский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 27 страниц)
– Ой, ой, гля́дитеэ, Зосима подкинутых нашел! Ну, Зосима, те́перь же́нись, хозяйку бе́ри! – смеется Константин Кузьмич и повторяет свою шутку по-хантыйски.
Все с добродушным смехом смотрят на Данилу и Наташу, но те не шевельнутся, бровью не поведут. Точно запаянные в кусок синего стекла, они не слышат шутки.
Константин Кузьмич кружил среди оленеводов, пока из-за полога в дверях не показалась Фекла Тихоновна, которая подала знак, и он пригласил всех в дом. Но гости пошли не сразу. Некоторое время они еще продолжали беседу, как бы не расслышав приглашения. Тогда Константин Кузьмич взял под руку Рогова и потянул в дом. За ним, как за старшим, пошли и остальные.
– За вожа́ком все стадо идет!
Беседа продолжалась и на ходу. Приглашение к столу придало ей еще больше огня. Деловые разговоры о комаре и оводе, об упитанности оленей, о болезнях и лечении все чаще перемежались рассказами об охоте и потешными историями.
Изба наполнилась людьми – негде повернуться. За маленький стол в углу, заставленный тарелками и бутылками, казалось, не могли б сесть и четверо. Но уселось двенадцать человек: вдоль стен на лавках, а с другой стороны положили две доски на табуретки.
Небольшая заминка вышла перед началом обеда – никто не решался взяться за первую бутылку. Однако заминку быстро одолели, в один голос предложив разливать Ивану Павловичу. Тот составил все стаканы, чашки, кружки и пластмассовые стопки в ряд по краю стола, содрал фольговую окрутку с горлышка и, прищурив глаз, быстро и точно разлил содержимое бутылки всем поровну. Получилось помалу, поэтому он таким же образом разлил и вторую поллитровку.
Опять несколько помялись, прежде чем взять «бокалы». Неловко было тянуться за большой кружкой, а маленький стаканчик брать не хотелось, хотя все знали, что всюду налито поровну.
Снова не обошлось без Ивана Павловича. Он протянул кружку хозяину, а себе взял самую маленькую стопочку. Мужчины оживились и разобрали остальное. Женщины, как полагается, пожеманились.
– Ну, пейте – машина без воды не работа́ет, – подмигнул Константин Кузьмич.
Иван Павлович подцепил самый сочный кусок хариуса, причмокнув, откусил и смаковал, полузакрыв глаза, покачивая головой. Давно не пробовал свеженины и теперь отводил душу. Нежная рыба таяла на языке, и рот наполнялся речным ароматом. Рогову чудилась цветущая тундра, свежесть ветра, вкус воды, текущей со снеговых вершин, чудился острый запах свежескошенной травы, исходящий от оленьего стада на сочном пастбище...
Петя взял рыбу с опаской. Шутка ли – только что сам видел, как хариусы трепыхались на кукане, и вот их чуть присоленных подают к столу. Сначала потихоньку лизнул. Ничего страшного. Откусил, пожевал. Вроде бы похоже на малосольную селедку. Петя еще не понимал всей грубости своих сравнений.
Получилось так, что Данила оказался в углу, с другого конца от Наташи. С ней рядом уселся Зосима, от которого не отходил ее старший сын. Зосима как-то незаметно выпил водку, съел что-то и все время занимался с мальчишкой. Потихоньку ворковал ему на своем языке – может, сказку рассказывал, может, про дедушку говорил. Мальчик прильнул к нему, обхватил его коленку и смотрел не отрываясь в лицо.
А Данила и Наташа смотрели на сына. Друг на друга за столом они совсем не смотрели – только на сына. И молчали.
Константин Кузьмич сказал что‑то по‑коми Фекле Тихоновне. Та засмеялась потихоньку и ушла в кухню. Потом то же самое сказал по-хантыйски и перевел для русских:
– Мальчик отцов перепута́л. Зосиму за о́тца приняал. Ой, ой, Наташа, получишь от мужа горячих!
Все смеялись. И Наташа смеялась. И Зосима.
Данила едва улыбнулся. В своей задумчивости он, вероятно, не разобрал шутки. Он сидел, прямой и не привыкший к избе. Он был словно кусок простора, затиснутого в четыре стены – и сам не мог уместиться, и стены не могли его удержать. Другие пастухи, как сели за стол, сразу стали домашними, привычными. Один Данила не приспособился к дому и сидел, чужой всей этой домашней обстановке. Он сбросил платок на плечи и завязал большим узлом на груди. Красная кайма тревожным огнем горела на почерневших бревнах стены. Лицо неподвижно и резко прочерчено в тесной полутьме, наполнявшей угол.
Разговор неизменно возвращался к оленям, к стадам. Стоило одному начать, как заговорили все.
– Тяжелое лето, – сказал Василий Матвеевич, – жара, безветрие... А уж комара и овода – не приведи бог. Олени совсем отощали – по нескольку суток не отдыхают, бегают, спасаются от укусов. И днем, и ночью покоя нет. Хоть бы холодный ветер подул. Здесь, у реки, есть, а в тундре совсем тихо. Вот уж две недели ад кромешный.
Отвлекшиеся было от обычных мыслей и развеселившиеся пастухи согласно закачали головами, приуныли.
– Да, сей год кома́ра много, уток мало, – вздохнул Константин Кузьмич. – Че́го не надо все́гда много. Недавно гуся видел. Хотел стре́лять, а е́го орол взял. Унес к се́бе. Я и не дума́л, откуда орол? Такой орол – мале́нького оленя потянеэт. Зачем тут орол? Не нужон. Гусь нужон, утка. А тебе, пожалуста, – орол!..
Зимой петли стави́л на куропатку. Пошел глянуть – попали совы. Двадцать сово́в? Зачем столько сово́в? Не нада. А куропатка и́дет мало. В день тридцать-сорок. Было раньше сто сорок. Два ме́шка: не́сешь, не́сешь – ой, ой, сколько птиц, тяже́ло.
– Чего ж удивляться, что птицы стало меньше? – перебил его Рогов. – Ты два мешка, я два, Данила два – вот и побили птицу. Остались совы да орлы... Вчера в поезде с геологами разговорился. Так они и петель не ставят теперь на куропаток. Идут в горах вдоль телефонных проводов и собирают птицу в мешок. Оказывается, куропатки разбиваются о провода...
Иван Павлович сжал подбородок пальцами и стиснул губы.
Здесь Фекла Тихоновна внесла большую миску, полную дымящейся оленьей печенки.
– Хо-хо! Палыч, работа́й! Закуска стынеэт! – протянул Константин Кузьмич свою кружку.
Рогов поднял на него глаза, но не двинулся.
– Че́го невеселый? Куропатку жалеешь? Ничего не плака́й, нам хватеэт!
Иван Павлович усмехнулся, взял бутылку и стал разливать.
Вареная оленья печенка очень понравилась Пете. Она была нежней и вкусней куриной. Закусывая ею второй стаканчик, Петя подумал, что не зря согласился специализироваться по оленеводству...
– Куша́йте, куша́йте. Это для́ вас. Кто тундра живет, куша́ет сырую печенку. Заместо соли кровь макает. Русский так не можеэт: варить надо́, – Константин Кузьмич потрепал Петю по спине и рассмеялся. – Только Палыч можеэт, да не хочет...
– Ну уж это вы зря, Константин Кузьмич. Я, наприме, с удовольствием ем парную печень. И очень люблю, – не без гордости сказал Валентин Семеныч. – Вот айбат по-ненецки не мог. Чего не мог, того не мог. Знаете айбат? – спросил он Петю. – Парное мясо с кровью. Ненцы готовят его по-своему. Оленя не режут, а давят: ремень на рога и под горло. Садятся двое напротив и тянут ремень – каждый к себе. Потом мужчины уходят, и женщины готовят кушанье: сдирают до половины шкуру, вспарывают трудную часть. Каждый своим ножом отрезает кусок, макает в кровь и ест. Говорят, какой-то особый вкус у оленя, забитого именно таким способом. А мне что-то не по себе от приготовления... Наверное, поэтому и не ем айбат. Но когда олень забит по-обычному – парное мясо действительно очень вкусно. Да вы еще попробуете, погодите...
Петя кивал головой и улыбался. Улыбался всем. Ну что за прекрасные люди! Это ж свой мир – тундра, олени, айбат, сырая рыба... и платки у мужчин. Не зря его уговаривал декан специализироваться по оленеводству. Декан тоже хороший человек.
– Ва-а-леттин Семенч, Ка‑а‑ссин Кузич, вы ха‑а-ррошие лю‑ю‑и, – сказал Петя, удивляясь, что язык так плохо слушается. Хотел еще что-то сказать, много сказать, но, когда язык не слушается, разве скажешь хорошо хорошему человеку...
Данила, все время молчавший, спросил что-то у хозяина дома. Константин Кузьмич поговорил с ним. Пастухи согласно закивали головами.
– Данила спрашивае́т, у кого винтовка есть, патроны ость? Нужно́ е́му.
– На какого ж бандита ты обиделся так? – хитро посмотрел Рогов на Данилу, делая вид, что ничего не понимает.
Погасив улыбку, Петя насторожился и спросил, как можно тверже выговаривая слова:
– А что, в тундре бандиты?
– О-хо! – всплеснул руками Константин Кузьмич. – Такой бандит у‑ух!
Под общий смех Петя обиделся и отвернулся. Зачем же смеяться, если спросил что-то невпопад? Он же никогда не был в тундре.
Тут Василий Матвеевич взял его за локоть. Ну, ну, не обижайся. Тут все свои. А бандюга завелся настоящий – ходит за стадом – то оленей испугает, то теленка прирежет, то консервированное мясо испортит – мешки раздерет, по траве раскидает. Медведь это. Еще увидишь. Данила его недавно встретил. Вышел к реке, а он на другой стороне сидит в кустах, смотрит. Данила закричал, собака залаяла, а медведь сидит и смотрит. Видит, нахал, – пастух без винтовки.
– Не пугай, не пугай молодого человека, – вступился Рогов. – Первый раз в тундру попал, а ты сразу: медведи. Еще про волков расскажи, про росомах... Пусть попривыкнет. Это все детали в нашем деле.
Меня удивляет только, почему ж винтовок нет? Помнится, в эти бригады давали карабины и патроны. Я сам хлопотал...
– Бы́ла, бы́ла! Патрон стре́ляли волка. Пустой винтовка ржавел, – почти крикнул Кузя, не сказавший до этого ни слова. – Еще батарейка нужно, «Спидола» тихонько говорит.
– Батареек я захватил, всем дам. А патронов и карабинов нет у меня. Оружие беречь надо. Как же вы допускаете, что ржавеют карабины? Патроны достать нетрудно, винтовки – другое дело...
Ехать собрались поздно – чтоб комар не мешал. Ночь выдалась холодная и светлая. Солнце здесь заходит, но темнота не наступает. Всю ночь горит пласт полярной зари. И небо светится в проемах между черными облаками.
Пастухи, Василий Матвеевич и Наташа с детьми переправились на другую сторону реки еще вечером – управиться с делами: проверить, как отдохнули олени, поправить упряжь, увязать грузовые нарты, запрячь олешков поближе к отъезду.
Ветеринары вышли из дому попозже. Они вздремнули после обеда и чувствовали себя бодро. Над притихшей рекой в безветрии далеко раскатывались голоса.
Как всегда обогнав всех, Константин Кузьмич быстро шел к большой смоленой лодке, уткнувшейся в берег. Ловким движением он отвязал веревку, столкнул лодку в воду и потащил против струи. Только галька хрустела под ногами.
Река быстрая, поэтому надо уйти подальше вверх по течению и там начать переправу, чтоб пристать пониже, около пастухов.
– Эй, Кузьмич, ты чего потащил! – окликнул его Рогов. – Дай молодым поразмяться!
Тот, не оборачиваясь, махнул рукой и тянул, не сбавляя шага, выставив вперед острое плечо.
Валентин Семеныч и Петя догнали его, силком отняли веревку.
– Че́го вы, че́го? Вот напали что медведи́ – не ото́бьешь. Палыч, винт давай – медведи́ озоруют!
Но они уже вели лодку. Не сказать чтоб быстрей, а вели.
Константин Кузьмич снял треух и обмахивался.
– Ох, жарко́... Здоровы ребята у те́бя, Палыч... Как хоры здоровы – в нарты запря́гать надо́.
И, обернувшись к тащившим лодку, звонко крикнул:
– До кре́стов идитеэ! Там стойтеэ!
Шли молча. Галька звенела под ногами, скатывалась и булькала в воде. И больше ни одного звука не было во всем мире. Тундра, река и берег спали в жидком свете полуночной зари.
Кресты выросли неожиданно; они встали на бугре, перечеркнутые полосами темных облаков и красного неба. Они раскинули руки, словно собирались лететь.
Сколько раз уходил Рогов от их подножья в тундру! И пешком, и один на упряжке, и с аргишем... И всегда сжималось сердце, и все еще не верилось, что под крестами – Савельев, Чикин, Ваня Кудрявцев и Кулешов. Точно еще утром разговаривал с ними. Они совсем молодые. Даже Савельев, который тогда казался пожилым, совсем молодой.
Они остались живыми в памяти. Сколько людей перевидал с тех пор, сколько смертей пережил... И все забывается, а эти живут, будто только расстались.
И странно – здесь, у крестов, вспоминая ушедших, Иван Павлович чувствовал себя таким, как тогда – крепким, молодым и отчаянным. Он словно бы выскакивал на несколько мгновений из своего нынешнего обличья и уносился в прошлое. Иллюзия была так сильна, что он какое-то время не мог понять, почему же у их проводника Кости глубокие морщины – ведь он моложе всех.
– Сажайтеэсь, я по́том.
Это Константин Кузьмич уже стоит в воде, придерживая лодку за корму... Да, да, конечно же нет никакого Кости... Костя остался там.
Расселись быстро. Валентина Семеныча как самого грузного оставили на корме, Петю – на нос.
Константин Кузьмич оттолкнул лодку и ловко перемахнул через борт.
Петя хотел было сесть за весла, но Константин Кузьмич лишь засмеялся: разве можно доверить их совсем неопытному парню! Даже Палыча не пустил бы. Никто реки не знает, только он сам. А не зная реки, никакой силой не возьмешь. Вон как она крутит, как несет. Чуть оттолкнулись – берег полетел мимо, лодка точно на моторе идет. Течение тащит ее боком поперек реки.
Константин Кузьмич гребет быстро, сильными ударами. Весла так и мелькают, он работает, как пружина. И все никак от берега не отойдут. А по течению сплавились уже далеко. Кресты уменьшились и стали растворяться в ночной дымке.
Ледяная крученая вода пошлепывает по бортам крепкими ладонями. Даже при свете зари на дне видны камни. Лишь потом, когда берег отдалился, струи потеряли прозрачность, замерцали полосами вороненой стали, начищенной меди.
Здесь, на середине, и оценилась искусность гребца. Впереди, совсем рядом, показались камни. Лодка летела на них бортом. Широкие серые валуны, обточенные волной, как живые лезли навстречу. Среди водоворотов чудилось даже, что их бока вздымаются от дыхания.
Петя, сидевший на носу, видел, что лодка приближается к камням быстрей, чем продвигается поперек течения. Скорей же! Скорей!..
Но Константин Кузьмич греб, не меняя ритма, не прибавляя скорости.
Даже Иван Павлович крякнул и надвинул шляпу на глаза.
Петя совсем перетрухнул и думал только о том, сумеет ли быстро стянуть сапоги и штурмовку, оказавшись в ледяной воде... Он на всякий случай расстегнул пуговицы и вцепился в борт.
Вот и все... корма у камня... Петя почувствовал, что не может разжать пальцы, впившиеся в смоленые доски.
Но ничего страшного не случилось. Корма проскочила в двух вершках от боковины камня.
– О-хой! Про́шли! – крикнул Константин Кузьмич и погреб медленней.
Только тогда Петя разжал руки и отвернулся от воды. Радость пьянящим теплом ударила в голову. Закрыл глаза и сидел так почти до конца пути.
Лодка ткнулась в галечник, кое-где пробитый жесткой травой. Берег пуст, нигде ни пастухов, ни оленей. Пошли к приречным зарослям, за которыми должен быть привал оленеводов. Петя шел последним.
Вдруг за спиной – глухое постукивание. Он обернулся и не мог с места сойти. Сказочное зрелище – сразу он даже не сообразил, что это и есть олени. Он видел, как по медному полотнищу зари проползало странное сплетение каких-то мохнатых ветвей; больше он ничего не заметил сначала – сами олени растворялись в сумраке. Пете почудилось, будто по берегу движется удивительное существо с десятком голов, посаженных на лебединые шеи.
Он побежал к упряжке. Ему показалось, что в нарты запряжено целое стадо – очень много оленей. Потом сосчитал: всего пять...
На нартах сидел Зосима с длинным шестом-хореем в руках. На кончике шеста – костяной шарик, чтоб ненароком не поранить оленя. Зосима легонько дотрагивался хореем до оленьих спин и что-то пришептывал. Поравнявшись с Петей, он осадил упряжку, соскочил с нарт.
Петя подошел к оленям, стал рассматривать и сначала видел только рога – от них нельзя было оторваться. Это чудо – молодые оленьи рога, еще покрытые мягкой шерстью. Такая торжественная корона, плетеная ваза высотой с самого оленя. Как только ее держит маленькая точеная головка!
Петя осторожно погладил мохнатый рог и почувствовал, какой он горячий, податливый, полный трепетного дыханья. Олень слегка вздрогнул и застыл. Петя знал, что в это время года рога болезненны. Олени очень их берегут и опасаются поранить. Знал и ничего не знал до того мгновенья, когда ладонь ощутила дрожь и испуг животного. И сухая оболочка книжных знаний начала наполняться настоящим, живым знанием. И Петя обрадовался.
Он потрепал оленя по мягкой морде, заглянул в глаза, где в черно-синей глубине жил красный закат, река, тундра – весь новый, неизведанный мир, в который Петя сделал первый шаг.
Зосима возился со сбруей, бесцеремонно расталкивал оленей, перебирал ремешки и пряжки. Все было буднично, обычно.
А Петя все не мог прийти в себя. С волнением глядел он на вторую упряжку, выплывающую из-за мыска. Странно смотреть, как сани тащатся по камням, переваливаются через крутые валуны. По такому бездорожью лошадь и без упряжки прошла бы с трудом, а олени легко и ловко тянут нарты.
Остальные упряжки Иван Павлович просил не перегонять на берег – незачем полозья зря драть о камни, проще всем выйти на луговину за кустами и там устроиться по нартам.
Константин Кузьмич приставил ладони ко рту и крикнул по-хантыйски, чтоб оставили оленей на траве. Потом крикнул еще что-то.
От темных кустов отделились черные фигуры в гусях, спущенных до пят. Это пастухи вышли к реке. Они медленно плыли между камней. Закругленные капюшоны плавно переливались к плечам, широкие рукава струились вниз, непомерные полы скрадывали движение ног, поэтому фигуры двигались, а тяжелая одежда оставалась неподвижной.
Но даже и в этом удивительном одеянии, даже в сумраке Данилу можно узнать сразу. Он был выше всех, и капюшон его гуся был откинут на спину. В красноватом отсвете зари светилось его лицо, откованное из самородной меди. Здесь он хозяин, это его мир, его простор, его жилище. Привольем и ширью полнилась его осанка, поворот головы, движенье руки.
Они шли попрощаться с Константином Кузьмичом.
И вот опустел берег. Константин Кузьмич остался один около своей лодки. Теперь он не уходил в тундру. Стар стал. Теперь он только провожал... Заломив шапку на макушку, он прислушивался к голосам за кустами. А голоса все дальше и дальше уплывают. Вот совсем пропали, остался перезвон воды за спиной. Но Константин Кузьмич долго еще слушает – может, донесется чей-то голос... Тишина. Уехали.
Он прыгает в лодку и гребет. И оттого, что грести легко, ему становится грустно.
На нарты Зосимы попросился Петя. Сел, свесил ноги, как с телеги, поставил каблуки на полоз.
Пока ехали по камням, Зосима бежал рядом.
– Э-э-э, нога поберегай! Нога не так ставил! – крикнул он.
Петя поджал ноги под сиденье.
– Ай, ай, не так... – засмеялся Зосима и остановил упряжку.
– Слезай. Гляди, как нада.
Сел на нарты верхом, поставил ступни на полозья.
– Так нада.
Потом сел, вытянув одну ногу на передок, а вторую поставил на полоз.
– Так нада.
Потом обе ноги протянул на передок.
– Так нада. Так ехай. Так нога хорошо будет.
Петя вытянул ноги, уцепился руками за сиденье. Зосима тронул упряжку. Олени побежали, не разбирая камней. Нарты стало валять по валунам, и у Пети сразу заныли от напряжения руки: при вытянутых ногах на них он только и опирался. Иногда полоз наскакивал на большой камень, нарты резко кренились, и Петя удерживался лишь чудом. Пока миновали прибрежную полосу и подъехали к кустам, Петю в жар бросило – точно в шубе занимался на брусьях.
За кустами – заросшая травой дорожка, и по ней вытянулся весь аргиш. Зосима выскочил со своей упряжкой вперед и хотел гнать, но Рогов его удержал, подошел посмотреть, как сидит Петя. Тот не смог держать обе ноги на передке, – одну поставил на полоз. Рогов нагнулся, посмотрел и присвистнул.
– Э, дорогой, так нельзя. У тебя носок сошел с полоза внутрь. Видишь? Попадется на пути кочка, зацепишь, и ногу под нарты заломит. И наружу носок нельзя выставлять – кустами схватит – вывернет. Держи всю ступню по полозу – полоз все подминает, и нога в безопасности. Главное, брат, ноги береги, тут этим не шутят. Понял? Ну, пошел, – кивнул Рогов Зосиме.
«...Это в третьей бригаде, кажется, пастух оплошал. И ведь не пьян был, не болен. Заломило на камнях ногу – всю измочалило. Полгода пролежал в больнице. Поправиться поправился, но сколько перестрадал, перемучился. Как его, беднягу, из тундры тащили до поселка... Шины накладывал... Новокаин еще, на счастье, нашелся... И шприц удалось прокипятить... Парень только скрипел зубами. Крепкий парень. Случись такое с Петей – на всю жизнь останется страх к тундре. А новые люди тут нужны, и пугать с самого начала нельзя, особенно молодых. Пусть попривыкнет...» – так думал Рогов.
Зосима тронул оленей, побежал рядом и с разбегу завалился на нарты. По мокрой от росы луговине полозья скользили легко и мягко.
– Ш-ш-ш-ш, – тихонько шипел Зосима, подбадривая оленей и щекоча их хореем между ног.
Олени набавляли ход, а Зосима все шипел, постепенно повышая голос почти до крика:
– Кщ-кщ-кщ-щ-щ-щ-щы-ы-ыи!
Нарты вырвались в узкую щель между зарослями. Это и есть ворга. По ней свободно могли бежать лишь три оленя из пяти, собранных в упряжку. Для вожака слева и молодого оленя справа места на дороге не было. Они бросались грудью на кусты, подминали их под себя, ломали и перескакивали через стволы. Иногда, устав, они пытались протиснуться вперед, на свободное пространство, но упряжь не пускала, и олени продолжали свой почти невероятный бег по зарослям.
Петю раза два так ударило по ноге упругими кустами, что он убрал ногу с полоза. Он совсем сжался на нартах – их бросало и кренило из стороны в сторону. Да, ворга – это совсем не то, что дорога... Какая ж это дорога...
На пути высокая кочка. Нарты встали совсем боком, Зосима спрыгнул, а Петя почувствовал, что летит в кусты. Но едва он это почувствовал, как нарты уже выправились и Зосима снова сидел рядом.
И еще Петю все удивляло пыхтенье паровоза, доносившееся откуда-то издали. Поглощенный одной заботой – не упасть, увернуться от свистящих веток, он ничего не замечал, только это пыхтенье слышал. Когда ж немного попривык и внимательно присмотрелся к оленям, увидел, как из ноздрей их вырываются крутые клубы пара, круглящиеся в холодном воздухе. Быки работали, как машины – дыхание ни разу не сбилось с одного ритма – точно пять поршней выбрасывали по очереди отработанный пар.
Зосима чутко и спокойно следил за их работой. Петя увидел его лицо и удивился: такое спокойствие бывает у возницы, когда лошадь бредет по сонному проселку.
За спиной тоже слышалось паровозное пыхтенье; теперь Петя знал – это упряжка, бегущая следом. Не знал он только, что на ней Рогов. Не знал и того, что Рогов с беспокойством посматривает, верно ли Петя держит ноги. Иван Павлович забыл предупредить Зосиму, чтоб не слишком гнал, и теперь не без опаски вглядывался вперед.
А в остальном Рогов был спокоен. Радостно, незамутненно спокоен. Он уже придышался к воздуху тундры, присмотрелся к простору, и теперь если где-то уголком сознания вспоминалась вдруг комната министерства, канцелярская повседневность, то казалась чем-то нереальным, нелепым и невозможным.
Реальны были олени, ворга, тяжелый хорей и поводок сбруи. Да, хорей стал тяжел. Рогов пытался уверить себя, что тяжел он с непривычки, но сам этим увереньям уже не верил. Хотя мысль о старости не тревожила его, не нарушала радости и спокойствия. Он здесь, он делает свое дело, и не все ли равно – тяжел хорей или легок. Если тяжел – значит, дело делать тяжелей. Только и всего. Но ведь дело остается, и оно делается. Вот для Пети хорей не тяжел, да только он его и держать не умеет. Уменье всегда тяжело, и чем дольше живешь, тем больше уменья и тем оно тяжелей.
Иван Павлович вспомнил Чукотку, Индигирку, Оленек, вспомнил Таймыр, Ямал, вспомнил Норвегию... Господи, сколько же всего было! Неужели все это было с ним? И мелькают отрывочно в памяти вспышки прошлого.
Где-то пурговал – двое суток пролежал под сугробом в «куропаткином чуме», как тут говорят. Закутался в малицу, прижался к оленям и замер, и двое суток ушли из жизни, чтоб сохранилась жизнь.
Где-то кололи вакцину молодняку. Сотни уколов – немеет правая рука, и большой палец уже не чувствует шприца. И перед глазами мертвый чум и Савельев, который мечтал об этой вакцине...
Как-то под Новый год привез мандаринов. Вез за пазухой в самолете, пешком нес, на нартах. Довез до чумов, не заморозив, отдал ребятишкам, а они стали кидаться этими мандаринами, как мячиками – не знали, что за штука...
А тот случай, когда позвали на стойбище, где бешеный волк покусал людей... Пастух рассказывал и плакал. Там жили его родственники; волк забрался в чум, где сидела старуха с внуком, набросился на ребенка и так покусал, что мальчишка упал почти замертво. Бабушка хотела его отбить, тогда волк кинулся на нее. Она была в совике[12]12
Совик – меховая одежда.
[Закрыть]. Села на корточки, уткнулась лицом в колени и закрыла голову руками. Волк погрыз ей затылок и руки. Может, и больше ее поранил бы, да тут вошел сын, отец мальчика; бросился на зверя с ножом, а волк совсем обезумел – ничего не боялся – исполосовал всю одежду, искусал где только мог. Все перевернули в чуме, костер погасили, когда катались в схватке; в дыму, в темноте боролись. И человек одолел, но он был не жильцом уже на этом свете.
Когда приехал Рогов, прошло несколько дней – мальчик умер, сын старухи заболел и страшно мучился: в жутких приступах бешенства он раздирал и ломал все, что попадало под руку. Его вязали, но он рвал ременные арканы, которые удерживали оленя на бегу – такая сила в нем появилась.
Мать тоже болела и сокрушалась, что нет шамана – выгнать злых духов.
Иван Павлович еще по рассказу пастуха-родственника определил бешенство, но сыворотки не оказалось. И тогда же, прежде чем ехать в чум, он вызвал по радио вертолет с врачами и сывороткой. А была пурга... Когда прибыл вертолет, все было кончено, и сыворотка не понадобилась.
Рогов проводил врачей в чум, где под пологом лежали умершие – старуха, сын и внук. У входа валялся волк. Двадцать ножевых ран насчитали на нем.
А потом эта обычная формальность... Иван Павлович не хотел вспоминать, но память сама с подробностями повторила, как отсекали головы умершим и волку и как пастух-родственник сам вызвался отнести до вертолета мешок с головами старухи, ее внука и сына и головой волка, завернутой в брезент... Так положено. Головы отправили на исследование. Конечно же, у всех в мозгу нашли тельца Негри. Бешенство, конечно, – это сразу было понятно.
И еще вспомнились почему-то те шестьдесят зимних дней на Ямале... Тальника не было совсем, чум стоял не топленный – даже чай не на чем вскипятить. Приходили с работы, строгали на доске заледеневшее мясо и ели обжигающие рот лепестки. Лезли под индевелый полог, забирались в промерзшие мешки, согревались своим теплом, спали без снов. Утром и в обед опять строганина из мерзлого сырого мяса и опять работа в стадах. Тотда мечталось о кружке горячего чая. Больше ни о чем, даже о теплом чуме не мечталось – только о чае.
И еще вспомнился апрель. В каком же году?.. Апрель светлый, с пригревающим солнцем. И синий след нарт на снегу. И вдруг вдали среди кустов показались олени – штук десять. Здесь не могло быть оленей. В европейской части тундры прошла эпидемия ящура; вдоль Уральского хребта стояли кордоны, не пропускавшие оленей в азиатскую часть. Но если олени пробрались через кордон – их надо уничтожить сразу, пока не наделали беды, не разнесли заразу. Рогов вскинул карабин и выстрелил. Олень, в которого он целился, не шевельнулся. Выстрелил еще и еще – олени стояли как вкопанные. Подъехали ближе. Выстрелил почти в упор – олени не шевельнулись. В этом было что-то от мистики. Соскочил, подбежал к стаду, сгоряча ударил прикладом ближнего хора. Приклад пропорол шкуру и вошел в пустоту... Только здесь Рогов рассмотрел, что кругом трупы – они держались на кустах. Видимо, обессиленные болезнью животные брели по зарослям и умирали стоя, упругие ветки держали их, ветер и мороз превращали их в чучела, вымораживая и выдувая плоть.
Что за невеселые воспоминания сегодня...
Рогов положил хорей на нарты, распрямил затекшую руку. Олени шли хорошо. Правда, упряжка Зосимы бежала еще лучше. Теперь она показывалась лишь на мгновенье, когда ворга вытягивалась в прямой коридор среди зарослей. Иван Павлович всматривался и видел, что Петя держится молодцом. И это радовало его.
Петя приноровился правой ногой отстранять распрямляющиеся кусты, со свистом проносившиеся мимо. Головка сапога теперь сплошь покрыта ошметками коры и прилипшими листьями. Правый рукав штурмовки до плеча в перетертой зелени. Потом сквозь зелень стал проступать еще какой-то бурый цвет. Сначала Петя не обратил на него внимания, да и некогда рассматривать – знай увертывайся от хлыстов тальника. Но когда упряжка помчалась по длинной луже, затопившей воргу, и из-под копыт в лицо полетели комья грязи, Петя, загородившись рукавом, увидел на нем свежие следы крови. Да, вся рука до плеча была в крови, и на груди штурмовка забрызгана кровью.
Петя осмотрел кисть, провел рукой по лицу – нигде ни царапины... Э, да это ж олень пристяжной ранен! Петя показал Зосиме кровь, тот засмеялся и сказал, что это пустяки – олень ободрал молодые рога об острые ветки и теперь мажет кусты, а с них кровь брызжет на рукав. Петя пожалел оленя и сказал, что рог надо забинтовать, Зосима тут и вовсе рассмеялся.
Постепенно заросли начали редеть. Хлестнули последние кусты, и упряжка вырвалась на широкое болото, заросшее тощей синеватой осокой с пятнами желто-рыжего мха. Посреди болота озерко.
Олени, не сбавляя хода, бросились вперед, почти до колена проваливаясь в густую жижу. В Петиной памяти поплыли страшные картины из фильмов, где трясина засасывала людей.
А Зосима вздохнул с облегчением – кончились заросли, теперь олешкам полегче.
Из-под копыт летят брызги и комья сырого мха. Петя смотрит на полоз и видит, что он даже не залит водой – нарты легко скользят по болотной подушке. И все-таки лучше бы Зосима обогнул это место...
Зосима же правит прямо на озерко, так и норовит в самую хлябь. Вот прошуршала под полозом щетка осоки, и нарты скользнули в воду. Олени теперь бегут в веере брызг. Петя сжался, ожидая, когда вода поглотит нарты...
И тут Зосима остановил упряжку. Так и остановил посреди озера, около одиноко торчащего стебля куги. Остановил, соскочил с нарт – вода не доставала ему до колена – принялся осматривать сбрую. Олени бесшумно пили коричневатый болотный настой.
Сзади слышалось хлюпанье и плеск – на болото выходили остальные упряжки; пастухи и ветеринары негромко перекликались, спокойно, по-домашнему переговаривались.
