Текст книги "Неждана (СИ)"
Автор книги: Ника Родникова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 27 страниц)
Глава 21 Прозор ведет следствие
До чего ж погано было на душе у Прозора с самого утра.
Когда он поступал на службу к князю, да потратил два года на то, чтобы собрать в своих руках главные ниточки власти в терему да во всем Граде, не думал он, что придется заниматься такими грязными делами.
Угрожать девчонке-сироте под улюлюканье дремучей суеверной толпы… Нашел с кем тягаться, Прозорушка. Даже в зеркало на морду свою смотреть мерзопакостно.
В приворотные свистульки Прозор ни разу не верил, а вовлекся во всю эту историю из-за дурака Колобуда, который пузо своей дочки прикрыть старался. Да, сам тоже хорош – меньше пить с Колобудом и Рагозой надо было, – ужО и бунт увидал в тех свистках, и толпу, что с вилами на княжий двор попрет… Да, и власти захотел над именами, в бересту писанными, – чего уж там.
Боги они завсегда за такое наказывают – Прозор то знал, поэтому старался жить по совести, насколько то возможно в княжьем терему да при власти.
Думал он, что там в Поспелке на самом деле колдушка завелась, морочит честному люду голову, втридорога продает свистульки, на обмане дураков подымается. Такую не жаль было и не плаху свезти, обогащение несправедливое пресечь. Кому в этом княжестве богатеть – то ему, Прозору, решать.
Заместо ведьмы на костяной ноге девчонка малая оказалась. А ведь сказывал Ванька – не поверили.
Донесли Прозору опосля уж, что мачеха падчерку заставляла те свистульки лепить, мачеха слухи об их приворотной силе распускала… А он? Хороши же они с Рагозой… А на Колобуда бы и вовсе зенки не глядели. Теперь точно придется сыскать ему Звонило, пусть всю жизнь с таким затем мучается.
Прозор глянул на сизую рубашонку в бурых пятнах – в лесу близ Поспелки нашли, на кусту у ручья тряпица висела. Неужели, правда, медведица девку заломала? Ни за что– ни про что пропала сиротская душа, из-за него, Прозора, такой сволочи.
Что-то не давало все-таки покоя. Уж послушать малиновых, так подле Поспелки посреди зимы ручей вскипел, затопило пол-леса, потому и погоня ни с чем обратно воротилась.
Следы медведя приметили поодаль, не там, где тряпицу на ивовом кусту нашли, зато такие те следы… Коли слушать этих лентяев, так там просто медведь-великан прошел. Видать, меды хмельные в Поспелке на такой траве варят, что потом и лед кипит, и рыкарь выше елок мерещится…
А все ж таки, запутанная история вышла – кругом обманки…
Рубашка сизая как-то странно порвана – как ножом ровно резали, а не зверь когтями драл. Да, и пятна бурые – на кровь похоже, да, может, и не она. Много уж Прозор кровушки людской повидал, привык даже, присмотрелся – знает, как выглядит.
– А что не провинился ли кто вчера али сегодня? – строго спросил Прозор у предводителя факельщиков Своерада.
– Как есть провинился! – завопил тот. – Ночью в Поспелке Хвощ свой факел об земь бросил и убежал вместе с ярмарочным людом.
– И где этот Хвощ нонче? – недобро спросил Прозор.
– Под замком в амбаре сидит! – снова заорал Своерад.
Прозор молча оторвал от Нежданкиной рубахи длинную полосу.
– Дай Хвощу в зубы разок-другой для ума просветления, – строго велел он главному факельщику. – Как юшка пойдет, рожу ему тряпицей утри, да мне вертай энтот лоскут. Понятно?
– Будет сделано! – выкрикнул Своерад и побежал выполнять указание.
Прозор его окликнул:
– До смерти не зашиби. Факельщиков и так в терему не хватать.
Потом еще одна умная мысля пришла в большую башку Прозора. Велел прачку главную к себе в хоромы кликать.
Когда прибежала баба Сухотка, он предъявил ей две сизых тряпицы, обе в бурых пятнах и подтеках.
– Могешь определить, чем обляпали? – строго спросил он.
Сухотка даже не стала брать в руки грязные лоскуты.
– Чего ж не могу, – хмуро ответила она, – мОжу. То свекла засохла – не отстирать уж, два дня пятну, а то юшка свежая, энту еще можно выполоскать.
– Точно? – строго спросил Прозор.
– Чай, пятнадцать годов княжьи порты и рубахи стираю, – разобиделась Сухотка от такого недоверия.
– Ручаешься? – все-таки переспросил Прозор.
Она молча подняла руки, оборотила ладони тыльной стороной и Прозору под зенки подставила – показала состиранные костяшки.
Да, он и сам видел, что Сухотка дело знает. Аж от сердца отлегло – видать, убегла девчонка, спаслась. Ну, и хорошо, ну, и ладно, – не взял, значит, такой грех на душу. Не шарахнет пока его Перун молнией в темечко.
А тут как раз доложили, что и Каллистрата у переправы сыскали да вора споймали.
«Есть все ж таки справедливость какая на этом свете,» – подумал Прозор и поспешил на конюшню.
Глава 22 Снова в «Хохотушке», или Как стать скоморохом
Когда затемно Нежданка снова соскочила с чужих саней у ворот трактира, она уже придумала новый план.
– Дяденька, дяденька, – дергал бойкий мальчишка мужика на воротах. – Меня мамка послала тятьку сыскать. Можно я зайду посмотрю, не спит ли он где под лавкой, окаянный?
– Не положено дитев одних пущать, – пробасил мужик с фонарем. – Путь мамка сама приходит.
– Да, мне уже пятнадцать годков, дяденька, – Нежданка вживалась в роль. – Это я с виду только такой тощий да щуплый, а мне уж невесту скоро подыскивать будут.
– Невесту, – хмыкнул сторож. – У тебя ж самого молоко на губах не обсохло, куды тебе невесту?
– Да, не сейчас, летом, в самом конце, – заверил мальчишка. – Я к тому времени еще подрасту.
Пацан смешно задрал вверх подбородок, стараясь казаться повыше.
Мужик с фонарем хмыкнул.
Мальчишка снова затараторил:
– А мамка не может прийтить, у нее Прекраса-сестренка моя на сиське висит, осенью народилась. А так семеро нас у мамки с тятькой, я старшОй.
– Ладно, иди уж, чего, – заворчал мужик. – СтаршОй… Обидит какая рожа пьяная – на себя пеняй, мне не жалуйся.
Сначала Нежданка хотела бежать по Ванькиным следам до самого княжеского терема, разыскать там Прозора – главного надо всеми малиновыми людьми с золотыми пуговицами, и в ноги ему упасть, молить о пощаде для лучшего друга.
Потом она вспомнила, что ее саму тоже ищут. Вот же дубина стоеросовая – надо ж было такое запамятовать! Хороша заступница! Да за дружбу с ней только Ваньку на плаху, поди, отправят.
Тогда вроде уже решила вертаться взад, обратно в Поспелку, все Надее рассказать, уж она что-нибудь придумает. А что придумает? Как матери такую весть принести про сына любимого? Да, и как вертаться-то? Ищут же ее саму. Поди, вокруг родной деревни больше всего и ищут.
В Медовары к тетке Любаве на перекладных отправиться? Дык как можно самой схорониться, когда Ванька из-за нее, козы холмогорской, и пострадал. Не кинулся бы он ее, Нежданку спасать, не поехал бы к переправе, коня золотого со двора у князя не свел, так и служил бы конюхом при тереме еще двести лет, приезжал бы в Поспелку к матери с гостинчиками. А теперича?
Ах, как бы можно было в Град попасть да в терем пробраться, все про Ваньку разузнать, но так, чтобы ее саму, Нежданку никто не видел. Может, сходить к ведьме какой зелья попросить для невидимости? Да, не бывает, поди ж, такого…Только в сказках встречается. Мож, рожу сажей перемазать, чтоб не узнал никто?
И тут… И тут она вспомнила про скоморохов, которые пляшут, прикрывая лица кожаными масками. И чем больше она об этом думала, тем больше ей нравилось такое решение. Войти в Град с трещоткой на шее, в костюме скомороха да в колпаке, звенеть бубенцами на рукавах, плясать на площади лягушкой. А потом уж и разузнать как-нибудь, что с Ванькой… Там и придумать, как помочь, авось, получится.
Только бы не разминуться со скоморохами, только бы приглянуться им, упросить, чтоб с собой взяли…
Несчастный медведь был по-прежнему привязан на дворе трактира. Уф…Успела…Не ушли они без нее.
Еще утром, наблюдая из стога сена за плясками, Неждана поняла, кто у скоморохов за главного. Не тот, кто самый сильный, и не самый толстый, и не тот, кто громче всех кричит, и даже не тот, кто самый длинный и с медведем управляется, а вон тот приземистый мужичок с козлиной бороденкой в огневом костюме с синими горохами. Скажет тихим голосом, и все его слушаются.
Сидел сейчас огневой в самом углу трактира, уху хлебал. К нему Нежданка и потопала.
– Дяденька, дяденька! – довольно бойко начала она.
Говорить Нежданка старалась побыстрее, чтоб ее успели выслушать.
– А вот, коли мальчишка какой, на меня схожий, хочет в скоморохи податься, что ему делать надобно? – выпалила она первый вопрос на одном дыхании.
Огневой посмотрел на нее молча, достал из плошки рыбью башку и начал ее обсасывать.
Нежданка вперлась в него своими ледяными зенками, не отступает.
– Сказал бы я тому мальчонке, чтоб домой вертался, велел батьке взять его за ноги, перевернуть вниз башкой, потрясти хорошенько, чтобы вся дурь зараз из головы и вылетела, – наконец, ответил главный из скоморохов.
– А коли нет тятеньки? Утоп он в колодце давно, тогда как? – Нежданка продолжала напирать.
Даже не знала она, откуда слова про колодец у нее с языка сорвались. Может, правда, казалось ей всегда, что Влас тонет – постепенно, уходит на глубину, затягивает его зеленая болотная водица, только никто того не замечает. Ну, кроме нее, Нежданки.
– Тады надо к мамке бечь, просить ее чтоб хворостину покрепче взяла, да чуть пониже спины отходила, чтобы дурь, значит…Ну, ты дальше уже знаешь, – ответил дядька и продолжил смаковать рыбью голову.
– А ежели мамка давно померла? – гнула свое Неждана.
Огневой выловил из тарелки и сожрал за раз целую вареную луковицу. Бэээ. Потом ответил:
– Если мамка померла – плохо.
Вздохнул тяжко, и мальчонка в козликовой шубейке повторил этот вздох. Получилось, может, и погорше, чем у огневого.
– Тогда к старшим братьям надо идтить, чтобы они заместо отца с мамкой уму-разуму научили, – уже добрее ответил скоморох.
И на это тоже у Нежданки нашелся ответ:
– А коли братья оба в дружину княжескую подались? А сестра замуж вышла да за реку уехала, своих детишек нарожала? И дедусь старый помер…
В глазах Нежданки навернулись крупные слезы. Обернулась она к огневому, чтобы тот получше их рассмотрел, а потом резко по-мальчишечьи стерла за раз рукавом и снова заговорила твердым голосом:
– Вот, ежели совсем никого не осталось, тогда как?
Скоморох продолжал молча хлебать свою уху, Нежданка упрямо ждала ответа, но больше уж ни о чем не просила. Пусть он хоть до конца седмицы так молчит, пусть хоть всю рыбу в реке выхлебает, она все равно не отступится, дождется, что скажет.
Вместо ответа огневой снял со своей шеи трещотку и молча протянул Нежданке. Та крепко вцепилась в нее обеими руками. Дощечки сразу поехали в сторону, выдав легкий «трынь».
Главный скоморох поманил к себе другого кривляку в зеленом костюме с красными полосками. У того на шее тоже висела трещотка. Главный молча стянул ее, и так же молча отправил красно-зеленого восвояси доедать яичницу.
– Повторяй, – кивнул огневой Неждане.
«Тра-та-та-Та-ра-та-та,» – изобразил он на своей трещотке.
Куцо подстриженная головка склонилась на бок, и вторая трещотка легко ответила: «Тра-та-та-Та-ра-та-та.»
– Еще, – велел огневой.
На этот раз задание было посложнее, но и с ним Нежданка справилась.
Скоморох посмотрел с интересом. Дал новое испытание. Мальчонка повторил все в точности.
– На дуде смогешь? – спросил огневой.
Нежданка кивнула. Уж чего-чего, а выдувать мелодии она умела.
– Медведя боишься? – спросил скоморох.
– Могу погладить пойти, – решительно ответила она. – Надо?
– Медведя без Жердяя не трожь – это первое правило. Усек?
Нежданка закивала изо всех сил.
– Ладно, с нами в Град пойдешь, а там посмотрим, – зевнул огневой. – Спать иди ложись, завтра рано отправляемся.
«Получилось!» – как чугунок об чугунок громыхало у Нежданки внутри.
– Касатка, – позвал главный скоморох хозяйку, – проводи мальца в нашу комору, пусть поспит.
Глава 23. Ваньку – в амбар, Озару – барабан на шею!
– Дурак ты, Ваня! – грустно сказал Прозор. – Всю жизнь свою молодую – коту под хвост!
– Простите, «коту» или «коню»? – уточнил писарь.
– Пиши проще: «Казнить нельзя помиловать», завтра скажу, где запятую ставить, – отмахнулся Прозор.
– Так не придумали запятых ищо, – напомнил писарь.
– Галочкой помечу, что выбрал, – мрачно поправился Прозор. – При княжьем человеке не умчничай, а то нечем будет.
Сам-то Прозорушка видел далеко вперед, даже такую мелочевку как запятые, что через пятьсот лет появятся, ужо усмотрел.
Нравился ему этот конюх, несмотря ни на что. Вона ухи свои отморозил, шапку продал, а овса Каллистрату купил. И ведь как ему руки не крутили, как ребра палками не пересчитывали, так и не сказал, почто коня свел, кого у переправы ждал.
«Что ж за муха доброты посреди зимы меня укусила? – сам у себя вопрошал княжий человек. – Мож, сглазил кто?»
Писарь терпеливо смотрел и ждал, когда бурлящий котелок мыслей Прозора хоть что-нибудь да выплеснет наружу, хоть полчерпака решений каких. Тогда уж будет что занести в бересту.
«По два раза на дню виноватых прощать – этак и княжество развалить можно!» – снова подумал Прозор.
Нахмурился.
«Власть и порядок на строгости, справедливости и силе держатся,» – напомнил он себе.
– Осмелюсь предложить слово «зиждется», – робко вставил писарь и покрутил у себя в ухе кончиком гусиного пера.
– Энто я вслух подумал, или ты так себе ухи перьями прочистил, что ужо мысли мои слышишь? – завернул Прозор.
Писарь отвесил от удивления челюсть, да быстро обратно подтянул, чтоб духу лукового не учуяли, зуб гнилой не разглядели.
Прозор велел позвать Своерада.
– Хвоща из амбара выпущай да на главные городские ворота ставь до конца зимы, – отдавал он первое распоряжение. – Чтоб я его разбитую рожу в терему не видел, княгиня того не любит.
– Будет сделано! – как обычно, во всю глотку гаркнул Своерад.
– Постой! – снова с полпути воротил его Прозор. – Забыл ты кое-что прихватить – Ваньку вон в амбар запри до завтрева.
– Будет сделано! – еще громче заорал тот и толкнул конюха на выход.
– Еще погодь, – велел Прозор.
Взял он чистое гусиное перо и задумчиво покрути им у себя в ухе, как давеча писарь делал. Внимательно посмотрел на Ваньку, потом отбросил перо в угол.
– Не, не работает, – грустно признал Прозор. – А хотел бы я знать, какие у тебя, Ванька, думки в башке вьются. Как это только догадаться можно было Каллистрата с княжьего двора свести?
– Мне записать в бересту? – уточнил писарь.
– Как звать? – Прозор перевел усталый взгляд на писаря.
– Ожега, – напомнил тот.
– Вот, кабы ты сам на свои вопросы отвечал, цены б тебе не было, Ожега, – вздохнул Прозор. – Берез в княжестве довольно. Пиши, родимый! Меня только не вопрошай.
Своерад погнал Ваньку в сторону амбара.
«Чудно приладились перьями в ушах крутить, – подумал Прозор. – Щекотно же.»
Посмотрел он на беспорядок у писаря на столе.
«Пишут-то – вона палочками точеными, острием по бересте скребут… И почто тогда полный терем перьев натащили? Что за дурна привычка?» – подумал Прозор.
Дорога до Града заняла у скоморохов полдня. Ехали на санях, но все девять кривляк разом в сани не помещались, поэтому сидели по очереди, остальные бежали за санями следом. Ну, как бежали? Репетировали – плясали, частушки новые разучивали, на трещотках играли да в бубны били, чтобы складно хором получалось. Дудки из котомок доставать поостереглись.
У Нежданы все неплохо выходило, особенно музЫки разные. Кроме трещоток и бубнов, был у скоморохов один большой барабан на всех. Бежать с барабаном по снегу за санями было тяжеловато, поэтому барабан постоянно доставался новенькому Озару.
Мальчонка ни на что не жаловался, упрямо стучал в барабаний бок меховой колотушкой и звонко выкрикивал частушки, как было велено.
Слова запоминал тоже быстро, на лету схватывал. Не выходило пока одно – лягухой плясать.
– Представь, что у тебя к коленкам и к локоткам веревочки привязаны, – снизошел до объяснений огневой в синий горох.
Кстати, звали старшего скомороха Балуй. Унылый брат его Небалуй в черно-белом костюме с помпонами оказался на редкость нескладным мужиком. Ему даже бубенцы с рукавов спороли, потому что он вечно все делал невпопад. Одно дело – тихо плясать не в такт, другое – не в такт звенеть бубенцами при честном народе.
«До чего ж эти две первые буквицы в начале имени на характер и судьбу влияют,» – первый раз подумалось Нежданке.
Она даже предположить не могла поначалу, что Балуй и Небалуй – родные братья. Балуй – крепкий, уверенный в себе мужик, росточку невысокого, лицом неказист, а дерзости в нем и смелости лихой, – что в молодом быке напору. За все берется – хоть с бубном плясать, хоть петухом кричать, хоть на руках по площади ходить. Да, все у него ладится. Раскаленные головешки без рукавиц перекидывает, по восемь штук за раз могет в полет по кругу пустить, – да, кто ж этакое повторит? Так уж и получилось, что Балуй – для всех баб герой, везде, ему на шею от радости кидаются.
А Небалуй вроде и помоложе, постройнее будет, и лицом пригож, а все не так у него – по ярмарке идет, да на ровном месте спотыкается, слова в частушках путает да забывает, от медведя кругалями бегает – боится, а уж пляшет как нескладно, даже смотреть неловко.
Может, мамка его тоже, как ее, Нежданку, не любила? Или, как Сорока, ничего делать не дозволяла? «Гребешок не трогай, в чугунок не заглядывай, к кобыле не подходи»… Ему, поди, «Не балуй!» – с утра до вечера кричали.
«Надо будет выяснить, почему Балуй и Небалуй таки разные в одной семье уродились,» – поставила Нежданка себе зарубку на памяти.
Вздохнула.
«Вот, кабы меня мамка Жданкой назвала, какая б я сейчас стала?» – задала она себе такой сложный вопрос. И ответа опять спросить не у кого.
От скоморошьего бега по тракту барабан подскакивал на колдобинах и бил снизу в челюсть. Пришлось подбородок еще повыше задирать, по сравнению с тем, как привыкла уж.
– Так вот, представь, что тебя за те веревки от локотков и коленок попеременно вверх дергают, – продолжал Балуй обучение, – так и получится складно плясать.
В синем костюме с серебряными бубенцами да с красно-синим барабаном на плече Неждана впервые ступила в Княжий Град.
Когда проходили через главные ворота, стражники велели скоморохам снять маски, осмотрели котомки в поисках свистулек. Про дудуки распоряжений Прозор не давал – можно али нельзя вносить их за крепостную стену. Никто об том пока не знал. Решили изъять все погудки до выяснения.
Нежданка еще повыше подтянула барабан, чтобы за ним укрыться. Барабан загородил подбородок и нос, а на глаза она челку уронила. Колпак с бубенцами прикрывал неровно выхваченные овечьими ножницами волосья.
Факельщика, что дежурил на главных воротах, Неждана сразу признала – был он в Поспелке в ту страшную ночь, вместе со всем орал во дворе. Пламя тогда хорошо это рыло подсвечивало. И хотя у него сейчас припухли обе губы, фонарь под глазом синевой отливал, да нос разбит, все ж таки это был тот самый парень.
Увидели стражники, что скоморохи с медведем в город прутся, да побыстрее их и пропустили, не стали вглядываться и задерживать. Не ровен час, ослабит Жердяй чуть цепь свою, и медведь его куды хошь лапами когтистыми дотянется. А медведей теперь боялись пуще прежнего.
– Все ж таки где-то я ее видел… – задумчиво поделился со стражниками Хвощ.
– Кого? – загоготали те. – Медведицу?
О том, как бесславно Хвощ бросил свой факел и бежал, пытаясь затеряться в толпе, – ту историю все друг другу разов по десять пересказали, кажный что-нить от себя присочинил. В последнем, десятом варианте она звучала, что песня.
Хвощ побагровел и не стал боле с этими дураками беседы серьезные вести.
– Свищ, – окликнул его начальник стражи. – Среди скоморохов девок не бывает – эти паяцы спят вповалку вместе на постоялых дворах, вместе в баню ходят, костюмами меняются. Да, и какая девка позволит косы обстричь?
– Хвощ я, – буркнул факельщик и пошел следующему крестьянину у ворот в рожу светить.
Глава 24. Тетенька-королевишна, или Трактир «У Сивой кобылы»
Нежданка первый раз видела Княжий Град. Все казалось таким ярким, нарядным, шумным. А уж терем княжеский до чего хорош… Правда, резного крыльца, как у деда Василя, все одно – не сыскать. Да, всего остального тут было с лихвой да еще пол-ложечки.
А уж платья какие у девок богатых… Соромно смотреть даже – хруди навыкат, что яблоки на подносе лежат. Больше, чем по пол-яблока с каждой стороны видать. Так-то все остальное красиво, дорого, богато – шелка и бархаты, шитье золотое да оторочка меховая. Яхонты да смарагды блещут-переливаются. Кокошников не носят, волосья крутят в прически высокие. Нету на них Досады с овечьими ножницами.
Зима вроде, холодно, девка плащом бархатным снег метет, а грудь все одно – на показ выставлена. Простудится ж, дура божевольная.
Нежданка невольно крутила головой во все стороны. Вот оно, значит, где Ванька полгода прослужил. Ужо он тут насмотрелся красивого…
– Княжна Морица чудит, – загоготал Жердяй, что вел медведя.
Медведя обидно Гуляшом звали, – мол, гуляет постоянно на свежем воздухе. А то, что – на цепи ведут, так то – не учитывалось.
– Князь старшу дочку отсылал иноземной грамоте учиться за моря, – решил все понятно объяснить Балуй.
Не одна Нежданка горазда была шею от любопытства вывернуть. Свиря да Пересмяк тоже первый раз в Град попали.
– Так она верталась из-за морей и ну, давай, порядки новые устанавливать, продолжил огневой. – И на все вопросы родительские у ней один ответ – «так принято в Цвелизованных краях».
– А энто где? – уточнил Небалуй.
– Сразу за нашими заставами по границе начинается – откликнулся Урюпа. – Мне так на ярмарке мужик один сказывал, что ездил соболей торговать. Цветет там все да процветает, потому и «Цвелизация»…
– Был я на заставе одной, – вспомнил Жердяй. – Там цвело токмо болото. Полболота – по нашу сторону, полболота – уже ихнее, а цвело одинаково по всем краям да в серединке.
– Не могут с Морицей родители рОдные сладить – та еще финтифля, – снова посмеялся Балуй.
– Фля? – переспросила Нежданка.
Все дружно загоготали.
– Она и словей новых из-за моря навезла три сундука, даже «флю» вон энту, столько деревов зазря загубили – все по бересте убористыми буквицами процарапано, – доложил Телепень. – Соберет нонче в терему подружек своих и давай все хором урчать, что горло зверобоем полощут.
– А мне нравится – как кошечка мурчит, – мечтательно откликнулся молоденький Шульга. – А собой-то уж как хороша…
Балуй ударил в бубен прямо над его ухом, чтоб назад парень вертался, из грез своих о княжне Морице да на улицу Гнилая Кочерыжка.
За такими разговорами дошли скоморохи до постоялого двора на самой окраине Града. Трактир назывался «У Сивой кобылы». Балуй велел дверью на входе громко не хлопать, чтобы подкова со стены не грохнулась, по башке не припечатала. У ней там гвоздик один выпадал постоянно.
– А почто подкова над дверью висит? – удивленно спросила Неждана.
– На счастье, известное дело, – прокряхтел Урюпа.
Долговязая, еще молодая, хозяйка трактира Ванда была обряжена по последней заморской моде. Токмо у нее вместо яблочек наливных на подносе какие-то два оладушка примостились. Само бархатное платье цвета корицы было обляпано репой по правому боку, да облито ухой – по левому, воняло рыбой. Но, коли ноздрю зажать, так можно любоваться.
– Балуй, дорогуша, как я рада! – завопила Ванда, лишь завидев скомороха. – Здравия тебе и долголетия!
– И тебе, королевишна, не хворать, – хмыкнул огневой.
Не успел Балуй посторониться, как Ванда обняла его обеими руками, к себе прижала, что в плен взяла. Уткнулся он носом аккурат в оладушки, потому как росточком не вышел, на цельную башку пониже Ванды будет.
– Небалуй, Жердяй, Телепень, приветики, – помахала Ванда тремя пальчиками вошедшим, старшего скомороха из объятий не выпускаючи.
В конце концов, огневой облапил ее ручищами да от себя кое-как отлепил, не без усилия.
– Свиря, Урюпа, Шульга, Пересмяк, – Ванда тыкала пальчиком, указывая по очереди на скоморохов, и радовалась от того, что верно угадывает имена.
Даже в ладоши хлопала.
– Какой мальчик хорошенький! Да, с барабаном! – от души рассмеялась она, заметив новенького в синем костюме с серебряными бубенцами. – Тебя как звать, ясноглазый?
– Озаром, тетенька, – постарался позвонче крикнуть парнишка.
Тут же от Балуя прилетела затрещина.
– За что? – засопел младший скоморох.
– За «тетеньку», – прошептал ему на ухо Пересмяк.
– А давайте я вас всех шоколадом угощу? – хитро сверкнув глазищами, предложила Ванда.
– Энто че? Щи али каша? – решил уточнить Урюпа.
– «Энто», – передразнив скомороха, ответила Ванда, – похоже на взвар, напиток заморский для сугреву, да только он – совсем другое!
– Тоже с Цвелизованных земель? – догадался Жердяй.
– Как в воду глядишь, соколик! – обворожительно улыбнулась хозяйка.
После ужина, когда Небалуй, Телепень, Урюпа, Пересмяк и Шульга повалились спать в каморе на втором этаже, Жердяй возился с Гуляшом на дворе, а Балуй со Свирей ушли в княжий терем договариваться о выступлениях, да насчет погудок выведывать, Озар набрался храбрости и попросил у Ванды еще одну кружечку шоколадового напитка.
Она с радостью откликнулась, добавила мальчонке еще молока и присела рядом поболтать.
– А что, правду говорят, что в княжьем терему есть конь золотой, жар-птицей горит? – начал издалека Озар.
– Правда-правда, – закивала головой Ванда.
– А вот как бы на него посмотреть, хоть одним глазком? – склонил на бок головку скоморошек и звякнул бубенцами на колпаке.
– Завтра конюха молодого казнить будут, что того коня свел, вот и посмотришь, – погрустнев, ответила Ванда.
Она вытерла мальчишке шоколадные усы своими нежными пальчиками.
У Нежданки все внутри похолодело, как будто она весь вечер не горячий шоколад хлебала, а сосульки с крыши грызет.
– Вы же, поди, будете выступать на площади перед теремом, народ на казнь созывать, вот и увидишь, – пояснила Ванда. – Конюх лопоухий попросил желание его последнее исполнить – дать с коньком попрощаться, так Прозор не отказал. Приведут Ваньке коня золотого в последний раз обняться.
Озар зашмыгал носом.
– А коли конюх убежит из тюрьмы, то казни же не будет? – зачем-то спросил мальчишка.
– Да, как он убежит? – еще грустнее улыбнулась Ванда. – Его в амбаре при княжьем тереме взаперти держат, человек десять, поди, одного стерегут.
Расхотелось мальчишке совсем шоколад допивать. Снова носом шмыгнул, кружку от себя отодвинул, поблагодарил:
– Спасибо, тетенька.
Опомнился и добавил:
– Королевишна!
